Хрустальные слёзы

Так прошло ещё пару месяцев — тихих, наполненных ожиданием и сладкой истомой. Дни тянулись один за другим, словно бусы на чётках, и каждый из них приближал меня к тому великому мгновению, когда я вновь смогу прижать к груди новую жизнь. Мой живот стал тяжёлым и округлым, ребёнок внутри постоянно двигался, напоминая о себе толчками и переворотами, а по вечерам Сулейман подолгу разговаривал со мной и нашим малышом, положив тёплую ладонь на то место, где билось ещё одно сердце. И вот, наконец, подошёл мой срок. --- Утро началось не как обычно — не с нежного поцелуя любимого, не с аромата утреннего шербета, который служанки ставили у моей постели. Я проснулась от того, что низ живота скрутила знакомая, но от этого не менее пугающая боль — тянущая, волнообразная, предвещающая начало великого таинства рождения. Я замерла на мгновение, прислушиваясь к себе. Сердце заколотилось где-то у горла. — Афифе! — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё трепетало от страха и предвкушения. — Быстрее, разбуди всех! Позови повитуху! Начинается! Моя верная служанка, дремавшая на низкой софе у дверей, вскочила как ужаленная. Её глаза расширились, но она мгновенно взяла себя в руки — годы службы в гареме научили её не паниковать в самые ответственные моменты. — Да, госпожа! — воскликнула она, уже на бегу запахивая халат. — Я быстро найду её, не волнуйтесь! Я приведу самую лучшую повитуху! Дверь за ней захлопнулась, и я осталась одна — наедине с болью, которая нарастала, как прилив, и с тихим, почти беззвучным голосом страха, что шептал где-то на границе сознания. Я уже проходила через это, — сказала я себе, сжимая край одеяла побелевшими пальцами. — Я знаю, что делать. Я справлюсь. Но вторая волна боли накрыла меня с головой, и я закусила губу, чтобы не закричать раньше времени. --- Я терпела ужасные боли, которые мало чем отличались от первого раза. Та же огненная волна, сжимающая тело в тисках, тот же липкий пот, выступающий на лбу, та же молитва, застывшая на губах — перемешанная со стонами и прерывистым дыханием. Для своего же блага я попыталась не вспоминать, сколько рожала своего Мурада. Не вспоминать тот день — такой же солнечный, такой же наполненный болью и надеждой, но закончившийся так трагически спустя годы. Не вспоминать его маленькие пальчики, его первый крик, его улыбку беззубым ртом. Сейчас другой ребёнок, — твердила я себе, когда новая схватка выгибала моё тело дугой. — Другая жизнь. Другая судьба. Не смей сравнивать, Гюльфем. Не смей бояться. В покои довольно быстро вбежала повитуха — пожилая женщина с добрым, но суровым лицом, покрытым сетью тонких морщин, и руками, которые помогли появиться на свет не одному десятку детей гарема. От неё пахло травами — шалфеем, мятой, чем-то горьковатым и целебным. За ней семенили две молодые помощницы с кувшинами горячей воды и чистыми полотенцами. — Госпожа, — начала повитуха деловито, даже не поклонившись — в такие минуты этикет отступал перед необходимостью, — вы помните, как нужно правильно дышать? Как я учила вас на прошлой неделе? — Да, — простонала я, стиснув зубы, когда очередная волна боли прошлась по телу, как раскалённый нож. — Хорошо. — Она кивнула, одобрительно глядя на меня. — Теперь внимательно слушайте и делайте всё, что я вам буду говорить. Никакой самодеятельности, госпожа. Я здесь главная до тех пор, пока малыш не сделает свой первый вдох. Вы поняли меня? — Поняла, — выдохнула я, чувствуя странное облегчение от того, что кто-то берёт контроль в свои руки. Машинально выполняя всё, что от меня требовали — дышать глубоко, тужиться по команде, расслабляться между схватками, — я пыталась отвлечься от боли. Смотрела на узор на потолке, на язычки пламени свечей, на мелькающие тени помощниц. Считала про себя — до десяти, до двадцати, до ста. Молилась — коротко, отрывисто, как боец перед битвой. Аллах, дай мне сил. Аллах, сохрани моего ребёнка. Аллах, пусть этот крик будет громким и здоровым. --- За дверями покоев слышались голоса правящей семьи. Они доносились приглушённо, сквозь толстые стены и собственные стоны, но я всё равно различала их — каждый тембр, каждую интонацию, каждое слово. Самый спокойный голос принадлежал Валиде. Айше-султан, как всегда, была воплощением достоинства и выдержки. Она не повышала тона, не суетилась, не задавала глупых вопросов. Она просто была там — и одного её присутствия хватало, чтобы остальные немного успокоились. Именно она пыталась утихомирить всех остальных, раздавая короткие, уверенные распоряжения: — Не стойте в проходе. Не шумите. Шехзаде, прошу вас, сядьте. Ваше беспокойство не ускорит роды. Помолитесь лучше. Взволнованный голос шехзаде — моего Сулеймана — то и дело срывался на повышенные нотки. Я слышала, как он расхаживает по коридору — его шаги были резкими, нервными, тяжёлыми. Время от времени он останавливался, и тогда до меня доносилось его прерывистое дыхание, а иногда — тихий шёпот молитвы. Он ждал наследника. Он ждал моего — нашего — ребёнка. И от этого ожидания у меня сжималось сердце сильнее, чем от схваток. А ещё я слышала переживающий голос моей Хатидже. Моя верная подруга, которая сама ещё не познала радости материнства, молилась за мои благополучные и лёгкие роды с таким пылом, словно речь шла о её собственной жизни. Иногда её голос срывался на шёпот, иногда — на тихие всхлипы. Я знала, что она плачет там, за дверью, от страха и надежды. Держись, Гюльфем, — говорила я себе, чувствуя, как силы тают с каждым новым потугом. — Ради него. Ради них. Ради будущего. --- На моё удивление — и, наверное, по милости Всевышнего, который сжалился надо мной после всех пережитых испытаний, — роды прошли намного легче, чем первые. Или мне просто так казалось в тот момент, когда разум затуманен болью и усталостью. Или моё тело, уже познавшее однажды это таинство, знало, что делать, и не тратило силы на лишнее. Время потеряло свою власть надо мной. Я не знала, сколько прошло — час, два, целая вечность. Я лишь дышала, тужилась, кричала — иногда громко, иногда почти беззвучно, кусая подушку, чтобы не беспокоить семью за дверями. И вот — в один миг, когда силы уже были на исходе, когда мне казалось, что я не выдержу больше ни секунды, — раздался крик. Тонкий, пронзительный, требовательный крик новой жизни. Моей жизни. — Госпожа, — повитуха подняла на руки маленькое, красное, скользкое от крови и околоплодных вод существо, и в её голосе звучала такая искренняя, неподдельная радость, что у меня защипало в глазах, — поздравляю! У вас родился славный мальчик! Крепкий, здоровый — сразу видно, наследник династии! Я не могла говорить. Я могла только смотреть — сквозь пелену слёз, сквозь усталость, сквозь всё на свете — на этого крошечного, сморщенного, кричащего во всё горло человечка, которого мне положили на живот. Пальцы мои дрожали, когда я коснулась его щеки — бархатной, тёплой, живой. — Аллах милостив ко мне, — прошептала я, чувствуя, как слёзы текут по щекам — горячие, солёные, счастливые. — Скажи, хатун… он здоров? Всё ли с ним в порядке? Ничего не случилось? — Да, госпожа, — повитуха улыбнулась, отрезая пуповину и передавая малыша помощницам, которые принялись обтирать его тёплыми полотенцами. — Шехзаде родился очень сильным и здоровым. Десять пальчиков на руках, десять на ногах — всё, как положено будущему султану. И голос — вы слышали? — любой паша позавидует такой команде! Я рассмеялась сквозь слёзы — слабо, обессиленно, но от всего сердца. --- Мои служанки — Афифе и две другие девушки, которых я плохо различала в этом полубредовом состоянии — помогли мне привести себя в порядок. Они стёрли с моего лица пот, сменили промокшую простынь, переодели меня в чистое платье — мягкое, цвета топлёного молока, расшитое серебряными нитями по вороту. На голову набросили лёгкий шёлковый платок — не столько для тепла, сколько для соблюдения приличий перед членами династии. Я чувствовала себя разбитой, опустошённой — но наполненной. Странное, противоречивое чувство: будто ты отдала всю себя до капли, и в то же время обрела нечто бесконечно большее. Когда меня привели в порядок — насколько это было возможно после только что пережитых мук, — повитуха вышла в коридор, чтобы позвать султанскую семью. --- Двери распахнулись, и первым вошёл Сулейман. Он был бледен — бледнее, чем я когда-либо видела его. Глаза его были красными — то ли от бессонницы, то ли от слёз, которые он не постеснялся бы показать в этот момент. Он подошёл к постели, и помощница повитухи передала ему маленький свёрток — моего сына, моего львёнка, мою надежду. Сулейман взял его на руки — осторожно, почти благоговейно, словно держал не ребёнка, а хрустальную вазу, которую боялся разбить. Его большие пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча и перо для указов, с удивительной нежностью поддерживали маленькую головку. — Гюльфем моя, — произнёс он, и голос его дрожал, хотя он старался говорить твёрдо, — ты подарила мне целый мир. Нет — ты подарила мне вселенную, которую я даже не мечтал иметь. Проси всё, что пожелает твоя душа. Всё, что есть в этом мире — и что за его пределами. Я достану для тебя любую звезду с неба, если ты прикажешь. Я улыбнулась, чувствуя, как губы трескаются от напряжения, но мне было всё равно. — Я уже счастлива, шехзаде, — ответила я, глядя на него — на них обоих, на двух самых важных мужчин в моей жизни. — Мне ничего не нужно, кроме вас и наших детей. Всё остальное — лишь пыль. Сулейман и вся его семья, столпившаяся на пороге, остались довольны моим ответом. Я видела это по их лицам — по тому, как Айше-султан одобрительно кивнула, как Хатидже улыбнулась сквозь слёзы, как даже служанки переглянулись с восхищением. — Всё же, — сказал Сулейман, и в его голосе зазвучали те нотки, которые не терпели возражений, — я хочу сделать тебе подарок. Не просто драгоценности или ткани — нечто большее. То, что останется с тобой навсегда. Он помолчал, глядя мне в глаза, и я увидела в них столько любви, что у меня перехватило дыхание. — Отныне тебя зовут Гюльфем Шах-султан, — произнёс он торжественно, и каждое слово падало в тишину, как камень в глубокий колодец. — Ты являешься моей главной супругой. И ночь четверга отныне по праву принадлежит тебе — всегда, даже когда ты будешь рожать мне других детей. Это не обсуждается. Это мой приказ, и он священен. Я могла только смотреть на него, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются на глаза. Я медленно приподняла руку, взяла его протянутую ладонь и поцеловала — долгим, благодарным поцелуем, вкладывая в него все слова, которые не могла произнести вслух. — Благодарю тебя, возлюбленный, — прошептала я. — Это для меня большая честь. Я буду достойна этого звания. Клянусь. --- Затем Сулейман повернулся к сыну, всё ещё лежащему у него на руках, и в его глазах загорелся тот особенный огонь, который бывает только у отца, впервые смотрящего на своё продолжение. — Я нарекаю тебя Мустафа, — произнёс он, и в голосе его зазвучала сила, власть, предопределение. — Твоё имя — Мустафа. Он повторил трижды, как того требовала традиция: — Мустафа. Мустафа. Мустафа. Затем он поднял глаза к небу — или, может быть, к самому Аллаху — и продолжил, и слова его были полны пророческой уверенности: — Однажды, когда Аллах призовёт меня к себе, мой Мустафа станет султаном. Во сне я видел свет — яркий, ослепительный свет, что озарял трон. А на троне сидел младенец, и свет исходил от него, как от самого солнца. Я долго не понимал, что это значит, но сегодня… сегодня я понял. Он посмотрел на меня, и в его взгляде было столько благодарности, что я не выдержала — отвернулась, пряча слёзы. — А сегодня ты, моя Луна, — тихо добавил он, — порадовала меня рождением наследника. Ты подарила мне не просто сына. Ты подарила мне будущее. --- Дальше ко мне по очереди подходили Валиде и Хатидже-султан с поздравлениями. Айше-султан наклонилась, поцеловала меня в лоб — по-матерински тепло, словно я была её родной дочерью, — и протянула шкатулку с изумрудным ожерельем. — Ты умница, дочка, — сказала она, и в её голосе слышалась такая искренняя гордость, что мне стало тепло. — Я всегда знала, что ты подаришь династии славных наследников. Отдыхай сейчас, набирайся сил. Для маленького шехзаде нужна здоровая мать. Хатидже бросилась мне на шею, едва не задушив в объятиях, и что-то шептала — быстро, взволнованно, счастливо — о том, как она боялась, как молилась, как рада теперь. Они преподнесли мне и новорожденному шехзаде множество подарков — пелёнки из тончайшего шёлка, вышитые золотом, серебряные погремушки, амулеты от сглаза, одеяльца, расшитые драгоценными камнями. Махидевран тоже нашла в себе силы прийти и поздравить нас. Она вошла тихо, почти бесшумно, держа на руках маленькую Разие. В её глазах не было злобы — только усталая покорность и, может быть, лёгкая зависть, которую она тщательно скрывала. — Поздравляю вас, Гюльфем-хатун, — сказала она, кривя губы в подобие улыбки. — Пусть шехзаде растёт здоровым и сильным. — Спасибо, Махидевран, — ответила я устало, но искренне. — Пусть Аллах хранит и твою дочь. Она кивнула и так же быстро ушла, растворившись в полумраке коридора, как тень. --- Мой любимый остался со мной и сыном на весь день. Он не уходил ни на совет с пашами, ни на молитву, ни даже на короткую встречу с гонцами, которые привезли срочные письма из Стамбула. Он приказал перенести все дела на завтра — и никто, даже старая, строгая Айше-султан, не посмела возражать. — Сулейман, — попросила я, когда усталость немного отпустила и я смогла говорить более-менее связно, — дай же мне подержать нашего львёнка. Я ещё ни разу не прижала его к груди. Пожалуйста. Он рассмеялся — тем низким, тёплым смехом, который я так любила, — и покачал головой. — Отдыхай, моя госпожа, — сказал он, и в его голосе звучала такая нежность, что у меня защемило сердце. — Ты сегодня очень устала. Я видел, как ты страдала. Я слышал твои крики. Отдыхай сейчас, набирайся сил. А я пока… — он посмотрел на сына, лежащего в его руках, и улыбнулся, — я просто не могу выпустить его из рук. Он подошёл ближе, сел на край постели, и я положила голову ему на плечо, глядя на их профили — такие похожие, такие родные. — Пока он так мал, — продолжал Сулейман, — я ещё могу его побаловать. Подержать на руках, покачать, поговорить с ним. Потом ведь его ждёт строгое мамино воспитание — я хорошо помню, как старательно ты растишь наследников. Мурад был… — он запнулся, и тень промелькнула на его лице, — Мурад был прекрасно воспитан. И этот будет не хуже. Я в тебя верю, Гюльфем. — Я не буду строгой, — прошептала я, прижимаясь к нему крепче. — Я буду справедливой. Как и ты. — Тогда у нас получится самый лучший правитель из всех, что когда-либо сидели на троне, — улыбнулся он и поцеловал меня в макушку. --- Это было абсолютное счастье. То самое, о котором я когда-то боялась даже мечтать. Когда между нами не было ни стен, ни правил, ни традиций — только любовь, только тепло, только этот маленький кричащий комочек жизни, который стал центром нашей вселенной. Я закрыла глаза и позволила себе отдохнуть — впервые за много часов. Шум в ушах стихал, боль отпускала, уступая место сладкой, блаженной усталости. Где-то на краю сознания я слышала, как Сулейман тихо напевает колыбельную — ту самую, которую когда-то пел мне по ночам. А мой сын, мой маленький Мустафа, затих в его руках, словно понимал, что находится в безопасности. Благодарю тебя, Аллах, — прошептала я, прежде чем провалиться в сон без сновидений. — Благодарю за этот день. За этого ребёнка. За эту любовь. Если это сон — не дай мне проснуться. Аминь.