Хрустальные слёзы

Возле покоев повелителя, в тихом, освещённом мерцающими свечами коридоре, я встретила верного друга моего мужа — Ибрагима-агу. Он стоял чуть поодаль от дверей, беседуя с главным евнухом, но, заметив меня, тут же прервал разговор и повернулся ко мне с лёгкой, почтительной улыбкой. — Ибрагим-ага, — произнесла я, слегка наклонив голову в знак уважения — не слишком низко, потому что он не был моим господином, но и не высокомерно, потому что я искренне ценила этого человека, — я рада вас видеть. Надеюсь, вы здоровы? Дорога была долгой, забот — много, а вы, я знаю, не щадите себя на службе у повелителя. Ибрагима я уважала безусловно. Этот человек, добившийся небывалых высот без богатой родословной, без знатного происхождения, без золота и связей — привезённый сюда, в Стамбул, как раб, как товар, как вещь, которую продают и покупают на шумных базарах. Благодаря своему живому, острому уму, своей невероятной работоспособности и, главное, безграничной преданности, он заслужил уважение тогда ещё шехзаде Сулеймана. Ни один раз он спасал его от гибели — то подставляя плечо под удар кинжала, то предупреждая о заговоре, то прикрывая собой в самых опасных ситуациях, доказывая абсолютную верность наследнику, для которого слово «друг» было не пустым звуком, а священным понятием. Ко мне Ибрагим всегда относился с теплотой — той особенной, почти родственной теплотой, которая возникает между людьми, любящими одного человека и желающими ему только добра. Я бы даже назвала нас друзьями, если бы такое слово уместно звучало в стенах султанского дворца, где дружба часто оказывается маской для предательства. Но с Ибрагимом я чувствовала себя спокойно. Он никогда не смотрел на меня с корыстью, не пытался использовать моё положение для своей выгоды, не шептал сплетен за моей спиной. Мустафу он и вовсе любил как родного сына. Когда мой мальчик был совсем маленьким, Ибрагим часами сидел с ним, рассказывал истории о великих воинах, учил первым шагам, а однажды, когда Мустафа упал и разбил коленку, Ибрагим, забыв о всех правилах приличия, сам понёс его к лекарше, не доверив служанкам. Он проводил с ним времени едва ли не больше, чем отец — Сулейман был слишком занят государственными делами, чтобы уделять наследнику столько внимания, сколько тот заслуживал. — У меня всё хорошо, госпожа, — ответил Ибрагим, поклонившись мне — коротко, но уважительно, как того требовал этикет. В его тёмных глазах мелькнула искорка тепла, которую он не пытался скрыть. — Спасибо за беспокойство. Как вы поживаете? Как наш шехзаде себя чувствует после дороги? Не устал ли? Не капризничал? Я улыбнулась — той мягкой, доверительной улыбкой, которую позволяла себе только в присутствии самых близких людей. — Мы хорошо добрались, благодарю. Дорога была долгой, но Мустафа держался молодцом — почти не капризничал, слушал мои рассказы, задавал умные вопросы. Он уже спрашивал о тебе, Ибрагим, — сказала я, и в моём голосе послышалась лёгкая, тёплая усмешка. — С нетерпением ждёт, когда ты найдёшь время для него. Я сделала паузу, собираясь с мыслями. — Не волнуйся, я сказала ему, что теперь у тебя намного больше забот — повелитель нуждается в своём верном друге как никогда. Я сказала, что при первой же возможности ты навестишь его. Но иногда он бывает таким нетерпеливым, этот мой львёнок. Весь в отца. Ибрагим рассмеялся — тихо, искренне, запрокинув голову. Смех его был заразительным, и я не смогла удержаться — засмеялась вместе с ним. В тихом коридоре, где обычно царила торжественная тишина, этот смех прозвучал как что-то запретное, почти неприличное — и оттого ещё более драгоценное. — И правда, госпожа, — сказал он, вытирая выступившие от смеха слёзы, — я постараюсь завтра же найти время, чтобы навестить наследника. Даже если для этого придётся отложить все бумаги и не спать всю ночь, навёрстывая упущенное. Он — будущее империи, и никто не должен забывать об этом. — Хорошо, Ибрагим, — кивнула я. — Он будет очень рад тебе. И я тоже. Наши взгляды встретились на мгновение — и в этом взгляде было всё: и благодарность, и взаимопонимание, и та тихая, почти безмолвная дружба, которая не нуждается в словах. Хранитель покоев, стоявший до этого неподвижно, словно статуя, отошёл чуть в сторону, открывая мне путь к султанским покоям. — Ваш господин ждёт вас, Гюльфем-султан, — тихо произнёс евнух, и в его голосе не было ни намёка на какие-либо эмоции — только почтение. Я кивнула, бросила прощальный взгляд на Ибрагима и шагнула вперёд. --- Не медля ни мгновения, я вошла в распахнутые передо мной двери. Покои повелителя встретили меня полумраком, ароматом сандаловых свечей и тишиной — той особенной, предночной тишиной, когда мир замирает в ожидании чуда. Сотни свечей мерцали в резных подсвечниках, отбрасывая причудливые тени на стены, расписанные тонкой арабеской. Он стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на ночной Стамбул — на тысячи огней, что горели внизу, как звёзды, упавшие на землю. Его фигура — высокая, величественная, в свободном домашнем кафтане тёмно-синего цвета — казалась высеченной из камня. Я вспомнила все правила приличия, которым меня учили годами — кланяться, не поднимать глаз, ждать, когда господин обратит на тебя внимание. Но внутри меня всё кипело от нетерпения, от любви, от тоски, накопившейся за эту долгую неделю разлуки. Я склонилась в поклоне — глубоком, почтительном, как того требовал этикет — вместо того, чтобы наброситься с объятиями на любимого. Пальцы мои дрожали, сердце колотилось где-то у горла, но я сдержалась. Я была султаншей, матерью наследника, и должна была вести себя с достоинством — даже здесь, даже в его покоях, даже когда хотелось забыть обо всех правилах на свете. Сулейман повернулся. Он смотрел на меня — долгим, тёплым, изучающим взглядом, который, казалось, видел меня насквозь, до самых потаённых уголков души. А затем его губы изогнулись в улыбке — той самой, от которой у меня когда-то подкашивались колени и кружилась голова. — Иди же — ко мне, моя красивая госпожа, — произнёс он, и в голосе его звучала такая нежность, что я не выдержала. Он раскинул руки в стороны, приглашая меня в объятия — широким, щедрым жестом, который говорил: «Здесь нет правил. Здесь есть только мы». И я поспешила к нему. Я бросилась в его объятия, как в омут, как в море, как в единственное место на земле, где я была по-настоящему дома. Мои руки обвили его шею, пальцы запутались в его волосах, и я прижалась к нему всем телом — так сильно, как только могла. — Сулейман, — прошептала я, и в этом шёпоте слышалось всё: и любовь, и тоска, и благодарность, и обещание, — я так скучала по тебе. Даже этот день — один-единственный день — показался мне вечностью. Только рядом с моим повелителем сердце моё оживает, и в душе разгорается пламя, которое не могут погасить никакие ветры. Я поцеловала его — горячо, жадно, почти отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю свою душу. Мои губы нашли его губы, и я шептала слова между поцелуями, не в силах остановиться, не в силах оторваться: — Ты — моё дыхание. Моя жизнь. Моя награда за все испытания. — Моя Гюльфем, — ответил он, и в его голосе зазвучала та хрипотца, которую я так любила, — навечно я — раб твоей любви. И не прошу свободы. Никогда. Он прижал меня к себе ещё крепче — так, что кости захрустели, но мне было всё равно. Я хотела раствориться в нём, исчезнуть, стать частью его, как вода становится частью вина, как утро становится частью дня. Похоже, любимому понравилась моя несдержанность. Он не отстранился, не сделал замечания, не напомнил о правилах. Вместо этого он с энтузиазмом принимал все мои порывы, отвечал на несдержанные поцелуи, гладил мою спину, запускал пальцы в мои волосы, шептал что-то неразборчивое, жаркое, запретное. Впереди нас ждала ночь — полная страсти, нежности, тихих стонов и громких имён, которые мы выкрикивали в темноте, забыв обо всём на свете. Ночи, которая, казалось, длилась вечность — и в то же время пролетела как одно мгновение. --- Уставшие, обессиленные, счастливые, мы лежали на сбитых простынях — шелк холодил разгорячённую кожу, а где-то на востоке уже занималась бледная заря. Моя голова лежала у него на плече, его рука — на моей талии, пальцы лениво выводили круги на моей спине. Мы молчали. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что все слова казались лишними после той ночи, что мы провели вместе. Тишину нарушал только лёгкий звон цикад за окном и наше дыхание, медленно возвращавшееся в привычный ритм. Наконец Сулейман заговорил. Голос его был тихим, чуть хриплым после бессонной ночи — таким, от которого у меня всегда мурашки бежали по коже. — Сегодня моя госпожа удивила меня, — сказал он, и в его голосе слышалась лёгкая, добрая усмешка. Его пальцы продолжали гладить моё тело, прикрытое тонкой простынёй, и это прикосновение было таким нежным, таким успокаивающим, что я готова была мурлыкать, как сытая кошка. — Обычно ты такая нежная, послушная, почти скромная. А сегодня… сегодня ты была другой. Страстной. Дикой. Неукротимой, как пламя. Я улыбнулась в темноту, чувствуя, как его пальцы замирают на моём позвоночнике. — Жизнь так коротка, чтобы сдерживаться, мой господин, — ответила я, и в голосе моём прозвучала та особая уверенность, которая рождается только в тишине после долгой ночи любви. — Особенно в гареме, где каждый день может стать последним. Особенно когда любишь так сильно, что не хватает дыхания. Сулейман притянул меня ближе, поцеловал в макушку, и я почувствовала, как его губы улыбаются, касаясь моих волос. — Мне нравится, когда ты такая, Гюльфем, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Будь всегда собой в этих покоях. Здесь, между мной и тобой, не должно быть масок, правил, приличий. Здесь должна быть только правда. Только мы. Только любовь. — С радостью, повелитель моего сердца, — я приподнялась на локте, чтобы заглянуть ему в глаза. В полумраке комнаты они казались чёрными, бездонными, но в них горел тот самый огонь, который я так любила. — Я обещала тебе подарок, помнишь? С этими словами я начала вставать с кровати, потянувшись за халатом, который лежал на спинке стула. Но Сулейман не отпустил меня — его рука мягко, но настойчиво обвилась вокруг моей талии, притягивая обратно. — Разве не ты — мой самый ценный подарок, Гюльфем? — спросил он, и в его голосе звучала такая искренность, что у меня перехватило дыхание. — Какой ещё подарок может сравниться с тобой? С твоей улыбкой? С твоими глазами? С тем, как ты шепчешь моё имя в темноте? Он не договорил. Вместо слов он притянул меня к себе и вновь начал целовать — медленно, сладко, как будто у нас впереди была целая вечность и торопиться было незачем. О Аллах, как я была счастлива в этот момент! Где-то в глубине души, в том тёмном, ревнивом уголке, который я старалась не показывать даже самой себе, я очень переживала, что Сулейман остынет ко мне. Что я затеряюсь среди сотен новых рабынь — молодых, красивых, гибких, с глазами, полными обожания и готовности на всё. Гарем повелителя всегда больше, чем гарем шехзаде. Это аксиома, не требующая доказательств. В Манисе у Сулеймана было несколько десятков девушек, и он выбирал только меня. В Стамбуле у него будут сотни — самые красивые девушки со всех концов света, привезённые в подарок, купленные за золото, украденные из чужих постелей. Я волновалась даже насчёт сегодняшнего праздника, несмотря на то, что любимый позвал меня к себе заранее. А вдруг он увидит кого-то — ту самую, с огненно-рыжими волосами, которая танцевала так вызывающе? Вдруг его сердце ёкнет? Вдруг он передумает? В его силах было отменить приглашение. Никто не посмел бы перечить. Никто не задал бы лишних вопросов. Я осталась бы в своих покоях — одна, с разбитым сердцем, гадая, что пошло не так. Нет, конечно, я не сдалась бы. Я не из тех, кто сдаётся после первого поражения. Я боролась бы — тихо, умно, терпеливо, используя каждую возможность, чтобы вернуть его внимание. Но я не знаю, смогла бы я с достоинством принять поражение, если бы оно случилось. Смогла бы я улыбаться, глядя, как он уходит к другой? Смогла бы я сохранить лицо перед Валиде, перед Хатидже, перед Махидевран, которая наверняка злорадствовала бы в душе? Но сейчас, видя эту неприкрытую, жаркую, почти животную страсть в глазах мужа, чувствуя, как его руки блуждают по моему телу, как его губы шепчут моё имя, я поняла, насколько была неправа. Он мой, — подумала я, и от этой мысли внутри разливалось тепло, как от глотка горячего шербета в холодный день. — Он мой. Был. Есть. И будет. Никакая рыжеволосая бестия, никакая красавица со всех концов света не сможет отнять у меня то, что принадлежит мне по праву любви. — Мой повелитель, — прошептала я, когда он наконец оторвался от моих губ, — отпустит ли свою рабыню на минутку? Я дам распоряжение, чтобы принесли мой подарок. Всего одну минутку, я клянусь. В моём голосе звучала шутливая нотка, и Сулейман, услышав её, рассмеялся — тихо, приглушённо, уткнувшись лицом в мои волосы. — Хорошо, Гюльфем, — ответил он таким же игривым тоном, — на минутку. И ни секундой больше. Иначе я сам пойду за тобой и принесу тебя обратно на руках — к большому удивлению всей дворцовой стражи. — Договорились, — я чмокнула его в кончик носа и выскользнула из объятий, на ходу набрасывая халат. --- Поднявшись с постели, я накинула на плечи расшитый золотом халат — тот самый, который Сулейман подарил мне в первую ночь после рождения Мустафы, — и подошла к дверям покоев. Слуги, замершие в почтительной позе в коридоре, при моём появлении выпрямились, ожидая указаний. Я жестом показала им, чтобы заносили подарок. Двое евнухов внесли в комнату большой предмет, накрытый куском тяжёлой парчовой ткани — тёмно-синей, с золотыми звёздами. Я подождала, пока они поставят его на низкий столик у стены, и сделала знак, чтобы нас оставили одних. Слуги бесшумно удалились, притворив за собой дверь. Я сняла ткань — и сюрприз предстал во всей своей красе. Это было зеркало невероятной красоты. Овальной формы, в тяжёлой резной раме из чёрного дерева, которая была щедро украшена драгоценными камнями — рубинами, изумрудами, сапфирами и мелкими бриллиантами, переливавшимися в свете свечей, как капли росы на утренней траве. Золотые завитки, вырезанные искусным мастером, оплетали раму, как ветви виноградной лозы, создавая впечатление, что зеркало выросло само, как живое. Сулейман поднялся с постели, накинул свой халат и подошёл ко мне, с интересом разглядывая подарок. В его глазах зажглось любопытство — и что-то ещё, более глубокое, что я не сразу смогла распознать. — Я хочу, чтобы ты видел в этом зеркале только меня, — тихо сказала я, касаясь пальцами гладкой поверхности стекла. — Когда смотришься в него, думай о нас. О нашей любви. О Мустафе. О наших будущих детях. О том, что мы — семья, и ничто не сможет нас разрушить. Я сделала паузу, собираясь с мыслями. — Тебе нравится? — спросила я, поворачиваясь к нему. — Его сделали по моему рисунку — я рисовала эскиз несколько недель, пока мы были в Манисе. Я лично подбирала все камни для украшения — каждый рубин, каждый изумруд, каждый бриллиант. А вот эти рубины — вон те, три крупных камня в верхней части — посоветовал добавить наш Мустафа. Сулейман удивлённо поднял бровь. — Когда я рисовала эскиз, он подошёл ко мне, посмотрел и сказал: «Матушка, здесь не хватает красного. Любовь должна быть красной». И я добавила эти рубины. Выходит, когда он вырастет, будет прекрасным мастером-ювелиром, как и его отец. Я подошла к Сулейману со спины и обняла его, прижавшись щекой к его широкой спине. Сквозь тонкую ткань халата я чувствовала тепло его тела, биение его сердца. — Даже когда меня не будет рядом, — прошептала я, — у тебя будет это зеркало. Оно будет напоминать о нашей счастливой семье. Ты будешь смотреть в него и видеть нас вместе — меня, Мустафу, всех, кто у нас ещё родится. И ты будешь знать: где бы мы ни были, мы всегда с тобой. В твоём сердце. В твоей памяти. В твоей душе. Сулейман медленно повернулся ко мне лицом. Его руки легли на мои плечи, затем скользнули выше, к лицу — он взял его в ладони, как самую драгоценную вещь в мире, и заглянул в глаза. — Спасибо, Гюльфем моя, — сказал он, и в его голосе звучала такая глубокая, такая искренняя благодарность, что у меня перехватило дыхание. — Мне нравятся все твои подарки. Ты знаешь это. Я знала. И это было правдой. Перстень, который я сделала для него несколько лет назад — с рубином в форме сердца и тонкой арабской вязью на внутренней стороне, — он не снимал и по сей день. Я видела его на его пальце каждое утро, когда просыпалась рядом. Это кольцо стало частью его, как и я. — Я хочу видеть тебя всегда, — продолжал он, и его пальцы нежно погладили мои скулы, мои виски, мои губы. — Ты — моя жизнь, Гюльфем. Не часть жизни, не украшение, не отрада — а сама жизнь. Без тебя я не дышу. Без тебя я — только тень на троне. Он взял мою руку в свою, поднёс к губам и поцеловал — долгим, почтительным поцелуем, как целуют руку королевы. — У меня ведь тоже есть для тебя подарок, — сказал он, и в его глазах мелькнул тот самый озорной огонёк, который появлялся только тогда, когда он готовил мне сюрприз. — Закрой глаза. И не подглядывай. Я повиновалась, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее в предвкушении. Тьма за закрытыми веками казалась живой, пульсирующей в такт моему дыханию. И вдруг я почувствовала — прохладное, гладкое кольцо скользнуло на мой безымянный палец. Металл был тёплым от его пальцев, но сначала обжёг холодом — тем приятным, бодрящим холодом, который заставляет кровь быстрее бежать по венам. — Открывай, — прошептал он мне на ухо. Я открыла глаза и посмотрела на свою руку. Кольцо было выполнено из серебра — чистого, белого, почти сияющего, без единой примеси. В его центре сверкал светло-голубой камень — чистый, прозрачный, как капля утренней росы, как первый лёд на луже, как небо над Стамбулом в ясный апрельский день. Аквамарин. Вокруг него, словно звёздная россыпь на ночном небе, были вставлены мелкие бриллианты — каждый из них переливался и искрился при малейшем повороте руки, отбрасывая на стены сотни маленьких радужных зайчиков. — Этот камень такой светлый и чистый, — сказал Сулейман, и в его голосе звучала та особая, почти поэтическая нежность, которая всегда трогала меня до слёз, — что, когда я впервые увидел его на базаре в Бурсе, я сразу подумал о тебе. О твоей душе. О твоей улыбке. О твоих глазах. О вашей схожести. Он взял мою руку в свои и поднёс к свету, чтобы камни заиграли всеми оттенками синего и голубого. — Пусть отныне это кольцо всегда будет с тобой, — сказал он. — Куда бы ты ни пошла, что бы ни случилось. Оно будет напоминать тебе, что ты — не одна. Что у тебя есть я. Что у тебя есть дом, в который ты всегда можешь вернуться. Слёзы навернулись на мои глаза — горячие, благодарные, счастливые. Я моргнула, и одна из них скатилась по щеке, упала на кольцо, засверкала в свете свечей, как ещё один бриллиант. — Спасибо, мой падишах, — прошептала я, поднося его руку к своим губам и целуя — долго, медленно, почти благоговейно. — Я с честью буду носить это кольцо в знак нашей бесконечной любви. Никогда не сниму его. Никогда. Он обнял меня — крепко, надёжно, так, что мир за пределами его рук перестал существовать. — Я тоже никогда не сниму твой перстень, — сказал он тихо. — И когда наши дети вырастут, а внуки начнут спрашивать, что это за кольцо на твоей руке, ты расскажешь им эту историю. Историю любви, которая не знает преград. Я подняла голову, посмотрела ему в глаза и улыбнулась — той улыбкой, которая бывает только у женщин, знающих, что они любимы по-настоящему. — Расскажу, — пообещала я. — И они будут знать, что их дед и бабушка любили друг друга сильнее, чем любую корону, сильнее, чем любой трон, сильнее, чем саму жизнь. --- В свои покои этой ночью я так и не вернулась. Мы лежали в обнимку на сбитых простынях, смотрели, как за окном медленно светлеет небо — от тёмно-синего к розовому, от розового к золотому, — и говорили. Обо всём. И ни о чём. О Мустафе, который с нетерпением ждёт встречи с отцом. Об учителях, которых нужно выбрать для наследника. О том, как обустроить гарем, чтобы в нём не было места интригам. О том, какие послы прибудут в Стамбул на следующей неделе и как их лучше принять. О пустяках. О важном. О том, что не имеет значения сегодня — но будет иметь завтра. И когда первые лучи солнца проникли сквозь решётчатые окна, окрасив комнату в цвет расплавленного золота, я поняла: это счастье — не мимолётное, не временное. Это счастье, которое останется со мной навсегда. Потому что его подарил мне не случай, не судьба, не удача. Его подарил мне он. Мой султан. Мой повелитель. Моя жизнь. Мой Сулейман.