Эйфория или пошаговая инструкция как принимать кокаин.

Школа закончилась. Просто закончилась, как заканчивается всё в этой жизни — без предупреждения, без фанфар, без какого-либо намёка на то, что этот день будет отличаться от предыдущего. Мэтт сидел на последнем ряду, смотрел в окно и считал птиц. Их было семь. Потом они улетели, и считать стало некого. Учительница что-то говорила о домашнем задании. Голос её звучал как сквозь вату — тот самый эффект, который Мэтт научился ценить в последнее время. Вата была безопасной. Вата не задавала вопросов. Вата не спрашивала, почему мать не звонит уже три недели, хотя обещала перезвонить через два дня. Он вышел из школы и побрёл домой. Ноги несли его сами, по привычке, по накатанной траектории, которую они выучили за сотни таких же дней. Поворот направо, мимо старого парка, мимо заправки, где всегда пахнет бензином и жвачкой, мимо дома с вечно лающей собакой. Внутри что-то зудело. Мэтт не сразу понял, что именно. Сначала он подумал — голод. Но нет, желудок молчал. Потом — усталость. Но спать не хотелось. Это было другое. Более глубокое. Более… требовательное. Зуд шёл откуда-то из-под кожи, из костей, из самого центра его существа. Не боль, нет. Просто… нехватка. Пустота, которая требовала заполнения. Как будто внутри него образовалась чёрная дыра, и все нормальные вещи — еда, сон, музыка — пролетали сквозь неё, не оставляя следа. Это пройдёт, — подумал он. — Просто странный день. Но зуд не проходил. Дома было тихо. Отец, конечно, ещё на работе — если, конечно, работой можно назвать то, чем он занимался в своей клинике. Мэтт бросил рюкзак в прихожей и прошёл на кухню. Открыл холодильник. Закрыл. Открыл шкаф с крупами. Закрыл. Зуд усиливался. Он прислонился лбом к прохладной стене и закрыл глаза. В висках запульсировало. Мысли рассыпались, как битое стекло, и никак не хотели собираться в единую картину. Он думал о матери. О том, как она целовала его в лоб в тот день. О том, что от её губ пахло чем-то сладким — духами или maybe той жизнью, в которую она уходила без него. Потом он подумал об отце. О том, как тот смеялся, когда они смотрели «Тома и Джерри». О том, как его рука лежала на его голове, тяжёлая и тёплая. Потом он подумал о том чувстве. О том моменте, когда мир останавливается и ты существуешь в чистом вакууме, где нет ничего, кроме тебя и бесконечности. Ноги сами понесли его в спальню отца. Он не включал свет — и так знал, где что лежит. Тумбочка. Верхний ящик — скучные бумаги. Второй ящик — интереснее. Он открыл его и замер. Внутри, среди обычного хлама — старых рецептов, ручек, сломанных очков — лежала коробочка. Маленькая, белая, аптечная. Мэтт взял её в руки и прочитал название. Длинное, химическое, ничего не говорящее его неискушённому уму. Но была приписка мелкими буквами: «снотворное. принимать по одной таблетке перед сном». Одну. Мэтт посмотрел на блистер. Таблетки были маленькие, белые, безликие. Две штуки. Одну, — повторил про себя голос разума. — Сказано же — одну. Но зуд внутри говорил громче. Зуд говорил на языке, который не нуждался в словах. Зуд был чистым, первобытным требованием: заполни меня. Сделай так, чтобы это прекратилось. Он выдавил две таблетки и, не запивая, проглотил их. Горечь на языке. Вот и всё. Мэтт вернулся в свою комнату и сел на кровать. Посмотрел на телевизор. Включать не хотелось. Посмотрел в окно. За окном было серое небо, которое готовилось к дождю. Ничего не происходило. Он ждал. Минута. Две. Пять. Может, пустышки, — подумал он. — Может, отец просто хранит всякий мусор. И тут мир качнулся. Это было не похоже на травку. Травка приходила мягко, обволакивающе, как тёплое одеяло. Это было иначе. Это пришло волной — огромной, тяжёлой, океанской волной, которая подхватила его и понесла. Мэтт попытался встать. Ему показалось важным доказать самому себе, что он всё ещё контролирует своё тело. Он встал. Сделал шаг. Пол покачнулся, как палуба корабля во время шторма. Ещё шаг. Стена, которая всегда была справа, вдруг оказалась прямо перед ним. Он врезался в неё плечом, отскочил и чуть не упал. — Чёрт, — выдохнул он, и собственный голос показался ему чужим, идущим откуда-то издалека, из соседней комнаты, из параллельной вселенной. Он двинулся дальше. Теперь он точно знал, что ему нужно добраться до кровати. Лечь. Закрыть глаза. Переждать. Но ноги отказывались подчиняться. Они стали ватными — нет, хуже, они стали желе, они стали жидкостью, они стали чем-то, что не предназначено для поддержания человеческого тела в вертикальном положении. Мэтт опустился на четвереньки. Так было лучше. Так мир казался более устойчивым. Пол был прохладным и твёрдым, он не качался, не уплывал. Мэтт пополз. Руки и слушались лучше, чем ноги. Он полз медленно, осторожно, как ребёнок, который только учится исследовать пространство. Где-то на полпути к кровати он снова попытался встать. Это была ошибка. Ноги подкосились мгновенно, и он рухнул на бок, больно ударившись локтем. Боль пришла приглушённой, словно её отделял от него слой ваты. Интересно, подумал он, та самая вата? Или другая? Он лежал на полу и смотрел в потолок. Потолок дышал. Медленно, ритмично, как грудь спящего великана. Он поднимался и опускался, и вместе с ним поднимался и опускался весь мир. Мэтт чувствовал, как его собственное дыхание синхронизируется с этим ритмом. Мы дышим вместе, — подумал он. — Я и потолок. Мы — одно. Мысль не показалась ему странной. В этом состоянии не было странных мыслей. Были только правильные и неправильные, и эта была правильной. Он снова перевернулся на живот и пополз. Последние метры до кровати дались ему ценой невероятных усилий. Он дополз, ухватился за ножку, подтянулся… и замер. Рядом с кроватью было уютно. Пол здесь был особенно прохладным, а ворс ковра особенно мягким. Мэтт свернулся калачиком, подложил руку под щёку и закрыл глаза. Всего на минуточку, — подумал он. — Потом встану и лягу нормально. Минуточка растянулась в бесконечность. --- Сон был странным. Ему снилось, что он плывёт в тёплом море, а вокруг него плавают золотые рыбки. Они касаются его кожи плавниками, и от каждого прикосновения по телу разбегаются приятные мурашки. Он пытается поймать одну, но руки проходят сквозь неё, как сквозь свет. — Ты не можешь меня поймать, — говорит рыбка голосом его матери. — Я же воздух. — Ты рыба, — отвечает Мэтт. — Рыбы не бывают воздухом. — Всё бывает всем, — философски замечает рыбка и уплывает. Он просыпается от того, что затекло плечо. Открывает глаза и несколько секунд не может понять, где находится. Пол. Ковёр. Ножка кровати. Серая полоска света из-под штор. Мэтт садится и трёт лицо руками. Во рту сухо, как в пустыне. Голова… голова не болит. Наоборот. Она лёгкая, почти невесомая, как воздушный шарик, который вот-вот улетит в небо. Тело наполняет странная энергия — не та, нервная и дерганая, что бывает от кофе, а другая, спокойная и уверенная. Он встаёт. Ноги слушаются. Пол твёрдый. Стены на своих местах. Всё в порядке. Даже лучше, чем в порядке. Мэтт идёт на кухню и по пути замечает, что улыбается. Просто так. Без причины. Солнце — если это можно назвать солнцем — светит особенно красиво. Воздух особенно вкусный. И он особенно голодный. Голод приходит внезапно, как удар. Не тот, ноющий и постоянный, что преследовал его последние дни, а здоровый, звериный аппетит, требующий немедленного удовлетворения. На кухне он открывает холодильник и достаёт всё, что видит: сыр, колбасу, масло, хлеб. Бутерброды. Много бутербродов. Он делает их на автомате, руки работают быстро и ловко, а мысли парят где-то высоко, над этой кухней, над этим домом, над этим городом. Вот оно, — думает он, жуя первый бутерброд. Вкус невероятный, каждый ингредиент раскрывается отдельно, но вместе они создают симфонию. — Вот что я искал. Он ест и смотрит в окно. За окном обычный двор, обычные люди, обычная жизнь. Но она не кажется ему обычной. Она кажется ему… возможной. Выносимой. Даже приятной. Наркотики — это плохо, — говорит голос из школьных уроков. — Они разрушают жизнь. Мэтт жуёт бутерброд и смотрит, как женщина выгуливает собаку. Собака радуется, женщина улыбается. Всё хорошо. А может, они просто не пробовали правильных? Он доедает третий бутерброд и откидывается на спинку стула. Сытость разливается по телу, смешиваясь с той, другой, внутренней лёгкостью. Получается гремучая смесь, от которой хочется просто сидеть и ни о чём не думать. Отец не пришёл. Няни нет уже много лет. Никто не придёт. Никто не спросит, как прошёл его день, почему он спит на полу, почему съел полхолодильника. Никому нет до него дела. И это свобода. Мэтт перебирается на диван. Маленький, кухонный, продавленный посередине. Ложится, подтянув колени к груди. Диван пахнет старым хлебом и ещё чем-то неуловимо домашним. Надо бы почистить зубы, — думает он. — Надо бы разобрать рюкзак. Надо бы… Мысли тают, как сахар в горячем чае. Глаза закрываются сами. Последнее, что он видит перед сном — луч солнца, пробившийся сквозь облака и упавший прямо на его лицо. Тёплый, — думает он. — Как тогда. Как с отцом. Но это неправда. С отцом было тепло по-другому. С отцом было тепло, потому что рядом был кто-то живой. А сейчас тепло, потому что внутри него живёт маленькое солнце, которое он сам туда поместил. И это даже лучше. Потому что это солнце не уйдёт. Не бросит. Не перезвонит завтра и не забудет перезвонить послезавтра. Это солнце будет гореть ровно столько, сколько он захочет, и гаснуть, когда он скажет. Мэтт засыпает с улыбкой на лице. Ему снится, что он сам стал солнцем. Он висит в небе и смотрит на землю. Внизу маленькие люди бегут по своим маленьким делам, и все они хотят тепла. И он даёт им его. Просто так. Потому что может. Потому что у него его много. А потом он просыпается от холода. За окном уже вечер. Солнце село. Диван остыл. И внутри него снова та самая пустота, тот самый зуд, то самое требовательное: ещё. Мэтт садится, обхватывает колени руками и смотрит в темноту. Завтра, — думает он. — Завтра ещё будет завтра. Он не знает, имеет ли в виду школу. Или таблетки. Или просто новый день, который надо как-то прожить. Но где-то глубоко внутри он уже знает ответ. --- Ночь приходит без предупреждения. Мэтт не зажигает свет — зачем? В темноте уютнее. Темнота не задаёт вопросов. Темнота принимает тебя любым. Он сидит на кухонном диване, поджав ноги, и смотрит на холодильник. Холодильник гудит — ровно, убаюкивающе, как колыбельная. Этот звук заполняет тишину, не давая мыслям разбежаться слишком далеко. Мысли всё равно разбегаются. Он думает о матери. Интересно, где она сейчас. Может, в каком-нибудь спортзале, отрабатывает удары. Может, в самолёте, летит на очередные соревнования. Может, просто сидит на кухне, точно так же, как он, и смотрит в темноту. Нет, — поправляет он себя. — Она не сидит в темноте. У неё есть жизнь. У неё есть работа. У неё есть всё, кроме меня. Он думает об отце. Где он? У какой-нибудь очередной девушки? В клинике, делает очередную операцию? Или тоже где-то сидит, обдолбанный в хлам, и смотрит в стену? Мы могли бы сидеть вместе, — думает Мэтт. — Как тогда. Смотреть дурацкие мультики и смеяться. Но они не сидят. И не смотрят. И не смеются. Отец выбрал свой путь. Мать выбрала свой. А Мэтт остался один на перепутье, смотреть, как они уходят в разные стороны. Он залезает рукой в карман толстовки и нащупывает блистер. Он взял его с собой, когда уходил из спальни отца. Маленький, белый, почти пустой — там осталось ещё три таблетки. Три, — думает он. — Всего три. А потом что? Потом будет завтра. А завтра он найдёт ещё. Это знание приходит без усилий, само собой, как факт гравитации или смены времён года. Завтра он найдёт ещё. Послезавтра — ещё. И так всегда. Потому что теперь он знает, как это — когда внутри горит солнце. И возвращаться в холодную темноту он не хочет. Это зависимость, — говорит голос из школьных уроков. — Так начинается конец. Мэтт смотрит на блистер в своей руке. Маленькие белые таблетки кажутся безобидными. Как конфеты. Как витаминки. Конец, — думает он. — А что такое конец? Просто ещё одно начало. Он не боится конца. Он боится середины — той серой, тягучей, бесконечной середины, в которой он живёт последние несколько лет. Середина хуже конца. В середине нет ничего, кроме ожидания. Ожидания звонка. Ожидания внимания. Ожидания, что кто-нибудь, наконец, заметит, что он есть. Никто не замечает. Кроме таблеток. Таблетки замечают. Они приходят ровно тогда, когда он их зовёт. Они делают ровно то, что он от них ждёт. Они не предают, не бросают, не уходят к другим. Можно ли полюбить таблетки? — спрашивает он себя. И сам же отвечает: Можно. Если больше нечего любить. Он засыпает на диване, сжимая блистер в кулаке. Ему снятся золотые рыбки. Они плавают вокруг, и одна из них — самая маленькая, самая блестящая — подплывает совсем близко и шепчет: — Ты не один. Мы с тобой. Мэтт просыпается от того, что сжимает кулак так сильно, что ногти впиваются в ладонь. Больно. Хорошо. Значит, он ещё жив. --- Утро приходит серое и равнодушное. Мэтт открывает глаза и несколько минут просто лежит, глядя в потолок. Потолок сегодня не дышит. Просто потолок. Обычный, белый, с маленьким пятном в углу, где когда-то протекла крыша. Тело ноет. Диван слишком короткий, слишком жёсткий, слишком неподходящий для сна. Но внутри — пустота. Та самая, которая хуже любой боли. Он садится. Разжимает кулак. На ладони — отпечатки ногтей и вмятина от блистера. Сам блистер выпал ночью и теперь лежит на полу, белый на сером ковре. Три таблетки. Мэтт смотрит на них, и в голове крутится одна-единственная мысль, простая и чистая, как школьная математика: Если принять одну — станет легче. Если принять две — станет хорошо. Если принять три... Он не знает, что будет, если принять три. И это незнание пугает его ровно настолько, чтобы убрать блистер в карман и пойти в душ. Горячая вода обжигает кожу. Мэтт стоит под струями и смотрит, как пар заполняет маленькую ванную. В пару хорошо прятаться. В пару можно стать невидимым, раствориться, исчезнуть. Я хочу исчезнуть, — думает он. — Хотя бы на время. Он выключает воду, вытирается, одевается. Школьная форма висит на стуле, выглаженная ещё няней неделю назад. Он надевает её и чувствует себя ряженым. Как будто костюм примеряет, а не свою обычную одежду. Сегодня будет обычный день, — говорит он себе. — Школа, уроки, дом. Ничего особенного. Но в кармане его толстовки лежит блистер. И это уже не обычный день. Это день, в котором есть тайна. Маленькая, белая, смертельно опасная тайна, которая принадлежит только ему. --- В школе всё как всегда. Учителя говорят, ученики слушают (или не слушают), перемены гудят голосами, столовка пахнет дешёвой едой. Мэтт сидит на уроке и смотрит в окно. За окном те же птицы, та же серая хмарь, та же жизнь. Но теперь у него есть секрет. Он трогает карман, проверяя, на месте ли блистер. На месте. Три маленьких солнца ждут своего часа. — Бойд! — голос учительницы врезается в его мысли. — Я к тебе обращаюсь! — Что? — он поворачивается, хлопая глазами. — Я спрашиваю, готов ли ты к контрольной? — Да, — автоматически отвечает он. — Готов. Она смотрит на него с сомнением, но отворачивается. Ей нет дела. Никому нет дела. И это хорошо. Потому что если бы у них было дело, они бы заметили, что он улыбается. Просто так. Без причины. Потому что в кармане у него лежит маленькая белая коробочка с тремя таблетками, и это значит, что сегодня вечером у него будет солнце. А завтра... Завтра он что-нибудь придумает. Он всегда придумывает.