Это не ты!

Потолок плавился. Дали знал это наверняка — штукатурка стекала по стенам густыми белыми каплями, оставляя за собой дорожки, словно улиточья слизь. Воздух пах озоном и чем-то сладковатым, приторным — переспелыми фруктами на июльском солнце. Он попытался пошевелиться, но тело слушалось плохо, как марионетка с перерезанными нитями. В углу комнаты кто-то стоял. Силуэт, очерченный мутным лунным светом, пробивающимся сквозь грязное окно. Дали узнал бы этот силуэт где угодно: те же покатые плечи, тот же изгиб шеи, та же манера сутулиться, будто прячась от всего мира. Миги. Но что-то было не так. Воздух между ними стал вязким, как патока, и каждое движение давалось с трудом. Дали хотел закричать — и не мог. Хотел проснуться — и не мог. «Это всего лишь сон», — пульсировало где-то на задворках сознания. Но сны не пахнут кровью апельсиновой коркой потом. — Дали… — голос Миги прозвучал глухо, словно через толщу воды. — Пожалуйста… Старший близнец почувствовал, как его кулак сжимается сам по себе. Костяшки пальцев заныли в предвкушении удара — той знакомой боли, что разливается по руке, когда кость встречается с плотью. Он ударил. Кулак вошел прямо в переносицу — хруст хряща прозвучал в тишине комнаты громче выстрела. Миги пошатнулся, из его носа хлынула кровь — темная, почти черная в призрачном свете. Она закапала на пол, собираясь в лужицу, которая росла с каждой секундой, будто кто-то невидимый разбил бутылку с краской. — Дали, послушай меня, это не ты! — закричал Миги, и слезы смешались с кровью на его лице. Голубые глаза — точно такие же, как у самого Дали, та же форма, тот же оттенок васильков на рассвете — смотрели с такой мольбой, что сердце должно было разорваться. — Пожалуйста, очнись! Дали хотел остановиться. Кричал внутри своего черепа: «Нет, нет, остановись!» Но его губы растянулись в улыбке, не принадлежащей ему — чужой, злой, голодной. — Поверь, тебе станет лучше, даже когда почувствуешь боль, — услышал Дали свой собственный голос, искаженный, словно запись, прокрученная на замедленной скорости. Он навалился на брата. Тело Миги было горячим, дрожащим под его пальцами, когда Дали рвал на нем одежду — ткань поддавалась с противным треском, обнажая кожу, покрытую мурашками страха. — Нет, нет, Дали, пожалуйста! — Миги бился под ним, но движения становились все слабее, как у пойманной в силки птицы. Дали чувствовал каждое прикосновение с гиперреалистичной четкостью: как дергаются мышцы брата под его ладонями, как бьется венка на шее — часто-часто, испуганной птичкой в клетке ребер. Он чувствовал запах — смесь пота, крови и того особенного запаха, который принадлежал только Миги, запах детства, запах дома. Член вошел в тело брата без сопротивления — слишком легко, слишком неправильно. Миги вскрикнул — не громко, а скорее всхлипнул, закусив губу, чтобы не закричать. Кровь с его разбитого носа капала на собственное лицо, затекая в рот, окрашивая зубы в розовый. Дали двигался в нем, чувствуя, как ногти Миги впиваются в его плечи, пытаясь оттолкнуть, сбросить, но силы уже оставили младшего близнеца. Каждый толчок выбивал из Миги очередной всхлип — тихий, надрывный, похожий на скулеж раненого зверя. — Пожалуйста… — шептал Миги, и его голос срывался, ломался на гласных. — Дали… это же я… твой брат… Старший близнец чувствовал, как слезы текут по его собственным щекам. Он плакал, но не мог остановиться. Не мог проснуться. Не мог ничего — только продолжать это механическое движение бедер, пока Миги под ним сотрясался от рыданий, сжимаясь от боли при каждом толчке. Боль была невыносимой — Дали чувствовал ее так же остро, как если бы она была его собственной. Она пульсировала где-то в груди, разрывая легкие, сжимая горло спазмом. И вдруг — тишина. Миги перестал двигаться. Его глаза, широко раскрытые, смотрели в потолок, не мигая. Кровь все еще текла из носа, но теперь медленнее, ручейком, который вот-вот пересохнет. Дали замер, чувствуя, как последняя судорога проходит через его собственное тело. — Миги? — прошептал он, и голос прозвучал так, будто принадлежал ребенку. — Миги, ответь мне… Младший близнец не ответил. Он просто лежал, глядя в никуда, и его лицо — родное лицо, такое же, как собственное отражение в зеркале — медленно серело, теряя цвета жизни. На грани сна и яви Дрожь всё ещё ползла по телу Дали, словно тысячи ледяных муравьёв, когда он рывком сел на постели. Простыня, промокшая насквозь, липла к взмокшей коже, а сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Слезы, солёные и едкие, уже проложили мокрые дорожки под глазами, и он с остервенением размазал их по лицу тыльной стороной ладони. В висках пульсировала глухая боль, оставляя после себя тяжёлую, гнетущую тишину. Каждое воспоминание об ушедшем сне впивалось в сознание осколками битого стекла — он снова видел свои собственные руки, сжимающиеся на горле брата, слышал его хриплый, прерывистый шёпот, мольбу… «Нет, нет, нет, этого не может быть, это не я» — пронеслось в голове, но тошнотворное чувство реальности происходящего не отпускало. Резко сбросив с себя одеяло, словно оно было сделано из раскалённых углей, Дали вскочил с кровати. Половицы жалобно скрипнули под его босыми ногами, и он замер, прислушиваясь к тишине дома. Брат спал в соседней комнате — он знал это, чувствовал даже сквозь стены. Его дыхание, ровное и спокойное, было единственным якорем в этом мире, который вот-вот готов был рухнуть в бездну. Дали подошёл к двери, коснулся холодной ручки кончиками пальцев, но отдёрнул руку, будто обжёгся. В груди разлилась липкая, удушающая волна страха. Он боялся не самого сна — он боялся, что однажды, проснувшись, не сможет отличить явь от кошмара, и причинит брату ту боль, что терзала его в подсознании. Комната, залитая серым, предрассветным светом, давила на него. Каждая тень казалась подозрительной, каждый шорох — предвестником надвигающейся катастрофы. Он знал о своей болезни — врачи говорили о каком-то диссоциативном расстройстве, о странных парасомниях, но реальных способов контроля никто не дал. Только таблетки, от которых утром во рту оставался горький металлический привкус, да бесполезные советы избегать стресса. Какой стресс, когда ты чувствуешь, как твоя собственная сущность трещит по швам? Дали подошёл к маленькому трюмо, оперся ладонями о края, вглядываясь в своё отражение. На него смотрел бледный, измождённый юноша с диким, почти звериным блеском в глазах. Чёрные круги залегли под глазами, придавая лицу мертвенную бледность. Он коснулся своей щеки — кожа была горячей, но внутри всё сковал ледяной холод. — Этого больше не повторится, — прошептал он в пустоту, сжимая челюсти до скрежета зубов. — Я не позволю. Я научусь… Голос дрогнул, срываясь на хрип. — Я найду способ. Но слова выходили какими-то чужими, будто их произносил кто-то другой, спрятанный глубоко внутри. Он снова взглянул на дверь брата. Там был свет — его самый близкий, самый доверчивый, самый ранимый человек. Человек, который ни за что не заслужил быть жертвой чужого безумия. Дали знал, что если он расскажет брату о кошмарах, тот, скорее всего, обнимет его, скажет, что это ерунда, что всё пройдёт. Но Дали не хотел его жалости. Он хотел, чтобы брат был в безопасности. Даже ценой собственного рассудка. Продолжение следует... ❤️‍🩹