Хрустальные слёзы

Открыв глаза, я сразу же увидела мужа — он сидел на краю постели и пристально наблюдал за мной, не отрывая взгляда ни на мгновение. В его карих глазах, обычно спокойных и властных, сейчас читалось такое беспокойство, что у меня ёкнуло сердце. Он был бледнее обычного, а под глазами залегли тени — словно он не спал всё то время, пока я была без сознания. — Что случилось, Сулейман? — спросила я, пытаясь приподняться на локтях. Голова слегка кружилась, но уже не так сильно, как прежде. — Последнее, что я помню, — как мы завтракали, говорили об учителях для детей. Почему же я снова в постели? Что произошло? Сулейман взял меня за руку — его пальцы были тёплыми, но я чувствовала, как они слегка дрожат. — Тебе стало нехорошо, душа моя, — сказал он, и в его голосе звучала такая нежность, что у меня защипало в глазах. — Ты побледнела, закрыла глаза и начала падать. Я едва успел тебя подхватить. Я так испугался, Гюльфем… — он запнулся, словно подбирая слова, — я даже подумал, что тебя отравили, и поднял на уши весь дворец. Я изумлённо посмотрела на него, представив эту картину: султан, мечущийся по покоям, отдающий гневные приказы, перепуганные слуги, бегущие кто куда, и Ибрагим, пытающийся навести порядок в этом хаосе. — Пришла лекарша, — продолжил Сулейман, и его лицо разгладилось, — и успокоила моё сердце. Она сказала, что никакого яда нет, что ты просто… — он сделал паузу, и на его губах заиграла лёгкая, счастливая улыбка, — что ты беременна, Гюльфем. Хотя, кажется, традиционно эту новость сообщает женщина, — усмехнулся султан, и в этой усмешке слышалось облегчение и радость. Я замерла. Слово «беременна» прозвучало в моей голове, как музыка, как самая прекрасная мелодия, которую я когда-либо слышала. Я опустила взгляд на свой живот — ещё плоский, ещё не выдающий тайны, которая уже жила внутри меня, — и прижала к нему ладонь, словно пытаясь почувствовать ту маленькую, ещё не сформировавшуюся жизнь, которая там теплилась. Ещё немного помолчав, не зная, как нужно реагировать — плакать? смеяться? молиться? — я нашлась с ответом. Губы мои изогнулись в озорной улыбке, и я сказала: — Видимо, у нас будет дочь. Только принцесса могла заставить отца так нервничать и перевернуть весь дворец. Сыновья — они спокойные, рассудительные. А дочери… дочери заставляют мужчин терять голову с самого первого мгновения. После моих слов Сулейман рассмеялся — громко, раскатисто, от всего сердца, так, что его смех, казалось, заполнил всю комнату, отразился от стен и потолка, разогнал последние тени тревоги. Он смеялся долго и не мог успокоиться, запрокинув голову, и глядя на него, я чувствовала, как счастье разливается по моей груди тёплой, сладкой волной. — Не смейся надо мной, Гюльфем, — наконец произнёс он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Я очень переживал. Ты впервые при мне потеряла сознание — за все годы, что мы вместе. Я был готов бросить в темницу нерасторопных слуг, которые медленно искали лекаря. Я уже мысленно перебрал всех врагов, которые могли желать тебе зла, и придумал для каждого особую казнь. Он взял мою руку и поцеловал кончики пальцев. — А что касается принцессы… я буду только рад дочери, которая унаследует красоту матери. Представь: маленькая девочка с твоими глазами, с твоей улыбкой, с твоим тихим смехом. Она будет расти, и я буду смотреть на неё и видеть тебя — молодую, счастливую, беззаботную. Он помолчал мгновение, а затем добавил: — Валиде просила передать, что будет ждать тебя в своих покоях. Они с Хатидже тоже очень переживали, когда услышали, что тебе стало плохо. Хатидже, кажется, даже всплакнула. — Я обязательно зайду к ним, — пообещала я, делая мысленную заметку. — Нельзя, чтобы они волновались дольше, чем нужно. Я хитро прищурилась, глядя на мужа. — Интересно, а во дворце есть человек, который узнал о том, что я ношу ребёнка, позже, чем я? Или новость уже разлетелась быстрее ветра? — Вряд ли, — таким же озорным тоном ответил Сулейман. — Пока ты спала, я заметил, как служанки перешёптываются в коридорах. К утреннему чаю, думаю, об этом знал уже весь гарем. А Валиде… Валиде, скорее всего, уже приказала разбросать монеты бедным и готовить угощения для всех обитательниц дворца. Она любит праздновать такие новости с размахом. Я улыбнулась, представив эту картину — щедрая, добрая Валиде, которая всегда радуется детям, как своим собственным. --- Сулейман поднялся с кровати и направился в сторону своего рабочего стола — массивного, из тёмного дерева, заваленного свитками, книгами и чернильницами. Он порылся в одном из ящиков, достал большую, искусно украшенную шкатулку из чёрного дерева с перламутровой инкрустацией и вернулся ко мне. — Я давно готовил для тебя особенный подарок, — сказал он, садясь рядом. — Эта счастливая новость окрылила меня, и пока ты спала, я закончил работу. Немного не доделал тогда, в Манисе, и вот сегодня — будто само вдохновение снизошло. Он открыл шкатулку — и я ахнула. На бархатной алой подушке лежала… корона. Она была выполнена из чистого серебра — белого, сияющего, почти прозрачного, как лунный свет, застывший в металле. По кругу, через равные промежутки, располагались крупные, безупречно огранённые камни горного хрусталя — такие прозрачные, что сквозь них можно было видеть ткань подушки. Вокруг каждого хрусталя, словно звёздная россыпь, мерцали мелкие бриллианты, переливающиеся всеми цветами радуги при малейшем повороте. Корона была невысокой, изящной, без лишней вычурности — но в этой простоте чувствовалась такая сила, такое достоинство, что у меня перехватило дыхание. — Это очень красиво, повелитель, — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от сверкающих камней. — Невероятно красиво. Но… — я подняла глаза на мужа, и в моём взгляде затаилось сомнение, — не будет ли против Валиде-султан? Корона — это символ власти. Только правящая султанша имеет право её носить. Я не хочу, чтобы мать подумала, будто я пытаюсь занять её место. Сулейман взял корону в руки — осторожно, почти благоговейно — и посмотрел мне прямо в глаза. — Так и есть, моя чистая госпожа, — сказал он, и в его голосе звучала та особенная, непререкаемая уверенность, которая появлялась только тогда, когда он принимал окончательное решение. — У тебя власть над моим сердцем. А сердце повелителя — это источник всей власти в империи. Ты — моя главная женщина, мать моего наследника, и поэтому имеешь право носить корону. Он сделал паузу, а затем добавил с лёгкой, почти незаметной улыбкой: — К тому же, она не выше, чем корона Валиде-султан, и украшена скромнее. Так что приличия соблюдены, и никто не сможет обвинить тебя в неуважении к свекрови. — Спасибо, мой падишах, — я взяла его руку и поцеловала — долгим, благодарным поцелуем, вкладывая в него все слова, которые не могла произнести вслух. — Мне очень нравится подарок. Я буду беречь его как зеницу ока. — Носи с гордостью, султан моего сердца, — произнёс повелитель и, подняв корону обеими руками, аккуратно надел её мне на голову. Металл был прохладным, но я чувствовала, как тепло разливается по всему телу — от макушки до пят. Я чувствовала себя королевой. Не потому, что на мне была корона. А потому, что рядом был он. Сулейман отошёл на шаг, окинул меня взглядом и довольно кивнул. — Тебе идёт, — сказал он. — Ты похожа на царицу из древних легенд. На ту, ради которой мужчины штурмуют неприступные крепости и пересекают моря. Он вернулся к столу, положил шкатулку на место, а затем добавил: — Жду вас сегодня с Мустафой на ужин. В моих покоях. Наедине. Хочу побыть с вами без посторонних глаз. — Хорошо, мы обязательно будем, — пообещала я, уже начиная вставать с постели. Головокружение прошло, силы вернулись, и я чувствовала себя почти как обычно — только лёгкая, приятная истома разливалась по телу. — Я уже прекрасно себя чувствую. Могу я пойти навестить Валиде? Не хочу, чтобы она волновалась дольше, чем нужно. — Иди, Гюльфем, — Сулейман подошёл ко мне, поцеловал в лоб и погладил по щеке. — До вечера. Я поклонилась — изящно, как учили, — и вышла из покоев, чувствуя на себе его взгляд. Он всегда смотрел мне вслед, пока я не скрывалась за дверью. Это было одним из тех маленьких проявлений любви, которые согревали меня даже в самые трудные дни. --- Я запомнила дорогу уже довольно хорошо — вчерашняя прогулка с девушкой не прошла даром, и я ориентировалась в коридорах Топкапы почти так же уверенно, как в Манисе. Стены, украшенные изразцами, свечи в резных подсвечниках, мягкие ковры под ногами — всё это уже начинало казаться родным, знакомым, почти домашним. До своей комнаты я дошла довольно быстро, не сворачивая не туда и не спрашивая дорогу у встречных слуг. --- Когда я вошла в свои покои, меня уже ждали — Мустафа сидел на ковре, окружённый деревянными игрушками, а Афифе-хатун, моя верная служанка, стояла у окна, перебирая какие-то ткани. Увидев меня, она просияла. — Госпожа, — воскликнула она, и в её голосе слышалась едва скрытая хитринка, — мы не ждали вас так рано. Думали, вы пробудете в покоях повелителя до самого вечера. Я рассмеялась — её тон был почтительным, но в глазах танцевали озорные огоньки. Афифе знала о моих отношениях с Сулейманом больше, чем кто-либо, и позволяла себе небольшие вольности, которые я охотно прощала за верность и преданность. — Повелителю нужно работать, — ответила я, снимая с себя лёгкую накидку и передавая её служанке, — а я уж очень соскучилась по своему львёнку. Нельзя же оставлять его надолго без материнской ласки. Мустафа, услышав мой голос, отбросил игрушки и со всех ног бросился ко мне. Его маленькие ручки обвили мою талию, лицо уткнулось в живот — туда, где, сама того не зная, росла его будущая сестра или брат. — Матушка, — прошептал он, прижимаясь ко мне, — я тоже по вам скучал. Очень-очень. Мне снились плохие сны, что вы уехали и не вернулись. Я обняла его в ответ, прижала к себе, поцеловала в макушку, вдыхая родной запах детских волос — молока, мёда и розового масла. — Я тоже скучала, мой Мустафа, — сказала я, гладя его по спинке. — Но теперь я здесь, и никуда не уеду. Расскажи, что ты делал вчера вечером, пока меня не было? Как прошёл праздник? Тебе понравилось? Он отстранился, заглянул мне в глаза — серьёзно, по-взрослому — и начал рассказывать, жестикулируя руками и иногда сбиваясь от волнения: — После того как вы ушли, Валиде-султан взяла меня и Разие с её матерью к себе в покои. Бабушка сказала, что мы должны быть послушными и не шуметь, потому что уже поздно. Но мы с сестрой играли — в шахматы. Я выиграл три раза! А Разие немножко расстроилась, но потом я дал ей свою сладость, и она перестала плакать. Дядя Ибрагим приходил, поиграл с нами немного, а потом его позвали по делам. Он перевёл дух и добавил: — А потом Валиде отправила нас спать. Я спал в комнате рядом с бабушкой, было очень уютно. И мне приснился хороший сон. Я улыбнулась, слушая его сбивчивый, полный восторга рассказ. — Знаешь, Мустафа, — сказала я, опускаясь на колени, чтобы наши лица оказались на одном уровне, — скоро у тебя будет ещё один брат или сестра. Его глаза расширились — сначала от удивления, а потом от радости. Он подпрыгнул на месте, захлопал в ладоши и воскликнул: — Правда? Матушка, это правда? У меня будет братик или сестричка? — Правда, мой лев, — я кивнула, чувствуя, как от его искренней, детской радости у самой сердце заходится от счастья. — Аллах послал нам ещё один дар. Ты будешь старшим братом. Это большая честь и большая ответственность. — Я буду хорошим старшим братом, мамочка, — сказал он серьёзно, и в его голосе звучала такая уверенность, что я не могла сдержать улыбки. — Я обещаю. Я буду защищать его или её, учить всему, что умею сам. Я не дам никому в обиду. — Я знаю, — я поцеловала его в лоб. — Я в тебя верю. Мы помолчали немного, и я решила спросить: — А кого бы ты больше хотел? Брата или сестру? Только честно. Мустафа задумался — по-настоящему, глубоко, нахмурив лоб и подперев щёку кулачком, как делал отец, когда решал важные государственные вопросы. Он молчал некоторое время, и я терпеливо ждала, не торопя его. Наконец он поднял на меня глаза и сказал: — Я бы очень хотел ещё одну сестру, чтобы её защищать. Разие — она хорошая, но она сестра только наполовину. А если у меня будет родная сестра, от матушки, мы будем ещё ближе. Я буду её оберегать от всех бед, а когда вырасту — найду для неё самого лучшего мужа во всей империи. Он помолчал, а затем добавил, и в его голосе зазвучала такая взрослая, почти пророческая мудрость, что у меня перехватило дыхание: — Но один я не справлюсь, чтобы защитить всех. Если врагов будет много, одной сестре нужен один брат. А для целой страны нужны ещё братья. Сильные, смелые, умные. Поэтому пусть у нас будет много детей в семье. Я помогу вам с отцом их растить. Обещаю. Я смотрела на своего сына — на этого пятилетнего мальчика, который рассуждал как взрослый мужчина, — и чувствовала, как слёзы гордости наворачиваются на глаза. Он был таким серьёзным, таким ответственным, таким похожим на отца — и в то же время таким моим, родным, любимым. — Ты у меня самый лучший сын на свете, Мустафа, — прошептала я, прижимая его к груди. — Самый лучший. --- Мы с сыном ещё некоторое время беседовали — о его игрушках, о том, как он хочет учиться, о том, какие учителя придут к нему в ближайшие дни. Он задавал вопросы — умные, не по годам взрослые, и я с радостью отвечала на них, чувствуя, как моё сердце наполняется теплом. На душе было радостно и спокойно. Мустафа вырос ответственным и совсем не ревнивым. В нём не было той детской собственнической ревности, которая иногда появляется у старших детей, когда они узнают о скором появлении младших. Он был искренне рад скорому пополнению в семье, и это говорило о нём больше, чем любые слова. Какой же он у меня замечательный, — думала я, глядя, как он раскладывает игрушки, готовясь к встрече с отцом вечером. — Какой чуткий, какой умный, какой добрый. Аллах, благодарю Тебя за этого ребёнка. И за того, кто ещё растёт внутри меня. Сделай так, чтобы мои дети всегда были здоровы и счастливы. Чтобы они никогда не знали нужды и горя. Чтобы они росли в любви и мире. Я перевела взгляд на окно, за которым сияло полуденное солнце, и улыбнулась своим мыслям. Скоро наша семья станет больше. И это — самое большое счастье, которое только может быть.