Хрустальные слёзы

Наша жизнь в Манисе вновь наполнилась спокойствием и счастьем — той тихой, драгоценной безмятежностью, которая бывает только после бури, когда море наконец успокаивается и забывает о недавних волнах. Все мы постепенно пришли в себя после той страшной трагедии, что обрушилась на нашу семью. Рана, оставленная смертью маленького Мурада, ещё не затянулась до конца — такие раны не затягиваются никогда, — но боль перестала быть острой, превратившись в тихую, ноющую память, которая останется со мной до самой смерти. О, как я была счастлива, когда узнала, что Гюльфем вновь носит под сердцем ребёнка династии! Это известие словно вернуло свет в мои покои, разогнало тени, что сгустились после похорон. Я молилась всю ночь — и слёзы текли по моим щекам, но это уже были не слёзы скорби, а слёзы благодарности Всевышнему, который не оставил нас без надежды. Как бы я ни старалась относиться одинаково и справедливо к своим невесткам — ведь так велит мне долг, так требует положение Валиде, — Гюльфем всегда была моей любимицей. В ней есть что-то, что трогает моё сердце глубже, чем во всех остальных. Возможно, это её тихая мудрость, её умение слушать и слышать. А возможно, она просто чем-то напоминает меня в молодости — той девушкой, что когда-то вошла в этот гарем, полная надежд и страхов, и научилась выживать, не растеряв при этом доброты. Я смотрю на неё и вижу себя, — думаю иногда, наблюдая, как она грациозно движется по коридорам, как улыбается служанкам, как склоняет голову перед старшими. — Такой же огонь в глазах, такая же гордость, прикрытая скромностью. Только ей повезло больше — мой сын любит её так, как его отец никогда не любил меня. --- Ради сохранения порядка в стране были придуманы все законы гарема. За каждым из них стоит вековая мудрость, кровавый опыт и слёзы бесчисленных женщин, чьи имена уже никто не помнит. Я знаю эти законы наизусть, как суру из Корана, но знаю и то, что не все они справедливы — просто иных не придумано. Родившая мальчика больше не могла посещать покои шехзаде или султана. Эта традиция — не прихоть жестоких стариков, не желание унизить женщину. В ней есть своя жестокая логика. Её придумали, дабы матери не пришлось выбирать между своими сыновьями, решая, кто останется в живых. Мы все помним о кровавом законе Фатиха — законе, который гласит: взошедший на престол султан имеет право казнить своих братьев ради блага империи, ради того, чтобы не допустить междоусобной войны. Легко ли мне, бабушке, знать, что лишь один из моих внуков выживет? Легко ли каждый день смотреть на мальчиков, бегающих по саду, и понимать, что большинство из них умрут от руки собственного брата? Кроме того, женщина, подарившая династии наследника, обязана отдавать все свои силы для воспитания достойного продолжателя рода. Она не должна отвлекаться на любовные утехи, на ревность, на борьбу за внимание повелителя. Её удел — готовить будущего султана, вкладывать в него мудрость, учить его быть справедливым и сильным. А султан… Султан не должен быть ведомым чувствами. Империей должен управлять разум, холодный и твёрдый, как лезвие меча. Сердце слишком часто ошибается. Разум — почти никогда. Я как мать наследника, как управляющая гаремом, должна следить, чтобы все правила неукоснительно соблюдались. Отправлять сыну разных девушек для продолжения династии — это моя обязанность, мой долг перед Османской династией, который я несу уже много лет, иногда стиснув зубы, иногда с тяжёлым сердцем. Но давно ли я сама была так же молода, как они? Давно ли моё сердце разрывалось от боли, когда мой повелитель приводил в свои покои очередную красавицу, а я оставалась одна, прижимая к груди маленького Сулеймана и шепча молитвы? Я помню эти ночи. Помню, как пахнут слёзы на подушке. Помню, как гасила светильники, чтобы служанки не видели моего лица. Я прошла через всё это — и выжила. Стала сильнее. Но шрамы остались. И теперь я отправляю других девушек к своему сыну. Таков закон. Таков порядок. И, наверное, в этом есть своя горькая справедливость — те, кто страдали, становятся палачами для следующих поколений. --- Знаете ли вы, какая семья в Османской империи самая несчастная? Я отвечу вам, и пусть мои слова покажутся горькими тем, кто мечтает о троне. Это правящая династия. Не крестьяне, которые пашут землю от зари до зари, но ложатся спать с чистой совестью. Не купцы, что рискуют своими товарами в дальних плаваниях, но возвращаются домой к любящим жёнам и детям. Не ремесленники, чьи руки в мозолях, но чьи сердца знают покой. Нет. Самые несчастные — это мы. Те, кто носит короны. Те, кто спит с кинжалом под подушкой. Те, кто не знает, доживёт ли до завтрашнего утра. Мать не может быть спокойна за сына. Сын не может быть уверен в брате. Отец иногда видит в собственном ребёнке угрозу. А женщины… Женщины здесь — лишь сосуды для продолжения рода, лишь пешки в большой игре, которые любят, страдают, надеются и умирают, часто никем не замеченные. Все эти правила были придуманы давно и не нами, — думаю я, глядя на танцующие языки пламени в своих свечах. — Но когда-нибудь придёт время начать их менять. Время, когда кто-то более смелый и мудрый, чем мы, поднимет руку на устои, которые считались незыблемыми веками. О Аллах, как я хочу счастья и спокойствия для своей семьи! Это желание живёт в моей груди сильнее, чем жажда власти или страх смерти. Я хочу, чтобы мои внуки играли в саду, не боясь, что завтра один из них поднимет меч на другого. Я хочу, чтобы мои сыновья улыбались — по-настоящему, не пряча за улыбкой тревогу. Я хочу, чтобы женщины в гареме не считали друг другу волосы, не нашептывали проклятия по ночам, а жили в мире, насколько это возможно в нашем жестоком мире. Что, если именно мой сын или внук начнут менять привычный нам уклад? Что, если именно при них эти жестокие законы ослабеют или вовсе уйдут в прошлое? Будет ли это во благо — или, напротив, приведёт к ещё большей крови? Я не знаю. Аллах не открывает нам будущее. Он даёт нам только веру и надежду. Я молюсь каждый день, чтобы перемены, если они грядут, были к лучшему. Потому что вряд ли можно назвать благом то, как живём мы сейчас. Вряд ли можно назвать счастливой семью, где брат убивает брата, где мать хоронит сына, где девочки с детства знают, что их выдадут замуж за нелюбимого ради политической выгоды. --- Кажется, мой сын уже начал менять этот самый уклад. Потихоньку, осторожно, но — начал. За всю беременность своей любимой Гюльфем ни одна хатун не вошла в его покои. Ни одна. Я знаю это точно — мои служанки докладывают мне обо всём, хотя я не прошу их о слежке. Просто таков порядок: Валиде должна знать всё, что происходит в гареме. Лишь однажды я отправила к нему девушку — черкешенку с глазами, полными надежды. Это была моя обязанность, мой долг перед династией. Разве я могла поступить иначе? Но Сулейман не принял её. Он даже не взглянул на неё — просто велел передать, что не нуждается сегодня в обществе, и попросил больше не присылать никого без его ведома. Я не стала настаивать. И не буду вмешиваться в его жизнь. Отправлять девушек — это моя обязанность как управляющей гаремом. Я буду делать это и впредь, потому что так требует традиция. Но принимать их или нет — будет решать только мой сын. Это его право, его выбор, и я не собираюсь давить на него, как это делали многие Валиде до меня. Я слишком хорошо помню, как сама ненавидела свекровь за то, что она навязывала мне своих ставленниц, — думаю я, перебирая чётки. — Я не хочу, чтобы мой сын ненавидел меня. Я хочу, чтобы он помнил: мать всегда на его стороне, даже если иногда вынуждена делать то, что ему не нравится. Пока они с Гюльфем счастливы, рада за них и я. Настоящая любовь — такая редкость в этих стенах. Я видела её лишь несколько раз за всю свою жизнь. И если моему сыну выпало такое счастье — любить и быть любимым, — кто я такая, чтобы разрушать это? --- Нравится мне и тихая, послушная Махидевран. Бывшая княжна, которую отправили нам в подарок из далёкой Черкесии — гордая, красивая, с огнём в крови и сталью в характере. Она родила мне прекрасную внучку — маленькую Разие, с тёмными волосиками и серьёзными, не по возрасту взрослыми глазами. Сначала, помню, Махидевран не была слишком рада дочери. Я видела это по её глазам, по тому, как она принимала поздравления — с вежливой улыбкой, но без той радости, которая бывает у матери, впервые взявшей на руки своё дитя. Она ждала сына. Все мы ждали сына. Но Аллах распорядился иначе. Однако время лечит не только раны, но и разочарования. Теперь Махидевран всей душой полюбила малышку. Я вижу, как она подолгу сидит у колыбели, как поёт ей тихие колыбельные, как бережно укутывает в самые лучшие одежды. Разие — её свет, её надежда, её единственное утешение в этом холодном дворце. Сулейман относится к Махидевран ласково и с большим уважением. Он не забывает о ней, навещает, спрашивает о здоровье дочери, дарит подарки. Но я вижу — прежней любви и заинтересованности в его глазах больше нет. Та страсть, что горела в нём по ночам, угасла, превратившись в ровное, спокойное тепло — как у огня, в который больше не подбрасывают дров. Жаль, что теперь она, родив ребёнка, навсегда останется в гареме, — думаю я, глядя на Махидевран. — Её красота и молодость увянут здесь, как цветы, за которыми никто не ухаживает. Она могла бы быть счастлива с другим мужчиной — с тем, кто любил бы её так же сильно, как она, наверное, способна любить. Но законы династии неумолимы: женщина, подарившая султану дитя, принадлежит только ему. Я вздыхаю и отворачиваюсь к окну. За стеклом — сад, залитый солнцем. В нём играют дети служанок, смеются, бегают наперегонки. Их матери — свободные женщины, не связанные гаремными законами. Они выходят замуж, рожают, стареют в кругу семьи. Они могут быть счастливы. Мы — нет. --- Теперь все мы с нетерпением ждём родов нашей любимой Гюльфем. Каждый день я молюсь о том, чтобы они прошли благополучно, чтобы и мать, и дитя остались живы и здоровы. Надеюсь, она подарит мне вновь внука — здорового, крепкого мальчика, который станет украшением династии и гордостью отца. Её и только её я хотела бы видеть своей преемницей. Хорошо помню, как славно она воспитывала шехзаде Мурада — с какой любовью и строгостью, как умело сочетала материнскую нежность с требовательностью, необходимой для будущего правителя. Какой достойной госпожой она была — справедливой, мудрой, не жестокой, но и не слабой. Гюльфем достойна стать Валиде после меня, — думаю я, и эта мысль греет моё сердце. — Она будет править гаремом так же, как я — твёрдой рукой, но с добрым сердцем. Она не позволит интригам уничтожить династию изнутри. Она защитит детей Сулеймана — всех детей, не только своих. Я откладываю чётки и закрываю глаза. Позади — долгая жизнь, полная побед и поражений, любви и ненависти, надежды и отчаяния. Впереди — неизвестность. Но одно я знаю точно: пока я жива, пока моё сердце бьётся, я буду защищать свою семью. Всеми способами. Любой ценой. О Аллах, храни моего сына. Храни Гюльфем и её дитя. Храни маленькую Разие и её мать. И даруй нам всем мир — хотя бы ненадолго, хотя бы на время, пока не наступит новая буря. Аминь.