Хрустальные слёзы

Я — Султан Сулейман Хан, десятый правитель Османской империи, повелитель двух морей и двух континентов, тень Аллаха на земле. Мне покоряются короли и падишахи, перед моим именем трепещут послы и военачальники. Сотни тысяч людей по всей земле произносят моё имя в молитвах — и в проклятиях. Такова участь правителя. Но я никогда не просил об этом. Я — единственный выживший шехзаде из всех сыновей султана Селима. И обязан этим не своему уму, не силе, не хитрости, а только своей матери — той, кто не раз спасала меня из рук смерти, кто стояла между мной и кинжалом, кто пила отравленное вино, предназначенное мне, и выживала чудом. До сих пор, когда наступает тишина и я остаюсь один в своих покоях, я вспоминаю. С содроганием, с ледяным потом на спине, с замиранием сердца, которое до сих пор не может привыкнуть к мысли о том, как близка была смерть. Отравленный кафтан — подарок моего отца. Я помню этот день так, будто он был вчера. Ткань — прекрасная, расшитая золотыми нитями, достойная самого великого правителя. Я хотел надеть её сразу же, на радостях — отец никогда не баловал меня подарками. Но мать, моя мудрая Валиде, остановила меня, сказав: «Дай я сначала проверю, сын мой. Во дворце слишком много завистников». Она провела по ткани серебряным кольцом — и кольцо почернело. Яд. Смертельный, быстродействующий, не оставляющий шансов. Она появилась в последнюю минуту — буквально за мгновение до того, как я коснулся бы отравленной ткани губами в благодарственном поцелуе. С тех пор я часто задаюсь вопросом: неужели трон стоит того, чтобы его обагрили кровью семьи? Неужели власть настолько сладка, что ради неё отец готов убить сына, брат — брата, мать — дитя? Я не знаю ответа. И, наверное, никогда не узнаю. Мне не пришлось бороться за трон — соперников у меня уже не было. Султан Селим казнил своих сыновей сам, своими указами, своей жестокой, кровавой волей. Одного за другим. Я остался один. Не потому, что был лучшим. Не потому, что был любимым. А потому, что моя мать оказалась умнее и быстрее, чем кинжалы, которые подсылали ко мне ночами. Мне пришлось бороться за жизнь. Просто за то, чтобы дышать. И это, наверное, страшнее, чем бороться за власть. Теперь мой самый большой страх — не враги, не заговоры, не чума, которая косит людей, как траву. Мой самый большой страх — стать похожим на него. На своего отца. На того, кто не колеблясь подписывал смертные приговоры собственным детям, кто видел в каждом сыне угрозу, кто превратил собственный дворец в залитую кровью арену, где выживал только самый хитрый. Пусть Аллах заберёт мою душу в тот момент, когда я усомнюсь в своих покорных детях. Пусть земля разверзнется под моими ногами, пусть молния поразит меня на троне, пусть я умру в муках, если когда-нибудь подниму руку на невинного. Эта клятва — единственное, что я могу противопоставить проклятию династии. --- Сегодня, когда вся моя семья наконец собралась в столице, моя Валиде приготовила праздник в честь начала моего правления. Она старалась — я видел это по каждой детали: по тому, как были расставлены подушки, по тому, какие сладости стояли на столах, по тому, какие музыканты играли в углу. Моя матушка, сестра Хатидже, Гюльфем и Махидевран с детьми отмечали праздник на женской половине, в Ташлыке — там, где им было комфортно, где они могли снять маски и быть собой, хотя бы ненадолго. Для меня же, как и требовал этикет, приготовили танцующих наложниц. Я не хотел этого. Честно говоря, после недели разлуки, после бесконечных советов и докладов, после гор бумаг, которые нужно было подписать, я хотел только одного — лечь спать, обняв Гюльфем, чувствуя, как её волосы щекочут моё лицо, как её дыхание смешивается с моим. Но Валиде старалась для меня. И я не мог отказать матери. — Идём, Ибрагим, — сказал я своему верному другу и помощнику, который с раннего утра был неотлучно при мне. — Посмотрим, каких красавиц отобрала для меня Нигяр-калфа. — Вы не выглядите воодушевлённым, мой повелитель, — осторожно заметил Ибрагим, и в его глазах мелькнула лёгкая усмешка. Он знал меня слишком хорошо. — Я устал, Ибрагим, — ответил я честно. — И моё сердце занято. Остальное — лишь дань традиции. Мы вошли в комнату, где уже всё было готово. Для меня поставили кресло на небольшом возвышении — так, чтобы я мог видеть всех танцовщиц, а они меня, но при этом я оставался недосягаемым. Ибрагим встал позади меня, как того требовал этикет, и опустил глаза, не смея смотреть на женщин, которые принадлежали моему гарему. Он был верным другом, но другом, который знал своё место. Я сел в кресло, откинулся на мягкую парчовую спинку и приготовился наблюдать. --- Зазвучала музыка — сначала тихая, тягучая, как мёд, текущий по краю кувшина. И в комнату, словно из ниоткуда, вплыли девушки, закрывая лица рукавами платьев — так требовала традиция, чтобы повелитель сначала оценил танец, а потом уже лица. Они встали по своим местам — ровными рядами, как солдаты перед битвой. Их платья струились при каждом движении, золотые монетки на поясах и браслетах тихо позвякивали, создавая дополнительный ритм, который переплетался с музыкой. Музыка сменилась на более быструю — задорную, живую, с восточными переливами и резкими барабанными долями. И девушки начали танцевать. Они были прекрасны. Все как на подбор — самые красивые девушки со всех уголков света, отобранные лучшими охотниками за рабами, купленные за золото, привезённые за тысячи миль. Черкешенки с гордой осанкой и глазами, как у орлиц. Грузинки с нежной кожей и длинными, как ночь, волосами. Славянки с золотистыми косами и голубыми глазами, в которых застыла вековая печаль их земли. Итальянки со смуглой кожей и огнём в крови. Но одна из них всё же выделялась. У неё были огненно-рыжие волосы — такого цвета я не видел ни у одной женщины во всём гареме. Они струились по плечам, как расплавленное золото, как пламя, которое вот-вот перекинется на стены. Красивая фигура — гибкая, сильная, с тонкой талией и округлыми бёдрами, которые двигались в такт музыке с такой чувственностью, что у меня перехватило дыхание. Манящий взгляд — её глаза, зелёные или серые, я не мог разобрать в полумраке, не отрывались от меня ни на секунду. Она смотрела так, будто видела не султана, не повелителя, а добычу, которую нужно заманить в сети. Я ясно видел, что она из всех сил пытается меня завлечь. Она теснила других девушек, отодвигала их на задний ряд, иногда даже локтями, чтобы оказаться ближе ко мне. Она выходила вперёд, нарушая все мыслимые и немыслимые правила. Старательнее всех показывала красоту своего тела — изгибалась, как змея, проводила ладонями по бёдрам, по животу, по груди, закатывала глаза, запрокидывала голову, кусала губы. Я смотрел на неё, и во мне боролись два чувства: восхищение — её красота действительно была выдающейся — и недоумение. И лёгкое, едва уловимое отвращение. Кто учил её танцевать? — подумал я. — И кто учил её этикету, что она ведёт себя как базарная плясунья, а не как девушка, которой предстоит стать матерью шехзаде? Танец подходил к концу. Музыка становилась всё тише, медленнее, плавнее, как поток, впадающий в море. Затем — пауза, тишина, которая длилась мгновение. И музыка прекратилась. Рабыни все склонились, опустились на колени, коснувшись лбами пола — жест покорности, символ их положения перед повелителем. Одна лишь она — рыжеволосая — смело встала и начала танцевать дальше. Она не опустилась на колени. Она не склонила голову. Она продолжала двигаться — медленно, соблазнительно, вызывающе, глядя на меня в упор, с вызовом, с надеждой, с жадностью. Видя, что рабыня не собирается прекращать танец, музыканты растерялись на мгновение, но затем, уловив мой едва заметный кивок, продолжили играть. Если она хотела опозориться — пусть. Я хотел посмотреть, как далеко она зайдёт. В танце она приблизилась ко мне — слишком близко, нарушая все возможные границы. Её бёдра двигались в каком-то бешеном, почти неприличном ритме, её глаза не отрывались от моих, её губы шептали что-то — слова, которые я не мог разобрать, но догадывался об их смысле. Затем она упала на колени — прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки, — и замерла, опустив голову, но не так, как того требовал этикет, а так, как делают актрисы в театре, когда ждут аплодисментов. Она ждала. Ждала фиолетовый платок — знак того, что повелитель приглашает её разделить с ним ложе. Этот платок лежал у меня в кармане. Я мог бросить его — она была красива, дерзка, и её дерзость, признаюсь честно, заинтриговала меня. В гареме все были покорными, все опускали глаза, все боялись сделать лишний шаг. А эта — не боялась. Но я не бросил. Я сидел неподвижно, глядя на неё сверху вниз, и думал. О Гюльфем, которая ждёт меня сегодня вечером. О Мустафе, который спит сейчас в своих покоях. О том, какой хаос эта женщина — дерзкая, непокорная, не обученная — может принести в мой дом. Она прождала так несколько долгих, неловких минут. Её спина начала дрожать — то ли от усталости, то ли от унижения. Музыканты сбились с ритма, не зная, играть ли им дальше или замолчать. Другие девушки замерли на коленях, боясь поднять голову. Наконец Нигяр-калфа — бледная, как полотно, с глазами, полными ужаса и стыда, — сделала знак, и две другие калфы подхватили рыжеволосую под руки, выводя её из комнаты. Она не сопротивлялась. Но на прощание бросила на меня взгляд — полный обиды, удивления и… чего-то ещё. Обещания. Угрозы. Трудно было понять. --- — Вам никто не понравился, повелитель? — спросил Ибрагим, когда дверь за последней танцовщицей закрылась, и мы остались в опустевшей комнате вдвоём. В его голосе звучала заинтересованность — легкая, почтительная, но любопытная. — Даже та рабыня, что старалась привлечь ваше внимание больше всех? Я думал, вы бросите платок именно ей. — Почему же, девушка прекрасна, — ответил я, откидываясь на спинку кресла и потирая усталые глаза. — В ней есть огонь. И красота. И дерзость, которая, если направить в нужное русло, могла бы стать достоинством. Но, Ибрагим, их только привезли во дворец. И, видимо, не обучили ничему — ни правилам этикета, ни уважению к другим, ни тому, что такое гарем и как в нём выживают. Я помолчал, собираясь с мыслями. — Эта девушка весь вечер нарушала все правила, не уважая остальных. Она отодвигала других на задний ряд, толкалась локтями, лезла вперёд, как базарная торговка, а не как девушка, мечтающая стать матерью шехзаде. Если бы я выбрал её, что бы сказали другие? Что повелитель поощряет наглость и непослушание? Что в его гареме выживает тот, кто сильнее толкается локтями? Я посмотрел на Ибрагима, и он опустил глаза — не потому, что боялся, а потому, что соглашался. — На что будет похож мой гарем, если такие девушки будут ходить в мои покои? В гареме нет места хаосу. Гарем — это маленькое государство, и в нём должны быть свои законы. А для матери шехзаде, Ибрагим, чудовищно мало просто уметь красиво танцевать. Быть непокорной — ещё и опасно. Опасно для неё самой, опасно для её детей, опасно для всей династии. Я встал с кресла и прошёлся по комнате, чувствуя, как напряжение дня отпускает плечи. — Мать больше всех проводит времени с детьми. Именно от матери, а не от отца, дети берут основные свои черты — характер, манеры, отношение к миру. Отец может появляться раз в неделю, раз в месяц, раз в год. Мать — всегда рядом. И то, что она вложит в ребёнка, останется с ним навсегда. Я повернулся к Ибрагиму. — Посмотри на моего Мустафу. Ему пять лет, но он умён не по годам — вдумчив, серьёзен, умеет слушать, а не только говорить. Он не капризничает по пустякам, не закатывает истерик, не требует невозможного. Он почтителен со старшими, ласков с младшими, внимателен к слугам. Совсем как Гюльфем. Это она воспитала его таким. Это её терпение, её мудрость, её любовь. Я остановился и посмотрел в окно, за которым сиял огнями ночной Стамбул. — Ответь мне, Ибрагим. Каким будет шехзаде, которого мне подарит эта девушка сейчас — будучи такой дикой, необученной, неуважающей никого, кроме себя? Какие черты она передаст своему сыну? Дерзость? Эгоизм? Желание любым способом получить своё, не считаясь с другими? Я покачал головой. — А для наследников, Ибрагим, непослушание смерти подобно. Непокорный шехзаде — это мёртвый шехзаде. Я не хочу хоронить своих детей. Я не хочу подписывать им смертные приговоры. И если для того, чтобы этого избежать, я должен быть осторожен в выборе матерей для своих будущих детей — я буду осторожен. Даже если это означает отказаться от самой красивой девушки, которую я когда-либо видел. — Вы как всегда мудры, мой повелитель, — тихо сказал Ибрагим, и в его голосе не было лести — только уважение. — Нашей империи повезло иметь такого правителя. Мудрого. Дальновидного. Справедливого. — Или просто напуганного, Ибрагим, — усмехнулся я горько. — Напуганного тем, что я могу превратиться в своего отца. Или тем, что мои сыновья могут превратиться в моих врагов. Власть — это не привилегия, Ибрагим. Это проклятие. И чем выше ты поднимаешься, тем тяжелее падать. Он ничего не ответил — только опустил голову, принимая мои слова как истину, которую не нужно оспаривать. Я вздохнул и направился к выходу. — Идём, Ибрагим. Сегодня я пригласил Гюльфем к себе на ночь. Думаю, она скоро должна прийти, и я не хочу, чтобы её заставили ждать у дверей, как какую-нибудь наложницу. — Вы любите её, — сказал Ибрагим, и в его голосе не было вопроса — только утверждение. — Больше жизни, — ответил я, не оборачиваясь. — Больше трона. Больше всего на свете. --- Я вернулся в свои покои. Слуги уже подготовили всё для ночи — зажгли свечи, расправили простыни, поставили на столик кувшин с шербетом и тарелку с фруктами. В воздухе пахло ладаном и розами — тем самым розовым маслом, которое любила Гюльфем. Я сел в кресло у окна, глядя на то, как звёзды зажигаются одна за другой на ночном небе, и ждал. В дверь тихо постучали. Три раза — условный стук, который я узнал бы из тысячи. — Войди, — сказал я, и голос мой дрогнул — от нетерпения, от радости, от любви. Дверь отворилась, и она вошла. В белом платье, с распущенными волосами, с глазами, которые горели как две звезды — ярче, чем все светила над Стамбулом, вместе взятые. — Здравствуй, мой повелитель, — сказала она тихо, и от звука её голоса всё напряжение дня ушло, растаяло, как утренний туман под лучами солнца. — Здравствуй, моя Гюльфем, — ответил я, вставая и протягивая к ней руки. — Иди ко мне. Она подошла — медленно, плавно, как река, текущая к морю. Я обнял её, прижал к себе, уткнулся лицом в её волосы, вдыхая знакомый с детства запах. — Ты — моё спокойствие, — прошептал я. — Моя гавань. Моя награда за все испытания. Она ничего не ответила — только обняла меня крепче. И в этот момент, в тишине ночи, под звёздами, которые светили миллионы лет, я понял, что, возможно, всё было не зря. Все страхи, все потери, все сомнения. Ради этого мгновения. Ради неё. Ради нас.