Хрустальные слёзы

Чтобы пройти по длинным, плохо освещённым коридорам дворца, мне пришлось накинуть на плечи просторную накидку из плотного тёмно-синего бархата — она скрывала мой праздничный танцевальный наряд от случайных взглядов. Красота женщин гарема не должна быть доступна посторонним мужчинам. Это закон, который не нарушает никто — ни наложница, ни султанша. Я вошла в покои шехзаде бесшумно, как ночная тень, и первое, что увидела — это его фигуру, склонившуюся над рабочим столом при свете одинокой свечи. Он что-то писал, и его профиль в этом полусвете казался высеченным из древнего мрамора — прекрасный, недосягаемый, мой. Лёгкой, кошачьей походкой — от бедра, плавно покачивая бёдрами, так, чтобы каждая монетка на моём поясе издавала едва слышный мелодичный звон, — я приблизилась к нему. Пальцы мои коснулись его руки, мягко, но настойчиво отложили перо в сторону. Затем я взяла его за запястье и, не говоря ни слова, отвела к постели — туда, где нас ждали шёлковые простыни и приглушённый свет ночных светильников. Сулейман сел на край кровати, и в его глазах уже горело любопытство — смешанное с чем-то более глубоким, с предвкушением. Он хотел спросить, что происходит, но я прижала палец к его губам, прося молчания. И начала своё представление. Моё тело помнило всё — каждое движение, каждый изгиб, каждый взмах руки, которым меня учили старые, мудрые танцовщицы в те времена, когда я только входила в этот мир. Я танцевала для него — сначала медленно, почти нехотя, как вода, что только начинает пробуждаться ото сна. Я плавно изгибалась, словно тростник на ветру, проводила ладонями по своим бёдрам, по талии, по животу, заставляя ткань моего жёлтого костюма переливаться в свете свечей. Подходила к любимому почти вплотную — так близко, что чувствовала тепло его дыхания на своей коже, заглядывала в его потемневшие глаза, улыбалась кончиками губ — и, когда его руки уже тянулись ко мне, с тихим, дразнящим смехом отступала назад, ускользала, как утренний туман. Я заигрывала с ним глазами — стреляла взглядами, полными обещаний, соблазняла улыбкой, которая обещала всё и сразу, дразнила телом — каждым его изгибом, каждой линией. Я чувствовала себя богиней танца, созданной единственно для того, чтобы сводить с ума одного-единственного мужчину. В глазах Сулеймана разгорался пожар. Тот самый, который я так любила зажигать. Пожар, обещающий мне очередную бессонную ночь — полную страсти, нежности и тихих, задыхающихся имён, которые мы шептали друг другу в темноте. --- ✧ ✧ ✧ Так, в безмятежном нашем счастье, прошло два месяца. Два месяца сладких утренних часов, когда я просыпалась в его объятиях, чувствуя, как его рука лежит на моей талии. Два месяца долгих вечеров, проведённых за разговорами, за рисованием эскизов, за выбором камней для перстня, который я всё ещё мечтала сделать своими руками. Два месяца ничем не омрачённой радости — той самой, о которой я когда-то боялась даже мечтать. Жизнь шла своим чередом. Шехзаде занимался делами санжака — уходил на совет с пашами, принимал послов, разбирал горы документов. А по вечерам, уставший и немного хмурый после долгих споров, он возвращался ко мне — и его лицо разглаживалось, словно я была тем единственным лекарством, которое могло излечить любые раны. В его покои ходила только я одна. Это было негласное правило, которое установилось само собой — и которому, к моему удивлению и радости, совсем не препятствовала Айше-султан. Она видела, как счастлив её сын. Она видела, как я забочусь о нём, как успокаиваю его в минуты гнева и поддерживаю в минуты сомнений. И, наверное, в глубине своей мудрой души она понимала: иногда традиции можно нарушать, если это идёт на благо династии. Беременность Махидевран протекала спокойно. Девушка не жаловалась на здоровье, не требовала к себе особого внимания — но ходила грустной, затворницей, почти не показываясь в общей гостиной и избегая встреч со мной. Не получая прежнего внимания Сулеймана, она замкнулась в себе, и её гордое, красивое лицо приобрело оттенок увядающей осенней розы. Мы с ней совсем не ссорились. Не было ни громких скандалов, ни ядовитых взглядов, ни шепотков за спиной. Но подругами, конечно, назвать нас было нельзя. Слишком многое стояло между нами — ревность, утраченные надежды, одно и то же сердце, которое мы обе хотели завоевать. Просто ни я, ни она, видимо, не хотели расстраивать любимого и его мать ссорами. А может быть — просто устали. Я — от горя, она — от одиночества. --- Однажды утром я шла, как обычно, из покоев шехзаде к себе в сопровождении двух служанок. Коридоры дворца были ещё пустынны — ранний час, когда большинство обитательниц гарема ещё нежились в постелях. Мои туфли мягко ступали по мрамору, и я думала о том, какой шарф выбрать для сегодняшней вышивки, как вдруг… Вдруг почувствовала странную, необъяснимую слабость. Ноги стали ватными, в висках зашумело, а мир вокруг начал терять чёткость — краски потускнели, звуки стали приглушёнными, словно я оказалась под толщей воды. Затем в глазах резко потемнело. Я не успела испугаться. Не успела позвать на помощь. Моё тело обмякло, и я начала проваливаться в мягкую, тёплую тьму бессознательного состояния, слабо слыша, как девушки испуганно вскрикивают и зовут на помощь, как чьи-то руки подхватывают меня, не давая упасть на холодные плиты. Последнее, что я запомнила — запах розовой воды от собственного платья и далёкий, встревоженный голос Хатидже, который, казалось, доносился из другого мира. --- Очнулась я в лазарете. Глаза открывались медленно, с трудом, словно веки налили свинцом. Первое, что я увидела — высокий потолок с деревянными балками и клубы дыма от курильниц, в которых тлели целебные травы. Воздух был густым, пряным, пахло шалфеем, лавандой и ещё чем-то горьковатым, лекарственным. Возле моей постели стояли две фигуры. Когда зрение прояснилось, я узнала их — Хатидже, бледную, с побелевшими губами, которая нервно теребила край своего платья, и Айше-султан, чьё лицо было спокойным, но в глазах читалась тревога — та особая, материнская тревога, которую невозможно скрыть. — Хатун, — обратилась Валиде к лекарше — пожилой женщине с добрым, усталым лицом и руками, пропахшими травами, — что случилось с моей невесткой? Она заболела? Это опасно? — Голос Валиде был ровным, но в нём чувствовалась скрытая сталь. Она не позволила бы себе паники, но требовала ясного ответа. Лекарша поклонилась и с лёгкой, почти виноватой улыбкой произнесла: — Нет, что вы, госпожа. В положении Гюльфем-хатун небольшое недомогание — это нормально. Утренняя слабость, головокружение — всё это признаки того, что организм перестраивается. Не стоит беспокоиться. Она помолчала мгновение, а затем добавила — уже громче, с торжественной ноткой: — Скоро она подарит династии нового шехзаде или султаншу. Поздравляю вас, госпожа. Это великая радость для всего дома Османа. Тишина повисла в лазарете на одно долгое, звонкое мгновение. — Слава Аллаху! — воскликнула Айше-султан, и впервые за долгое время я увидела на её лице такую открытую, искреннюю радость — без тени дипломатичности, без привычной сдержанности. — Слава Всевышнему, который не оставляет нас своей милостью! Да родится ребёнок здоровеньким, сильным и красивым, и да принесёт он своим родителям много счастья и благословения. — Аминь, матушка, — отозвалась Хатидже, и я заметила, как её глаза заблестели — то ли от радости, то ли от облегчения. Она наклонилась ко мне, взяла мою руку в свои — её пальцы были тёплыми и чуть влажными от волнения. — Гюльфем, дорогая… Поздравляю. Я так рада за вас с братом. Ты не представляешь, как я испугалась, когда увидела, что ты падаешь. Сердце остановилось. Я лежала на узкой койке, укрытая тонким одеялом, и слушала их голоса, как сквозь сон. А потом до меня дошло. Беременна. Я беременна. Слово перекатывалось в голове, как драгоценный камень, который никак не удавалось схватить пальцами. А потом — щёлк — и оно встало на место. Счастье захлестнуло меня — тёплой, всепоглощающей волной, от которой перехватило дыхание и защипало в глазах. Подумать только — через несколько месяцев я вновь смогу прижать к своей груди маленькое, тёплое, пахнущее молоком и мёдом существо. Свою плоть и кровь. Частичку его — и частичку меня. Слёзы — счастливые, долгожданные — потекли по щекам, и я не стала их вытирать. — Валиде, — тихо произнесла я, поворачивая голову к Айше-султан, — если позволите, я сама хочу обрадовать шехзаде. Это должно быть нашей с ним тайной — пусть он узнает от меня, из моих уст. — Конечно, дорогая, — кивнула Айше-султан, и в её взгляде засветилось одобрение. — Это правильно. Вечером он, как обычно, будет ждать тебя на ужин — тогда и сможешь сообщить ему эту прекрасную новость. Только… — она сделала паузу, и её лицо стало серьёзным, — не забывай беречь себя и ребёнка. Никаких резких движений, никаких танцев, от которых у служанок подкашиваются колени, поняла меня? Я слабо улыбнулась. — Поняла, госпожа. Обещаю быть осторожной. — Спасибо вам, госпожа, за ваше беспокойство, — добавила я, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Мне уже лучше, правда. Я могу пойти к себе в покои и отдохнуть? — Конечно, иди отдыхай, — кивнула Валиде. — Но сегодня никаких дел, слышишь? Ни вышивания, ни рисования. Только отдых и хорошая еда. Я кивнула, и служанки помогли мне подняться с постели. Голова ещё слегка кружилась, но ноги держали уверенно. Я чувствовала себя так, словно во мне поселилась новая жизнь — и эта жизнь наполняла меня силой, о которой я и не подозревала. --- По пути в свои покои я свернула на кухню — просторное, жарко натопленное помещение, где с утра до ночи кипела работа. Воздух здесь был густым от запахов — пряных трав, жареного мяса, свежеиспечённого хлеба, мёда и корицы. Главный повар, грузный мужчина с добрым лицом и вечно мокрым от пота лбом, при моём появлении поспешно поклонился. — Гюльфем-хатун, чем могу служить? — Мне нужен десерт, — сказала я, чувствуя, как во рту собирается слюна при одной только мысли о сладком. — Что-нибудь нежное, с мёдом и орехами. И чтобы много. Повар понимающе улыбнулся — женщины в положении часто наведывались на его кухню — и принялся хлопотать. Через несколько минут передо мной поставили целое блюдо: пахлаву с грецкими орехами, политая жидким мёдом и посыпанная фисташками; шербет из граната с кусочками льда; и тающие во рту халву с розовой водой. Во мне проснулся прекрасный аппетит — тот самый, о котором говорят: «кушает за двоих». И я была рада удовлетворять пожелания своего будущего ребёнка, который, судя по всему, унаследовал любовь к сладостям от матери. В своей комнате я с наслаждением пообедала — отведала мягкого мяса, приправленного травами, свежих лепёшек, оливок. Затем с не меньшим удовольствием приступила к десерту, запивая его прохладным шербетом и чувствуя, как каждой клеточкой тела наслаждаюсь этим мгновением. После еды я прилегла отдохнуть, взяв с собой книгу — старый, потрёпанный томик стихов персидских поэтов, который подарил мне Сулейман в первые месяцы нашей любви. Стихи о любви, о разлуке, о долгожданной встрече. За чтением время пролетело незаметно, и я не заметила, как солнечные лучи за окном начали угасать, окрашивая комнату в тёплые, медовые тона заката. Пришла пора идти в покои шехзаде. --- Я подготовилась тщательно, но без обычной торжественности. Сегодня не нужны были ни соблазнительные костюмы, ни яркие украшения. Сегодня я хотела быть просто собой — и я говорила с Богом. Выбрала простое, но нежное и красивое платье цвета слоновой кости — мягкая струящаяся ткань, вышитая серебряными нитями по вороту и рукавам. Волосы оставила распущенными — густой волной до пояса, только с боков убрала пряди тонкими заколками с жемчугом. В зеркале отражалась женщина, светящаяся изнутри тем особенным светом, который не купишь ни за какие сокровища. Светом материнства. Я пошла навстречу любимому — с зажатой в руке тайной, которая вот-вот готова была выпорхнуть, как птица из клетки. --- Войдя в покои, я уважительно поклонилась — не глубоко, как того требовал этикет, а мягко, по-женски, чувствуя, как тяжесть в животе (пока ещё совсем не заметная) даёт о себе знать лёгкой, приятной тяжестью. Шехзаде поднял голову от стола, за которым работал над очередным украшением — я узнала его сосредоточенную позу, его чуть нахмуренные брови, его пальцы, ловко орудующие с мелкими деталями. Увидев меня, он улыбнулся — той улыбкой, которая всегда заставляла моё сердце биться быстрее. — Иди сюда, — позвал он, отодвигаясь от стола и протягивая ко мне руки. Я приблизилась, и он усадил меня рядом — на мягкую парчовую подушку у своих ног, так, чтобы я могла видеть его работу. Но сегодня меня интересовали не украшения. — Сулейман, — начала я, и голос мой дрогнул от волнения, хотя я старалась говорить ровно, — я пришла обрадовать тебя. Он поднял бровь, вопросительно глядя на меня. — Сегодня меня осматривала лекарша в лазарете, — продолжила я, чувствуя, как улыбка сама расползается по лицу, как бы я ни пыталась её сдерживать. — Я… я беременна, Сулейман. Мы скоро с тобой станем родителями. Я сказала это — и будто гора с плеч свалилась. Тайна, которую я держала в себе весь день, наконец обрела свободу. Сулейман замер. На секунду — всего на одну короткую секунду — его лицо стало абсолютно неподвижным, словно он не верил своим ушам. А потом — словно солнце выглянуло из-за туч — его черты смягчились, глаза засветились, и он схватил меня за руки, сжал их в своих тёплых, сильных ладонях. — Гюльфем… — выдохнул он, и в его голосе было столько эмоций, что они не помещались в слова. — Любовь моя… ты так меня осчастливила. Ребёнок от любимой женщины — чего ещё желать мне для счастья? Если у меня есть ты, есть наш ребёнок в твоём чреве — значит, Аллах благоволит ко мне. Он помолчал мгновение, перевел дыхание, а затем потянулся к резной шкатулке, стоявшей на краю стола. — Я приготовил для тебя особенный подарок, — сказал он, открывая крышку. — Ещё до того, как узнал эту весть. Наверное, Аллах подсказал мне, что должен сделать это именно сегодня. Он протянул мне ожерелье собственной работы — невероятной красоты, от которой у меня перехватило дыхание. На тонкой золотой цепочке покоились три сапфира — глубокого, густого синего цвета, напоминающего ночное небо над Босфором. Камни были окружены мелкими бриллиантами, которые вспыхивали и гасли при каждом движении, словно звёзды. Застёжка была сделана в виде крошечной розы — символа любви. Я прижала ладонь к губам, чтобы не вскрикнуть от восхищения. — Сапфиры, — прошептала я, — мои любимые. Ты помнишь. — Я помню всё, — тихо ответил он. — Я помню каждое слово, которое ты когда-либо сказала. Каждый камень, который тебе нравился. Каждый твой вздох. Мне всегда нравились сапфиры — их холодная, глубокая красота, их спокойствие и достоинство. И это ожерелье, подаренное в день, когда я узнала о новой жизни внутри меня, будет напоминать мне о сегодняшнем счастливом дне — всегда, сколько бы лет ни прошло. Я приподняла волосы, открывая шею, и Сулейман осторожно, почти благоговейно застегнул замочек. Камни легли на ключицы, прохладные и гладкие, и я почувствовала, как они забились в такт моему сердцу. Затем я повернулась к нему — и, взяв его руку в свои, медленно поднесла к губам. Я поцеловала внутреннюю сторону его ладони — там, где бился пульс, где кожа была самой тонкой и чувствительной. Поцелуй был долгим, нежным, полным безмолвной благодарности. — Мой возлюбленный, — прошептала я, заглядывая в его потемневшие глаза, — мой шехзаде. Я так рада быть рядом с тобой, носить твоего ребёнка — больше и желать ничего не нужно. С вами я словно в раю. Я молюсь Аллаху каждую ночь, чтобы наша весна никогда не заканчивалась. Чтобы этот сад никогда не увядал. Сулейман ничего не сказал в ответ. Вместо слов он потянулся к моим губам — и поцелуй, которым он накрыл меня, был долгим, глубоким, полным той особенной нежности, которая бывает только у мужчины, держащего в объятиях мать своего будущего ребёнка. Этот поцелуй выражал всё — любовь, благодарность, обещание, надежду. — Идём, — сказал он, когда мы наконец оторвались друг от друга. Его голос был хрипловатым, глаза влажными. — Я уже приказал принести нам ужин. А сейчас тебе нужно питаться сразу за двоих. Никаких отговорок, Гюльфем. Он взял меня за руку и повёл к накрытому столу, где уже дымились блюда — мясо с овощами, нежный плов с шафраном, свежие фрукты, и, конечно, сладости. --- За ужином мы беседовали — так же, как и всегда в последние два месяца. По-семейному, по-доверительному. Шехзаде рассказывал мне о спорах на диване — о том, какие паши были слишком дерзки, а какие, напротив, угодливы до тошноты. Жаловался на бесконечные бумаги, которые султан требовал от него из Стамбула. Иногда, когда ему нужно было мнение со стороны, он советовался со мной — о назначениях, о наказаниях, о том, стоит ли принять в дар того или иного раба. Я давала советы — осторожно, не настаивая, но твёрдо. И он слушал. Он всегда слушал меня, даже если потом поступал по-своему. Это было то, чего не было у других — вот это полное, абсолютное доверие. Поужинав, мы решили лечь спать. Я знала традиции — женщина, носящая под сердцем наследника, не должна делить постель с шехзаде. Это старое правило, призванное обезопасить династию от случайностей. Когда я робко заикнулась об этом, Сулейман посмотрел на меня так, что я мгновенно замолчала. — Гюльфем, — сказал он спокойно, но в его голосе зазвенела сталь, — я уже нарушил много правил ради тебя. Нарушу ещё одно. Ты будешь спать рядом со мной — и никто, слышишь, никто не посмеет мне запретить. Он улыбнулся — той тёплой, чуть озорной улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. — Я не причиню тебе вреда, любимая. Я просто хочу быть рядом. Просто спать, обнимая тебя. Чувствовать, как внутри тебя растёт наше чудо. Я не стала спорить. Позволила увести себя в спальню, помочь раздеться, надеть ночную рубашку из тончайшего шёлка. Легла рядом, положив голову ему на плечо, чувствуя, как его рука накрывает мой живот — ещё плоский, но уже хранящий тайну. Он что-то шептал — тихо, едва слышно, почти беззвучно. Молитву. Или, может быть, нежные слова нашему будущему ребёнку. Я закрыла глаза и улыбнулась в темноту. Так, в его объятиях, под мерный стук его сердца, я впервые заснула не одна — а с новой жизнью, растущей внутри меня. И это было самое прекрасное чувство на свете.