Хрустальные слёзы

Месяцы летели один за другим, словно осенние листья, гонимые ветром по дворцовому саду. Моя беременность не доставляла мне неудобств и проходила даже легче, чем первая — словно само моё тело, уже познавшее радость материнства, знало, что делать, и не нуждалось в подсказках. Не было ни мучительной тошноты по утрам, ни резких перепадов настроения, ни той липкой тревоги, что сопровождала моё первое ожидание. Живот уже был довольно большим — округлым, тугим, как спелый гранат. Я любила проводить ладонью по этому живому, движущемуся шару, чувствуя, как внутри меня бьётся ещё одно сердце. Ребёнок постоянно проявлял активность — толкался, переворачивался, иногда замирал, словно прислушиваясь к миру снаружи. Особенно оживлялся он в присутствии своего отца, как будто уже узнавал его голос, его шаги, его прикосновения. Сулейман полюбил по вечерам сидеть рядом со мной, положив широкую, тёплую ладонь на мой живот. Он разговаривал с ребёнком — неторопливо, серьёзно, словно с будущим правителем или правительницей. Рассказывал интересные истории нам двоим — о великих походах, о мудрых султанах, о том, как устроен этот огромный, порой жестокий, но прекрасный мир. Я слушала его голос — низкий, убаюкивающий — и чувствовала, как время замирает, чтобы продлить эти драгоценные мгновения. В гареме тоже всё было спокойно. Та тихая, напряжённая передышка, которая бывает перед бурей, — или, может быть, перед долгожданным миром. Мы с Махидевран редко встречались — наши пути в коридорах почти не пересекались, словно невидимая рука разводила нас в стороны. Мы даже почти не общались: лишь холодные, вежливые кивки при случайных встречах, лишь беглые взгляды, в которых не было ни злобы, ни тепла — только молчаливое признание того, что мы обе здесь, обе ждём детей одного мужчины, и ничего не можем с этим поделать. Сулейман иногда навещал её — раз в несколько дней, ненадолго. Интересовался здоровьем её и своего будущего ребёнка. Спрашивал, не нужно ли ей чего, не обижают ли служанки. Это был долг — не любовь. Я это чувствовала. И, наверное, она тоже чувствовала. В своих покоях шехзаде по-прежнему хотел видеть лишь меня. Он не приглашал никого — ни старых наложниц, ни новых, которых изредка, по традиции, присылала ему мать. «Пусть идут к другим, — сказал он однажды, когда я робко заикнулась об этом. — Мне нужна только ты». Он не принимал этих девушек, отправляя обратно с подарками, но без приглашения на ночь. Айше-султан, к моему удивлению и облегчению, не настаивала на обратном. В гареме были две беременные фаворитки — этого вполне её удовлетворяло. Династия получала наследников, сын был счастлив, и Валиде не видела смысла вмешиваться в то, что и так работало. Две беременные фаворитки, — думала я иногда, поглаживая свой округлившийся живот. — Мы обе носим его детей. Но только я ношу его сердце. --- Так незаметно приблизилась дата родов Махидевран. Однажды вечером, когда я отдыхала в своих покоях, перебирая в памяти события ушедшего дня, дверь тихо отворилась. На пороге появилась моя служанка — Афифе-хатун, молодая девушка с круглым, веснушчатым лицом и вечно встревоженными глазами. Она поклонилась и произнесла голосом, в котором слышалось волнение: — Гюльфем-хатун, у Махидевран-хатун начались роды. Все члены династии уже собрались возле её покоев — ждут появления ребёнка. Вас тоже просили прийти. Айше-султан велела передать, что ваше присутствие желательно. Сердце моё на мгновение сжалось — странное, противоречивое чувство. Ревность и любопытство, страх и сочувствие, всё переплелось в тугой узел. — Хорошо, Афифе, — сказала я, откладывая в сторону вышивание, которое держала в руках. — Помоги мне встать и идём. Только осторожнее — ребёнок сегодня что-то расшалился. Афифе подала мне руку, помогая подняться с низкой софы. Моё тело за последние месяцы стало неповоротливым, но я всё ещё двигалась с грацией — той особенной, медленной грацией беременной женщины, которая знает, что несёт под сердцем сокровище. Мы двинулись по коридорам — я опиралась на руку служанки, другой придерживая живот. В воздухе витало напряжение — слуги сновали туда-сюда, кто-то нёс кувшины с горячей водой, кто-то — чистые полотенца. Рождение ребёнка в династии Османов всегда было событием, которое заставляло дворец замирать в тревожном ожидании. --- Подойдя к комнате Махидевран, я увидела всю семью. Айше-султан сидела на низкой скамье, перебирая чётки и что-то беззвучно шепча молитву . Лицо её было спокойным, но в глазах затаилась тревога. Хатидже стояла рядом, бледная и сосредоточенная, теребя край своего платья. Сам шехзаде — мой Сулейман — расхаживал взад-вперёд по коридору, и его шаги были резкими, нервными. Я поклонилась членам династии — сначала Валиде, затем шехзаде, затем Хатидже. Айше-султан кивнула мне, жестом приглашая присоединиться. — Встань рядом со мной, Гюльфем, — тихо сказала Хатидже, и я заняла место у её плеча. Из-за дверей слышались мучительные крики. Они были громкими, хриплыми, полными боли — такой первобытной, животной боли, которую не заглушить ни молитвами, ни шёпотом. Видимо, роды проходили не слишком легко. Бедная женщина, — подумала я, слушая эти крики. — Что бы она ни сделала, чего бы ни желала, сейчас она страдает. И в этом страдании мы все равны. Хоть Махидевран и являлась моей соперницей — и я до сих пор, если быть честной с собой, тайно переживала, что во время моей беременности, пока я не могу посещать шехзаде так часто, как раньше, он вновь обратит внимание на черкешенку, — но, слушая эти бесконечно долгие, раздирающие душу крики, я почувствовала, как в моей груди шевельнулась жалость. Не та снисходительная жалость, с которой смотрят на побеждённых, а простая, человеческая — женщины к женщине, матери к матери. Я начала молиться про себя — тихо, почти беззвучно, но горячо. Аллах, облегчи её муки. Сделай так, чтобы роды поскорее завершились. Пусть и мать, и дитя будут живы и здоровы. И пусть этот ребёнок будет счастлив. Я не знала, слышит ли меня Всевышний среди этих криков и суеты. Но я молилась искренне. Вдруг — сквозь стоны и причитания повитух — раздался тонкий, пронзительный крик новорождённого. Этот звук — первый крик новой жизни — пробил тишину, как луч света пробивает тучи. Все замерли. А затем — будто единым вздохом — выдохнули с облегчением. Напряжение, висевшее в воздухе, рассеялось, как утренний туман под лучами солнца. Айше-султан улыбнулась, и её чётки замерли. Хатидже судорожно выдохнула, и я почувствовала, как её пальцы сжали мою руку. А Сулейман — мой Сулейман — остановился, повернулся к дверям, и на его лице появилось то особенное выражение, которое бывает у мужчины, впервые слышащего плач своего ребёнка. Мы ещё немного подождали — пока мать и дитя приведут в порядок, пока повитухи совершат необходимые очистительные обряды, пока новорождённую укутают в мягкие пелёнки. Где-то за дверью слышались тихие голоса, звон тазов с водой, приглушённые команды старшей повитухи. Наконец двери отворились, и нас пригласили войти. --- В комнате пахло кровью, розами и ладаном — странная, противоречивая смесь, которая напоминала одновременно и о страдании, и о святости момента. Окна были плотно занавешены, горели десятки свечей, отбрасывая тёплый, дрожащий свет на лица присутствующих. Махидевран лежала на низкой постели, укрытая до подбородка шерстяным одеялом. Её лицо было бледным, как полотно, волосы слиплись от пота, под глазами залегли тёмные круги. Она выглядела измученной — опустошённой, как выжатый лимон. В её взгляде читалась усталость — и какая-то смутная, ещё не оформившаяся печаль. Рядом с ней, на руках у повитухи, лежал маленький, туго запелёнутый свёрток. — Поздравляю, господин, — обратилась главная лекарша к шехзаде, низко кланяясь. В её голосе звучала усталая, но искренняя радость. — У вас родилась прекрасная султанша. Здоровая, крепкая, с хорошим голосом — как видите, весь дворец слышал её приветствие миру. Сулейман улыбнулся — мягко, растерянно, по-отцовски нежно. Он бережно взял дочь на руки — его большие, сильные ладони, привыкшие сжимать рукоять меча и перо для указов, держали этот крошечный комочек так осторожно, словно боялись раздавить. Я смотрела на него — на своего любимого, который впервые держал на руках ребёнка не от меня, — и чувствовала странную, щемящую боль в груди. Не ревность — нет, скорее тихую, почти материнскую нежность. Он будет хорошим отцом, — подумала я. — И для этого ребёнка, и для нашего. Я перевела взгляд на Махидевран. Она была очень уставшей — это бросалось в глаза. Но кроме усталости в её глазах читалось ещё кое-что, от чего у меня сжалось сердце. Она была опечалена. Расстроилась, что родилась не шехзаде, — поняла я. — Дочь, а не сын. Не наследник. Не тот ребёнок, который может укрепить её положение при дворе. Мне стало жаль её. По-настоящему жаль. Она была красивой, гордой женщиной, привыкшей к победам. И вот сейчас, в этот самый важный момент своей жизни, она чувствовала себя проигравшей. Сулейман тем временем поднял дочь повыше, чтобы все могли видеть её лицо — крошечное, сморщенное, с закрытыми глазками и маленькими, сжатыми в трубочку губами. На её голове виднелся пушок тёмных волос — отцовская порода. — Твоё имя Разие, — произнёс мужчина, и в его голосе звучала торжественность, смешанная с нежностью. Он повторил имя трижды, как того требовала традиция: — Твоё имя Разие. Твоё имя Разие. Твоё имя Разие. Затем он склонился к уху дочери и начал шептать молитвы — те самые, что защищают новорождённого от злых духов, от сглаза, от всех бед этого неспокойного мира. Я не слышала слов, но видела движение его губ, чувствовала, как его тёплая ладонь бережно поддерживает маленькую головку. Первой к кроватке новорождённой подошла Айше-султан. В её руках был маленький бархатный мешочек, из которого она достала талисман — серебряную подвеску с полумесяцем, перевязанную голубой нитью. Она аккуратно прикрепила его к балдахину кроватки, шепча короткую молитву. Затем Валиде повернулась к Махидевран. Лицо её было ласковым, но сдержанным — как и подобает матери султана, приветствующей рождение внучки. — Пусть Разие принесёт своим родителям много счастья, — произнесла Айше-султан и протянула роженице красивый браслет из рубинов. Камни, кроваво-красные, как капли застывшей любви, мерцали в свете свечей. — Носи на здоровье, Махидевран. Ты подарила династии прекрасную султаншу. Пусть Аллах благословит её долгой жизнью. — Спасибо, госпожа, — тихо ответила Махидевран, принимая подарок дрожащими пальцами. В её голосе не было радости — только усталость и покорность. Следующей подошла Хатидже-султан. Она принесла целую стопку свёртков — множество одежд для новорождённой султанши, сшитых из лучших тканей, расшитых серебряными и золотыми нитями. Хатидже всегда была щедра на подарки — она любила детей и не делала различий между дочерью брата от одной наложницы или от другой. Кроме того, она протянула Махидевран красивую заколку для волос — изящную вещицу из позолоченного серебра с жемчужиной в центре. — Пусть Аллах хранит тебя и твою дочь, — сказала Хатидже мягко, и в её голосе не было ни капли фальши. — Материнство — это великое благословение, Махидевран. Наслаждайся каждым мгновением. — Благодарю вас, Хатидже-султан, — ответила черкешенка, и её голос чуть потеплел. Настала моя очередь. Сердце моё билось ровно, но неспокойно. Я чувствовала на себе взгляды — Айше-султан, Хатидже, даже Сулейман на мгновение поднял глаза от дочери и посмотрел на меня. В его взгляде не было ни тревоги, ни предупреждения — только спокойное доверие. Не подведи, — говорил этот взгляд. — Будь выше этого. Я подошла к шехзаде и низко поклонилась — насколько позволял мой большой живот. — Поздравляю вас с рождением первой дочери, шехзаде, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и тепло. — Пусть Разие вырастет красивой, мудрой и счастливой. Пусть Аллах дарует ей долгую жизнь и благословение. Я с улыбкой прикрепила свой оберег к одеяльцу новорождённой султанши — маленькую бирюзовую бусину на шёлковой нити, которую сама вышила несколько дней назад, ещё не зная, кому она достанется. Бирюза — камень, защищающий от сглаза. Я хотела подарить этот оберег своему ребёнку. Но сегодня, в эту минуту, мне показалось правильным отдать его Разие. — Спасибо, Гюльфем, — тихо сказал Сулейман, и в его глазах мелькнула благодарность. Он понимал, чего мне стоило это поздравление. Он ценил это. Затем я повернулась к Махидевран. Она смотрела на меня — настороженно, с лёгким подозрением. Её глаза, ещё влажные от недавних слёз (а может быть, от усталости), изучали моё лицо, пытаясь уловить фальшь, насмешку, торжество. Я не дала ей этого удовольствия. — Махидевран, — сказала я, и голос мой был мягок, как шёлк, — поздравляю тебя с рождением здоровой дочери. Я от всего сердца желаю вам с Разие здоровья и счастья. Я протянула ей красивую брошь — золотую ветку с тремя жемчужинами, символизирующими прошлое, настоящее и будущее. Это был подарок, который я готовила задолго до сегодняшнего дня — не зная ещё, кто родится, но зная, что должна быть великодушной. — Носи на здоровье, — добавила я. — Это украшение принадлежало моей матери. Пусть оно принесёт тебе удачу. Махидевран взяла брошь дрожащими пальцами. На мгновение в её глазах мелькнуло удивление — искреннее, неподдельное. Она не ожидала такого жеста. — Спасибо, Гюльфем-хатун, — ответила она наконец, и в её голосе не было привычной холодности. Только усталая благодарность. — Это… это очень щедрый подарок. Я кивнула и отошла, возвращаясь на место рядом с Хатидже. --- После поздравлений мы покинули комнату, оставив молодых родителей наедине с новорождённой дочерью — хотя слово «молодые» едва ли подходило к измученной, бледной Махидевран, которая смотрела на своё дитя так, словно не могла поверить, что это всё, чем закончились девять месяцев ожидания. Мы вышли в коридор. Свечи догорали, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Воздух был спокойным — напряжение ушло, оставив после себя странную, почти пустую тишину. Хатидже взяла меня под руку, помогая идти — моя беременность уже была заметна, и подруга всегда проявляла трогательную заботу, словно пыталась восполнить ту материнскую ласку, которой я была лишена вдали от родного дома. — Ты была великолепна, — тихо сказала она, и в её голосе слышалось искреннее восхищение. — Я видела, как она смотрела на тебя. Она ожидала яда, а получила жемчуг. Ты выше этого, Гюльфем. Ты всегда была выше. — Я не враг её дочери, — ответила я, тоже понижая голос, чтобы случайные служанки не услышали. — Ребёнок не виноват в том, что происходит между взрослыми. Эта девочка — плоть от плоти Сулеймана. Она — моей крови, хоть и не от моего чрева. И потом… — я запнулась, чувствуя, как внутри шевельнулся мой малыш, словно соглашаясь, — скоро у меня самой будет ребёнок. Я хочу, чтобы мои дети росли в мире, а не в войне. Мир — это тишина. Война — это вечный шум в ушах. — Ты мудра, Гюльфем, — улыбнулась Хатидже, и в её улыбке было столько тепла, что я на мгновение забыла о холоде мраморных коридоров. — Мудрее, чем многие из нас. Мудрее, чем я, пожалуй. Иногда мне кажется, что я до сих пор не знаю, чего хочу от этой жизни. Только смотрю на тебя и учусь. Мы медленно пошли по коридору — я, опирающаяся на руку подруги, и сама Хатидже, стройная, изящная, с неизменной печалью в глазах, которую не могли развеять даже солнечные дни. Я знала, как тяжело ей даётся одиночество. Исмет-бей ушёл, оставив её вдовой, не подарив ни детей, ни той любви, о которой мечтает каждая женщина. Она жила во дворце на положении сестры шехзаде, окружённая почётом, но пустая внутри — как прекрасный дворец, в котором давно не живут. — Ты найдёшь своё счастье, Хатидже, — тихо сказала я, сжимая её пальцы. — Я верю в это. Аллах не оставляет без ответа тех, кто умеет ждать и верить. — Ты так думаешь? — Она посмотрела на меня с лёгкой, горьковатой усмешкой. — Иногда мне кажется, что моё предназначение — быть вечной свидетельницей чужого счастья. Смотреть, как мой брат находит любовь, как ты носишь его детей, как другие женщины смеются в саду… А я стою в стороне. — Нет, — твёрдо сказала я, останавливаясь и заглядывая ей в глаза. — Твоё время придёт, Хатидже. Я чувствую это. И когда оно придёт — ты будешь счастливее всех нас, потому что умеешь ценить то, что получаешь. Ты не растрачиваешь себя на пустые интриги, как другие. Ты бережёшь своё сердце — и оно достанется тому, кто его достоин. Хатидже ничего не ответила, только слабо улыбнулась и сжала мою руку в ответ. Мы продолжили путь молча — каждая погружённая в свои мысли. Я думала о Махидевран. О её усталых, печальных глазах. О её дочери, которая, возможно, так и не станет для неё тем, чем она хотела. О том, как трудно быть женщиной в этом дворце — всегда ждать, всегда надеяться, всегда бояться. Бедная женщина, — подумала я снова. — Она получила не то, о чём мечтала. А я… я должна быть благодарной за то, что имею. И не позволять чёрным мыслям омрачать мою радость. Мой ребёнок снова толкнулся — сильно, требовательно, словно напоминая: «Я здесь, мама. Я жду своего часа». Я улыбнулась и погладила живот. Скоро, малыш, скоро. Мы будем самой счастливой семьёй на свете. Я обещаю. А рядом шла Хатидже — моя верная подруга, моя тихая гавань в этом море интриг, сестра моего любимого и свидетельница моей любви. И пока она была рядом, я знала, что не пропаду.