Хрустальные слёзы

— Афифе, отведи шехзаде на занятия, — отдала я распоряжение своей верной служанке, поправляя край платья и наблюдая, как Мустафа, уже одетый в аккуратное тёмно-синее одеяние, нетерпеливо переминается с ноги на ногу. — По пути зайдите за Разие-султан. Учителя их уже ждут, не нужно заставлять почтенных людей ждать. — Да, госпожа моя, — Афифе поклонилась, а затем повернулась к Мустафе с той особенной, мягкой улыбкой, которая появлялась на её лице только рядом с ним. — Шехзаде, идёмте со мной. Сегодня ваш первый день учёбы — нужно показать учителям, какой вы воспитанный и умный мальчик. Мустафа, сиявший от счастья, шустро подбежал к ней, схватил за руку и уже через мгновение был готов к выходу. Его нетерпение было таким искренним, таким детским, что я невольно улыбнулась. — До свидания, матушка, — сказал он, обернувшись на пороге, и в его глазах горел тот самый огонь, который я видела у Сулеймана, когда он говорил о великих свершениях. — Я буду очень внимательно слушать учителей. Я запомню всё, что они скажут. Честное слово. — Пусть твой день будет удачным, мой лев, — я улыбнулась ласково, подошла к нему, поправила воротник — хотя он сидел безупречно, — и поцеловала в макушку. — Пусть Аллах дарует тебе мудрости и терпения. Учиться нелегко, но ты справишься. Я в тебя верю. Мустафа кивнул, гордо вскинул голову и вышел из покоев в сопровождении Афифе. Я смотрела им вслед, пока дверь не закрылась, и чувствовала, как сердце наполняется смешанными чувствами — гордостью и лёгкой, щемящей грустью. Растёт мой мальчик, — подумала я. — Совсем скоро он станет взрослым, и я буду вспоминать эти дни как самое счастливое время в своей жизни. --- Утром мы с сыном уже успели позавтракать — наскоро, потому что Мустафа так торопился на уроки, что едва притронулся к еде, — и привести себя в порядок. Сегодня я планировала навестить Хатидже-султан — мне было чем её обрадовать, и я предвкушала эту встречу с нетерпением. — Айла-хатун, — позвала я свою младшую служанку, молодую девушку с круглым лицом и вечно растерянными глазами, которая только начинала постигать тонкости гаремной службы, — узнай у Хатидже-султан, составит ли она мне компанию во время прогулки в саду. Передай, что я буду ждать её у фонтана через час. — Как прикажете, госпожа, — Айла поклонилась, путаясь в подоле своего платья, и вышла из комнаты, оставив меня одну. Я осталась наедине с собой — и с мыслями, которые не давали покоя уже несколько дней. --- Наша жизнь стала спокойной и размеренной — почти уютной, почти счастливой. И это спокойствие, эта размеренность не давали мне покоя. Я чувствовала — кожей, нутром, каждой клеточкой своего тела, — что что-то должно произойти. Я не верю в спокойную жизнь во дворце. Слишком много лет я провела в гареме, слишком много видела интриг, падений и взлётов, чтобы обманываться этой кажущейся идиллией. Тишина перед бурей всегда обманчива. И буря обязательно грянет. Главным для меня было достойно воспитывать сына — будущего султана, надежду династии, — и сохранять первенство среди женщин Сулеймана. И дальше. И всегда. Я не собиралась сдавать позиции, даже если для этого придётся бороться — тихо, умно, без лишнего шума. Я не думаю, что надолго останусь единственной. С моей беременностью вход в покои повелителя для меня закрыт — таков закон, таков порядок, и даже Сулейман, при всей его любви ко мне, не может нарушать его слишком часто. Это значит, что у других появится шанс. Одна рабыня в гареме серьёзно меня тревожила. Александра. Рыжеволосая девушка из моего сна — та самая, которую я увидела в первый же день в Топкапы. Она не просто была красива — она стала набираться ума. С каждым днём она училась держаться тише, скромнее, незаметнее. И это было опасно. Допустить, чтобы она поднялась, было нельзя. Я не наивна. Я понимаю: даже если однажды Сулейман соблазнится её внешностью — ничего страшного не случится. Мужчины смотрят на красивые лица, это в их природе. Она не опасна для меня, пока ведёт себя как глупая, необученная рабыня. Пока она кричит, скандалит, бросается на других — она сама себе враг. С её приезда весь гарем дрожал от её криков — они были такими громкими, что даже долетали до моих покоев. Её буйный нрав, её несдержанность, её дикость всегда будут мешать ей в достижении любых целей. Ни один мужчина не выберет женщину, которая устраивает сцены на ровном месте. Но в последнее время она стала вести себя тише. Гораздо тише. Она почти не кричит, почти не скандалит, почти не привлекает к себе внимания. Значит, в гареме ей кто-то покровительствует и учит уму-разуму. Догадаться было нетрудно — новыми рабынями занималась главная калфа гарема, Нигяр-хатун. Это она распределяла их по комнатам, это она учила их правилам, это она решала, кто из них заслуживает внимания, а кто нет. С ней и нужно будет мне поговорить. И склонить на свою сторону. Мой опыт — все эти прожитые в гареме годы — подсказывал мне, что абсолютно верных людей тут не бывает. Каждый служит тому, кто больше платит, кто больше обещает, кто больше защищает. И уж никто не откажется быть на стороне победителя. А я — пока что — на стороне победителя. Осталось лишь подобрать правильную тактику. Подкупить? Угрожать? Склонить хитростью? От подкупа, как и от угроз, толку будет мало. Подкупленный однажды может быть подкуплен дважды — другой стороной. А угрозы порождают лишь страх, а страх порождает ненависть, а ненависть — предательство. А вот хитрить… в последние годы я научилась этому в совершенстве. Я научилась говорить одно, а подразумевать другое. Улыбаться, когда внутри всё кипит от гнева. Молчать, когда хочется кричать. Идти в обход, когда путь вперёд закрыт. На том и остановлюсь. --- За размышлениями я не сразу заметила Айлу — девушка вернулась так тихо, что я вздрогнула, когда услышала её голос. — Госпожа, — сказала она, слегка запыхавшись, видимо, бежала всю дорогу, — Хатидже-султан просила передать, что будет ждать вас в саду у фонтана. Она сказала, что очень рада вашему приглашению и уже собирается. — Прекрасно, Айла, — я кивнула, вставая с дивана и поправляя корону, которая чуть съехала набок. — Тогда идём. Не нужно заставлять султаншу ждать. Выходя из комнаты, я остановилась у зеркала — венецианского, в тяжёлой резной раме, того самого, которое подарил мне Сулейман в Манисе. Я смотрела на своё отражение и оценивала — беспристрастно, как оценивают врага перед боем. Сегодня я остановилась на платье фиолетового цвета — глубокого, насыщенного оттенка, цвета спелой сливы. Фиолетовый — цвет династии, цвет власти, цвет, который не может носить каждая рабыня. Это было не просто платье — это было заявление. Статус. Напоминание всем, кто видит меня: я — не просто женщина, я — Гюльфем Шах-султан, любимая жена повелителя, мать наследника. Корона на моей голове сверкала в лучах утреннего солнца, проникавших сквозь решётчатые окна. Хрустали и бриллианты переливались, отбрасывая на стены маленьких радужных зайчиков. Волосы мои — густые, тёмные, блестящие — были красиво убраны на один бок и лежали мягкими волнами на плече, открывая изящную шею с жемчужным ожерельем. Я осталась довольна увиденным — и отправилась на встречу с подругой. --- Хатидже уже ждала меня возле фонтана — того самого, в тенистом уголке сада, где мы часто сидели в Манисе, обсуждая гаремные новости и делясь сокровенными тайнами. Она была в простом, но изящном платье цвета слоновой кости, с лёгкой шалью на плечах — свекровь не одобряла, когда её дочь одевалась слишком скромно, но Хатидже всегда предпочитала простоту роскоши. Её волосы были распущены и слегка завиты, а на лице играл лёгкий румянец — то ли от утренней прохлады, то ли от волнения. — Госпожа, — я слегка поклонилась, придерживая подол платья, чтобы не задеть ветки роз, — рада, что вы согласились на моё приглашение. Утро сегодня такое чудесное — грех сидеть в покоях. — Здравствуй, Гюльфем, — Хатидже шагнула ко мне, взяла под руку, и мы медленно пошли по дорожке, усыпанной мелкой галькой. — А я обрадовалась, когда получила твоё приглашение. Ты ведь знаешь, в гареме немного занятий, а сидеть в четырёх стенах целыми днями — тоска смертная. Как проходит твоя беременность? Не слишком тяжело? Не мучает тошнота по утрам? — Всё хорошо, Хатидже-султан, — ответила я, поглаживая ещё плоский живот. — Пока я не заметила никаких неудобств. Только аппетит зверский — кажется, я готова есть всё, что вижу. И халву особенно. — Пусть всё так и идёт дальше, — Хатидже улыбнулась, но в её глазах я заметила тот особенный, проницательный блеск, который появлялся, когда она чувствовала что-то неладное. — Ты хотела чем-то поделиться со мной, Гюльфем? Я вижу — у тебя что-то на уме. Ты какая-то… напряжённая. Я вздохнула. Подруга знала меня слишком хорошо. — Да, Хатидже, — сказала я, понижая голос, хотя вокруг никого не было — только птицы в ветвях и далёкие крики павлинов. — Я хотела бы предупредить тебя. Не встречайся пока с Ибрагимом. Вообще никак. Ни переглядываний, ни случайных встреч, ни намёков. Хатидже вздрогнула, но промолчала. — До похода осталось совсем немного времени, — продолжила я. — Повелитель не должен заподозрить вас в тайной связи. Он умён, он наблюдателен — если заметит хотя бы что-то, это может всё разрушить. Я вчера говорила с ним насчёт вашего возможного брака. Хатидже хотела было возмутиться — я увидела, как вспыхнули её щёки, как открылся рот, чтобы произнести какие-то горячие, необдуманные слова, — но я успокаивающе взяла её за руку, сжала пальцы, останавливая поток возмущения. — Не переживай, — сказала я мягко, но твёрдо. — Я на твоей стороне. Всегда. Повелителю я сказала, что сама догадалась о ваших чувствах — по тому, как ты иногда смотришь на Ибрагима, по тому, как он краснеет, когда ты входишь в комнату. Я сказала, что вы и близко друг к другу не подходили, что это только мои домыслы. Я думаю, теперь он будет наблюдать за вами. Поэтому — будьте осторожны. Хатидже выдохнула — долго, шумно, как ныряльщик, вынырнувший из воды. Её плечи опустились, напряжение отпустило. — Как брат отнёсся к этому? — спросила она, и в её голосе слышалась плохо скрытая тревога. — Он обещал подумать, — ответила я. — Сулейман к тому же собирается повысить Ибрагима — он говорил об этом вчера за ужином. Сейчас он решает, на какую должность его поставить, чтобы он оставался рядом, но при этом имел достаточно веса при дворе. Я улыбнулась, видя, как с каждым моим словом лицо Хатидже светлеет, как расцветает надеждой. — Я уверена, скоро ваш брак станет возможным. Нужно только немного терпения. Султанша расцветала всё больше — её щёки порозовели, глаза заблестели, на губах заиграла та лёгкая, счастливая улыбка, которую я так любила в ней. — Хатидже, — сказала я после недолгого молчания, — я хотела сказать тебе ещё одну вещь. Позволишь? — Конечно, Гюльфем, — она сжала мою руку в ответ. — Ты даришь мне сейчас весь мир. К тому же, я всегда прислушиваюсь к твоим советам — ты ведь знаешь это. Твоя мудрость не раз спасала меня от глупых поступков. — Хатидже, — я остановилась, повернулась к ней лицом и посмотрела прямо в глаза, — насколько я успела узнать Ибрагима за время пребывания в Манисе, он — очень гордый человек. Не высокомерный, нет — гордый. Это разные вещи. Он прошёл путь от раба до доверенного лица султана, и он знает себе цену. Я сделала паузу, подбирая слова. — Это хорошо, что должность у него появится до объявления ваших отношений. Пусть будет так, что повелитель счёл его выгодной партией для своей сестры — не потому, что ты попросила, а потому, что он сам этого захотел. Мужское самолюбие — тонкая штука, Хатидже. Его нужно беречь. — Хорошо, Гюльфем, — кивнула подруга, и в её глазах появилось то понимание, которое бывает только у женщин, любящих по-настоящему. — Так, наверное, действительно будет лучше. Я не буду видеться с ним и компрометировать нас. Я подожду. Столько, сколько нужно. Мы пошли дальше, и я чувствовала, как напряжение между нами уходит, сменяясь той особенной, доверительной близостью, которая бывает только между людьми, связанными общей тайной. — Думала ли ты, как будет строиться ваш брак? — спросила я, осторожно, как кошка, которая крадётся к миске с молоком. — Не только праздник и свадебные обряды, а сама жизнь? Каждый день, каждое утро, каждый вечер? — Я… — Хатидже запнулась, и её лицо озарилось лёгким смущением, — нет. Я даже не мечтала, что это когда-нибудь станет реальностью. Мысли о будущем казались мне опасной роскошью — слишком больно было бы разочароваться. — Пока есть время, нужно всё хорошо обдумать, Хатидже-султан, — сказала я, и в моём голосе зазвучали те нотки, которые появлялись, когда речь шла о важных, не терпящих отлагательства вещах. — Ты родилась в семье султана, ты — дочь падишаха, сестра действующего султана. Ты всегда будешь выше своего будущего мужа, кем бы он ни стал. Это незыблемо. Я помолчала, собираясь с мыслями. — А Ибрагим родился в простой семье, где мужчина был главой — отцом, кормильцем, защитником. В его мире, в его детстве, мужчина не подчинялся женщине. И я не думаю, что он сможет подчиняться женщине сейчас. Даже если эта женщина — султанша. — Но я по своему положению не могу подчиняться мужчине, — расстроенно произнесла подруга, и я увидела, как её брови сошлись к переносице, как на лбу появилась та самая складка, которая появлялась у Сулеймана, когда он сталкивался с неразрешимой проблемой. — Это невозможно, Гюльфем. Я — Хатидже-султан. Я не могу быть покорной женой, как какая-нибудь… как простая женщина с базара. Что ты предлагаешь? Я вздохнула. Я знала, что этот разговор будет трудным, но он был необходим. — Как бы сейчас это ни прозвучало… — я запнулась, подбирая слова, — но оставь своё положение за дверьми вашего с ним дома. И спальни. Хатидже удивлённо подняла брови. — Будь наедине с ним — просто женщиной, — продолжила я. — Не султаншей, которой он служит, а женой, которую он любит. Заботливой, ласковой, мудрой. Не показывай свою власть там, где власть должна быть у мужчины. Иначе… — Иначе что? — спросила Хатидже, и в её голосе слышалось любопытство, смешанное со страхом. — Иначе он будет искать ту, перед которой сможет быть главным, — прямо сказала я. — Не сегодня, не завтра, но через год, через два, через десять лет — он устанет чувствовать себя вечным должником. И уйдёт. Или изменит. Или возненавидит. Хатидже побледнела. — А мой брат? — спросила она, и в её голосе звучал живой, почти детский интерес. — Наедине он ведёт себя как заботливый муж, Гюльфем? Ты можешь мне сказать? Мы никогда не говорили об этом. Я улыбнулась, вспоминая наши ночи. — Я женщина, Хатидже, — ответила я. — И я подчиняюсь ему как своему мужу и повелителю. Что в простой семье, что в нашей — мужчине перечить не положено. Поэтому у нас с Сулейманом всё немного иначе, чем у тебя с Ибрагимом может быть. Но да, — я кивнула, — он старается быть заботливым мужем. Он спрашивает моё мнение, советуется, уважает мои желания. Но окончательное решение всегда за ним. И я не перечу. Потому что знаю: он любит меня и желает мне только добра. И потому что я уважаю его как мужчину. Хатидже задумалась. Мы шли по саду молча, и я видела, как её лицо меняется — от растерянности к пониманию, от понимания к принятию. — Я подумаю над твоими словами, Гюльфем, — наконец сказала она. — Возможно, ты права. Возможно, чтобы быть счастливой, нужно иногда забывать о том, кто ты есть, и помнить только о том, кого ты любишь. Я сжала её руку. — Всё получится, Хатидже, — сказала я. — Я в это верю. И ты верь. Мы вышли на солнечную поляну, где росли самые красивые розы в саду, и я, глядя на их алые, розовые, белые лепестки, почувствовала, как надежда — хрупкая, как эти цветы, — расцветает в моей груди. Пусть у них всё будет хорошо, — подумала я. — Пусть у всех нас всё будет хорошо.