Хрустальные слёзы

Нас разбудили солнечные лучи — коварные, настойчивые, золотистые, они пробирались сквозь неплотно задёрнутые портьеры и ложились на наши лица тёплыми, ласкающими пятнами. Даже Сулейман, утомлённый сегодняшней ночью — бессонной, страстной, полной открытий и признаний, — не собирался ещё просыпаться, хотя с его привычкой работать иногда он поднимался ещё до рассвета, когда звёзды только начинали бледнеть на небосклоне. Я лежала, приподнявшись на локте, и смотрела на него — на его лицо, разгладившееся во сне, без той вечной, напряжённой складки между бровями, которая появлялась днём, когда он решал судьбы тысяч. Во сне он был не грозным султаном, не повелителем двух морей и двух континентов. Он был просто мужчиной — моим мужчиной, — и от этого зрелища у меня сладко замирало сердце. — Тебе пора вставать, — прошептала я, наклоняясь к его уху и касаясь губами мочки, — иначе твои верные помощники ворвутся сюда в поисках своего султана. Представляешь их лица, когда они увидят, что ты ещё в постели, а солнце уже высоко? Я звонко рассмеялась — тихо, чтобы не разбудить его окончательно, но этого оказалось достаточно. Сулейман дёрнулся, открыл глаза — сонные, ещё мутные, но уже узнающие меня, — и его лицо озарилось той особенной, утренней улыбкой, которую он дарил только мне. — Они не посмеют, — ответил он хриплым со сна голосом, и в этом голосе звучала ленивая, довольная уверенность сытого хищника, — ведь мои покои охраняет Ибрагим. А кому, как не моему верному другу, знать, как я тосковал по жене? Он скорее умрёт на пороге, чем пропустит хоть одну живую душу. Он потянул меня к себе, прижал, поцеловал в макушку, и я позволила себе ещё минуту этого блаженства — лежать в его объятиях, слушать, как бьётся его сердце, вдыхать запах его кожи. Но минута прошла, и я мягко высвободилась. — Давай позавтракаем, — сказала я, вставая и накидывая халат. — Тебе нужны будут силы на весь день, чтобы мудро править. А голодный султан — это раздражительный султан. Раздражительный султан — это плохие указы. А плохие указы — это бунты и налёты. Не хочешь же ты, чтобы империя рухнула из-за того, что мы с тобой задержались в постели? — Хорошо, — он рассмеялся, садясь на постели, — я сейчас же прикажу нести завтрак. Но помни, Гюльфем: если еда окажется невкусной, я спишу это на твоё плохое влияние. Он хлопнул в ладоши, и за дверью тотчас же послышалась суета. --- Служанки быстро принесли еду — серебряные подносы с дымящимися блюдами, хрустальные кувшины с шербетом, фарфоровые тарелки, расставленные с идеальной симметрией. Они расставили всё по местам, бесшумно, как тени, и так же бесшумно исчезли, оставив нас вдвоём. Яркие краски еды радовали глаз — рубиновые зерна граната, янтарный мёд в сотах, золотистые лепёшки, зелень петрушки и кинзы, нарезанная тонкими ломтиками. Ароматы смешивались в воздухе — пряный, мясной, сладкий, хлебный, — создавая ту особую, уютную атмосферу, которая бывает только на заре, когда мир ещё не проснулся и принадлежит только двоим. — Я так проголодалась, — воскликнула я, усаживаясь на мягкую подушку перед низким столиком, — кажется, сейчас сама всё съем! Даже не оставлю тебе крошки! Я поспешила к столу, не в силах дождаться, когда служанки выйдут, и схватила кусочек халвы, рассыпчатой, тающей во рту. Сулейман весело рассмеялся, глядя на мою нетерпеливость, и присоединился ко мне, усевшись напротив. — Ну, ты же не сможешь оставить меня голодным? — спросил он, с притворной обидой глядя на то, как я уплетаю халву. — Твоя совесть тебя замучает. Представь: целый день султан будет голодным, потому что его жена не оставила ему еды. Что скажут послы? Что Османской империей правит обжора? — Так и быть, — я сделала вид, что раздумываю, — я оставлю и тебе немного. Но только немного, потому что тут всё такое вкусное, что я не могу остановиться. Смотри — это же моя любимая халва! Шекер-ага, как обычно, угадывает все мои желания. Должно быть, он держит лазутчика в моей спальне. Сулейман сидел и с улыбкой наблюдал, как я ем — с аппетитом, с наслаждением, с той беззаботностью, которая появлялась только тогда, когда я была счастлива и спокойна. Его взгляд скользил по моим рукам, по моим губам, по тому, как я облизываю ложку, и в этом взгляде было столько тепла, что я чувствовала его кожей. Он подкладывал мне в тарелку самые вкусные блюда — кусочки нежного мяса, запечённые овощи, свежие фрукты, — и завтракал сам, но без той жадности, с которой ела я. Он был султаном, привыкшим к роскоши, и еда для него давно перестала быть чем-то особенным. Но, глядя на меня, он, кажется, вновь открывал для себя вкус жизни. --- Закончив с основными блюдами и приступив к сладостям, я отложила ложку, вытерла губы салфеткой и посмотрела на мужа серьёзно. — Повелитель, — начала я, и в моём голосе зазвучали те нотки, которые появлялись, когда речь шла о важных, не терпящих отлагательства делах, — я хотела бы поговорить об образовании детей. Сулейман отставил чашку с кофе и внимательно посмотрел на меня, показывая, что слушает. — Мустафе уже пора начинать учёбу, — продолжила я. — Ему пять лет, он умён не по годам, и если мы пропустим время, когда знания усваиваются легче всего, это будет непростительной ошибкой. Я подумала, что Разие было бы тоже полезно начать обучение — не в том же объёме, конечно, но основы грамоты, этикета, истории ей не помешают. И брату с сестрой будет намного веселее учиться вместе, чем по отдельности. Конкуренция — великая вещь, даже в учёбе. Сулейман улыбнулся — одобрительно, с лёгкой гордостью. — Это отличная идея, Гюльфем, — сказал он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Я одобряю твою задумку и немедля начну искать для них лучших учителей. Таких, которые не только научат детей читать и писать, но и воспитают в них достоинство, мудрость и справедливость. Ты уже говорила с Махидевран? — Да, повелитель, — кивнула я. — Она тоже абсолютно не против этой идеи. Наоборот, поблагодарила меня за заботу о Разие. Думаю, она понимает, что для её дочери это большая честь — учиться вместе с наследником. — Славно, — Сулейман взял мою руку и поцеловал пальцы. — Тогда через пару дней дети уже смогут приступить к занятиям. Учителей за это время я найду — у меня есть пара кандидатур на примете, достойных, проверенных, не замеченных в интригах. Я лично прослежу, чтобы они были строгими, но справедливыми. Я хотела продолжить беседу — спросить, каких именно учителей он рассматривает, как часто будут проходить занятия, нужно ли закупить новые книги, — но вдруг почувствовала странное, необъяснимое недомогание. В глазах всё помутилось — сначала слегка, будто кто-то накинул на мир тонкую, прозрачную пелену, а затем резко, словно кто-то погасил свечи. Комната поплыла передо мной, краски смешались в одно расплывчатое пятно, звуки стали приглушёнными, как будто я оказалась под толщей воды. Сознание начало покидать меня — медленно, но неумолимо, как вода уходит из разбитого кувшина. Я попыталась что-то сказать, позвать его, но губы не слушались. Последнее, что я услышала — голос Сулеймана, далёкий, встревоженный, зовущий меня по имени, — а затем всё исчезло, растворилось в мягкой, тёплой тьме. --- Сулейман Она упала бы на пол, если бы я не успел подхватить её. В одно мгновение моя Гюльфем, моя любимая, моя жизнь — безжизненной куклой обмякла в моих руках. Её глаза были закрыты, лицо — бледным, как мрамор, губы — чуть приоткрытыми, будто она хотела что-то сказать, но не успела. Сердце моё остановилось. А затем забилось — бешено, хаотично, с такой силой, что, казалось, грудная клетка сейчас треснет. — Гюльфем! — позвал я, тряся её за плечи. — Гюльфем, очнись! Ты слышишь меня? Гюльфем! Она не отвечала. Не открывала глаз. Не шевелилась. Паника — липкая, холодная, животная — накрыла меня с головой. Я забыл, кто я, забыл, что я султан, забыл, что вокруг стоят слуги. Я был просто мужчиной, у которого на руках умирала любимая женщина — и который ничего не мог с этим поделать. — Стража! — закричал я так громко, как только мог, и мой голос, казалось, разнёсся по всему дворцу, сотрясая стены. — Немедленно позовите лекаря! И Ибрагима! Бегом! Двери распахнулись, и в покои вбежали двое стражников — бледные, перепуганные, явно не ожидавшие, что их повелитель будет кричать таким голосом. — Слушаюсь, повелитель! — выпалили они в унисон и, не задавая лишних вопросов, бросились выполнять приказание. Ничуть не удивился, что первым в мои покои ворвался Ибрагим. Он был рядом — всегда рядом, когда я нуждался в нём, — и его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, сейчас было искажено тревогой. — Повелитель, вы звали меня, — выдохнул он, переводя взгляд с меня на неподвижную Гюльфем, лежащую на диване, куда я успел её перенести. — Что случилось? Что с госпожой? — Я не знаю, Ибрагим, — ответил я, и мой голос, обычно властный и уверенный, сейчас дрожал, как у ребёнка. — Мы спокойно завтракали, разговаривали об учёбе детей. И вдруг… вдруг она побледнела, закрыла глаза и начала падать. Я едва успел её подхватить. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. — Неужели яд проник на мой стол? — спросил я, и в голосе моём зазвенела сталь — та самая, которая предвещала казни и опалы. — Кто следит за моими покоями? Кто отвечает за безопасность моей еды? Я прикажу казнить всех — от повара до последнего слуги, если выяснится, что Гюльфем отравили. — Повелитель, — Ибрагим говорил спокойно, но настойчиво, — абсолютно всю вашу еду тщательно проверяют на наличие ядов. Каждое блюдо, каждый напиток, даже вода, которой вы умываетесь, проходит строжайший контроль. Исключения быть не может. Да и кто бы осмелился… — он запнулся, понимая, что в этом дворце осмелиться может кто угодно, — я сейчас же займусь допросом девушек, которые несли еду с кухни. И слуг, которые её готовили. И служанок, которые накрывали на стол. Никто не уйдёт, пока я не узнаю правду. — Сначала — лекаря, — приказал я, чувствуя, как гнев переполняет меня, застилает глаза красной пеленой. — Немедленно найдите лекаршу и приведите её сюда. Живой или мёртвой, но чтобы она была здесь в течение пяти минут. Сразу же как я договорил, дверь снова распахнулась, и в комнату вбежала пожилая женщина — Хаят-хатун, главная лекарша гарема, с неизменным чемоданом лекарств в руках. Её лицо было красным от быстрого бега, дыхание — тяжёлым, но она нашла в себе силы поклониться, опускаясь на колени. — Повелитель, — выдохнула она, — как только я услышала крики стражи, я собрала всё необходимое и сразу поспешила к вам. Что с госпожой? Когда она потеряла сознание? Что она ела? Что пила? — Поторопись помочь госпоже, — прорычал я, не отвечая на вопросы, — промедления не прощу никому. Если с ней что-то случится, ты ответишь головой. Лекарша побледнела, но кивнула и, не теряя времени, принялась за дело — пощупала пульс на запястье Гюльфем, заглянула в глаза (я помог ей приоткрыть веки), понюхала её дыхание, пощупала живот. Я стоял рядом, сжимая кулаки, и чувствовал, как каждая секунда длится вечность. --- Почти сразу за лекаршей в покои влетела Валиде — моя мать, которая всегда появлялась там, где требовались её мудрость и спокойствие. За ней, запыхавшись и едва поспевая, бежала Хатидже, моя сестра. — Сын мой, — Валиде подошла ко мне, взяла за руку, и её голос, тихий и ровный, словно остудил кипящую внутри меня кровь, — во дворце уже развилась паника. Слуги бегают, перешёптываются, строят догадки. Что с Гюльфем? — Я не знаю, матушка, — ответил я, и в голосе моём слышалась такая беспомощность, которую я не позволял себе проявлять ни перед кем, кроме матери. — Мы спокойно завтракали, говорили о детях, и вдруг… вдруг Гюльфем стало плохо. Она побледнела, закрыла глаза, потеряла сознание. Я сглотнул ком в горле. — Что, если тут был яд? Что, если кто-то подмешал его в нашу еду? Что, если моя Гюльфем… — я не смог договорить. — Кто бы осмелился на такое? — Валиде покачала головой, но в её глазах мелькнула тень сомнения. — Подавать яд к столу самого падишаха — это верная смерть для любого, даже самого могущественного заговорщика. Она повернулась к лекарше, продолжавшей осматривать Гюльфем. — Хатун, что с моей невесткой? Говори немедленно. — Госпожа, повелитель, — Хаят-хатун выпрямилась, вытирая лоб рукавом. На её лице не было того ужаса, который появился бы, если бы она обнаружила отравление. Наоборот — в её глазах светилось что-то… радостное? — никакого яда в организме госпожи я не нашла. Её жизни ничего не угрожает. Мы все выдохнули — я, Валиде, Хатидже, Ибрагим, замерший у дверей. Груз, давивший на плечи, исчез, и я почувствовал, как колени становятся ватными. — Слава Аллаху, — прошептала Хатидже, прижимая руки к груди. — Слава Всевышнему. — Но тогда что с ней? — спросил я, не отрывая взгляда от лица Гюльфем, которое всё ещё оставалось бледным, но уже не таким пугающе белым. — Почему она потеряла сознание? — Мне нужно ещё немного времени, чтобы проверить свою догадку, — уклончиво ответила лекарша. — Если вы позволите, я проведу ещё несколько тестов. И попрошу оставить меня с госпожой наедине на несколько минут. — Хорошо, — кивнул я. — Матушка, Хатидже, Ибрагим — выйдите. Я тоже подожду за дверью. — Сын мой, — мягко сказала Валиде, беря меня за локоть, — позволь лекарше делать свою работу. Пойдём, подождём в соседней комнате. Я бросил последний взгляд на Гюльфем — она лежала неподвижно, но её грудь мерно вздымалась, и это зрелище было самым успокаивающим из всех, что я видел за последние часы. — Хорошо, — согласился я. — Идём. --- Мы вышли в коридор, и я прислонился спиной к прохладной мраморной стене, чувствуя, как каждая мышца моего тела напряжена до предела. Валиде стояла рядом, Хатидже — чуть поодаль, и все мы молчали, ожидая вердикта лекарши. — Матушка, — нарушил я тишину, — как вы думаете, что это может быть? Гюльфем ведь всегда была здорова — я не помню, чтобы она жаловалась на что-то серьёзное. Может быть, она простудилась в дороге? Или отравилась несвежей едой? Она ни на что не жаловалась в последнее время? — Нет, сын мой, — Валиде покачала головой, и в её голосе слышалась задумчивость. — Мы говорили с ней вчера, и она чувствовала себя прекрасно. Бодрая, весёлая, полная сил. Ничего необычного я не заметила. Она помолчала, а затем добавила: — Давай не будем строить догадки, а дождёмся лекаршу. Скоро она всё расскажет. — Вот и она, — сказала Хатидже, и все наши взоры устремились к двери, которая только что отворилась. Из покоев вышла Хаят-хатун. Её лицо сияло — именно так сияют лица людей, которые несут добрые вести. — Говори, хатун, — приказал я, чувствуя, как сердце снова забилось быстрее, но уже не от страха, а от предчувствия. — Что случилось с Гюльфем-султан? Лекарша опустилась на колени, коснулась лбом пола и произнесла: — С госпожой всё в порядке, повелитель. Спешу вас поздравить — Гюльфем-султан носит под сердцем ребёнка. Я замер. Слово «ребёнок» прозвучало в моей голове, как удар колокола, и эхо его разносилось по всему моему существу, отзываясь в каждой клетке, в каждой мысли, в каждой надежде. Невидимый груз, что давил на меня беспокойством, исчез — растаял, как утренний туман под лучами солнца. И место его заняло счастье — чистое, яркое, всепоглощающее. — Ребёнок? — переспросил я, не веря своим ушам. — Ты уверена? — Абсолютно, повелитель, — кивнула Хаят-хатун. — Все признаки налицо — и обморок, и бледность, и учащённый пульс. Я провела все необходимые тесты, и сомнений не осталось. Гюльфем-султан ждёт дитя. Срок — примерно полтора месяца. Я повернулся к матери и сестре, и на моём лице, должно быть, сияла такая же радостная улыбка, как и на их. — Валиде, Хатидже, вы слышали? — воскликнул я, и в моём голосе звучало то мальчишеское ликование, которое я давно уже не позволял себе проявлять. — Моя Гюльфем подарит мне ребёнка! Ещё одного ребёнка! Хатидже счастливо рассмеялась — звонко, заразительно, запрокинув голову. — Дай Аллах здоровья ей и ребёнку! — воскликнула она, и её глаза заблестели от слёз — слёз радости, облегчения, любви. — Как же мы испугались, брат! Я думала, сердце остановится, когда я увидела, как ты несёшь её на руках, бледную и неподвижную. Валиде с улыбкой покачала головой — той улыбкой, которая бывает только у матерей, дождавшихся внуков. — Сын мой, — сказала она, и в её голосе звучала мягкая, едва уловимая укоризна, — я надеюсь, ты не успел ещё никого казнить, пока беспокоился о Гюльфем? — Нет, матушка, — я смущённо улыбнулся. — Пока нет. Но я был близок к этому, когда думал, что её отравили. — Хвала Аллаху за нашу сдержанность, — Валиде взяла меня за руку и сжала её. — Мы очень рады за вас с Гюльфем! Это замечательная новость — такая замечательная, что я даже не знаю, как выразить свою радость. Она помолчала мгновение, а затем добавила: — Скажи потом Гюльфем, что я жду её к себе, как только она придёт в себя. Хочу обнять её и поздравить лично. А пока мы пойдём — оставим вас наедине. Ей нужен покой, а тебе — побыть с ней. — Спасибо, матушка, — я поцеловал её руку, затем обнял сестру. — Спасибо вам обеим. Валиде, взяв Хатидже под руку, медленно пошла в сторону своих покоев, но на полпути обернулась: — И, Сулейман, — сказала она, — будь с ней нежен. Беременность — это время, когда женщина нуждается в заботе и любви больше, чем когда-либо. Не забывай об этом. — Не забуду, — пообещал я. --- Когда мать и сестра скрылись за поворотом, я повернулся к лекарше. — Повелитель, — Хаят-хатун поклонилась, — я дала госпоже укрепляющий отвар с мятой и мелиссой, и она уснула. В её положении очень важно много отдыхать и набираться сил. Первые месяцы — самые трудные, организм перестраивается, и женщина может чувствовать слабость. Но это пройдёт. Она подняла на меня глаза и добавила: — Если позволите, я буду приходить каждое утро, чтобы проверять её состояние. И прослежу, чтобы питание было правильным — никаких острых блюд, никаких тяжёлых жиров, только лёгкая, полезная еда. И никаких танцев, повелитель, — она улыбнулась, — и никаких других нагрузок. — Хорошо, хатун, — кивнул я. — Ты можешь идти. Ты принесла мне добрую весть, и я велю наградить тебя — золотом, тканями, чем пожелаешь. — Благодарю, повелитель, — она поклонилась вторично и бесшумно удалилась, оставив меня одного перед дверью в мои собственные покои. --- Я вошёл тихо — так тихо, как только мог, — стараясь не скрипеть дверью, не звенеть поясом, не шаркать ногами. Свет в покоях был приглушён — служанки задернули портьеры, оставив только несколько свечей гореть в дальнем углу. Гюльфем лежала на кровати — там же, где я оставил её, — укрытая тонким шёлковым одеялом. Её лицо было спокойным, безмятежным, как у ребёнка, и в свете свечей казалось ещё более красивым, чем обычно — каким-то неземным, почти святым. Я снял пояс, снял кафтан, снял туфли — всё, что могло издавать лишний шум, — и почти бесшумно прилёг рядом с ней на кровать. Осторожно, чтобы не разбудить, обнял её, притянул к себе, уткнулся лицом в её волосы, пахнущие розами. Она пошевелилась во сне, что-то прошептала — моё имя, мне показалось, — и прижалась ко мне ближе. Я закрыл глаза и позволил себе просто быть — быть рядом, быть счастливым, быть спокойным. Ребёнок, — думал я, и от этой мысли сердце наполнялось теплом. — Ещё один ребёнок. Ещё одна жизнь, которую мы создали вместе. Но где-то глубоко, в том тёмном уголке души, который я старался не показывать даже себе, жила другая мысль. Постыдная мысль, от которой я отмахивался, как от назойливой мухи, но которая возвращалась снова и снова. Как и любой другой мужчина, я всегда радовался своим детям, — думал я, глядя на спящую Гюльфем. — Каждый ребёнок — это дар Аллаха, и я благодарен за каждого. Но… Я поморщился, как от боли. …но в голову мне уже несколько лет приходят постыдные мысли. Я люблю свою Разие — люблю, как отец должен любить дочь. Но… я любил бы её намного больше, если бы её матерью была Гюльфем. Я открыл глаза и посмотрел на потолок, где играли тени от свечей. Казалось, это было моей мечтой — маленькая девочка с чудесными серыми глазами своей матери, с её скромной улыбкой, с её тихим смехом, с её добрым сердцем. Девочка, которая называла бы меня «батюшка» и засыпала у меня на коленях, пока я рассказывал ей сказки. Я вздохнул. Но глаза у Разие были зелёные — как у Махидевран. Её улыбка — не моей Гюльфем, а чужая, незнакомая. Её характер — гордый, независимый, как у матери. Я люблю дочь, но не чувствую с ней такой душевной близости, как с Мустафой. Я посмотрел на Гюльфем, на её спящее лицо, на её руку, лежащую на моей груди. Мустафа — это она. Её черты, её ум, её терпение, её мудрость. Когда я смотрю на сына, я вижу её. И это делает мою любовь к нему безграничной. Я поцеловал Гюльфем в макушку. Прости меня, Аллах, за эти мысли. Прости за то, что я не могу любить всех своих детей одинаково. Но Ты дал мне сердце — и оно уже выбрало. Оно выбрало её. И всех, кто от неё. Я закрыл глаза и провалился в сон — спокойный, без сновидений, под мерное дыхание любимой женщины, которая носила под сердцем ещё одного моего ребёнка. И это было счастье. Неполное, быть может. Несовершенное. Но настоящее. Моё счастье.