Эйфория или пошаговая инструкция как принимать кокаин.

Тумбочка отца стала для него чем-то вроде алтаря. Мэтт не помнил, когда впервые начал называть её так про себя. Возможно, в тот день, когда в третий раз вернулся к ней, открыл тот самый ящик и замер, вглядываясь в содержимое, как верующий вглядывается в лик святого. В полумраке спальни, куда он пробирался только тогда, когда отец отсутствовал или лежал в отключке в гостиной, пластиковые блистеры и стеклянные флаконы отливали тусклым аптечным блеском. Это было красиво. Он не мог бы объяснить, почему именно. Может быть, потому, что всё это было запретным. Может быть, потому, что внутри каждой маленькой капсулы, каждой круглой белой таблетки, каждой ампулы с прозрачной жидкостью спала та самая магия, которая умела останавливать время и зажигать солнце под его рёбрами. А может быть, просто потому, что порядок, с которым были разложены эти сокровища — баночки аккуратно стояли рядами, блистеры были рассортированы по группам, ампулы лежали в специальном пластиковом контейнере, — создавал иллюзию, что всё это часть большой, серьёзной науки. Медицины. Искусства исцеления. Ирония не ускользала от него. Исцеление. Мэтт тихо усмехнулся собственным мыслям, сидя на полу своей комнаты с очередной добычей в руках. За окном уже давно стемнело, отец в очередной раз ушёл — или уехал, или уполз, Мэтт не знал и не хотел знать. Главное — его не было. А значит, можно было не прятаться. Он разложил перед собой три блистера. За неделю, прошедшую с того первого раза, когда он проглотил две таблетки снотворного и ползком добирался до кровати, он успел посетить алтарь четыре раза. Четыре раза он замирал перед открытым ящиком, чувствуя, как внутри разгорается тот самый зуд, и выбирал. Сначала он брал наугад. Что попадётся под руку. Первой была упаковка с надписью, которую он с трудом разобрал из-за мелкого шрифта и латыни: Zolpidem tartrate. Золпидем. Он запомнил это слово, потому что оно звучало как заклинание. Зол-пи-дем. Три слога, три удара сердца, три шага в ту сторону, где не было боли. Потом был Diazepam. Диазепам. Это слово звучало иначе — более плавно, более текуче. Как сироп. Как что-то, что обещает не просто сон, а растворение. И он растворился — в тот вечер, когда принял полтаблетки, потому что прочитал в инструкции, что так начинают "пожилые пациенты". Он не был пожилым, но решил перестраховаться. Эффект оказался мягче, чем от золпидема, но длился дольше. Он сидел на полу и смотрел, как тени от уличных фонарей ползут по стене, и ему казалось, что он понимает их язык. Тени говорили шёпотом, рассказывали истории о других квартирах, других жизнях, других Мэттах, которые не совершали ошибок и не оставались одни. Потом был Tramadol. Трамадол. Это слово звучало как удар. Как поезд, мчащийся по рельсам. Как что-то опасное, тяжёлое, взрослое. Он взял одну капсулу, вскрыл её и высыпал половину порошка на язык. Горечь была невыносимой. Но за горечью пришло тепло. Не то мягкое, обволакивающее тепло травки, и не то резкое, электрическое тепло таблеток. Это было глубинное тепло — как будто кто-то разжёг костёр прямо в его позвоночнике, и огонь медленно пополз по нервам, добираясь до кончиков пальцев, до макушки, до пяток. Боль от вчерашнего синяка, который он поставил, споткнувшись о рюкзак, исчезла. Не притупилась — исчезла. Будто её никогда и не было. В тот вечер он не спал. Он лежал на кровати, раскинув руки в стороны, и слушал, как бьётся его сердце. Ритм был ровным, спокойным, почти торжественным. Ему казалось, что он слышит музыку — не ту, что играет в клубах, куда иногда ходил отец, а другую, древнюю, написанную специально для него. На следующий день он проснулся с ясной головой и одной чёткой мыслью: надо узнать больше.

*****

В школе была библиотека. Маленькая, пыльная, с продавленными креслами и запахом старых страниц. Мэтт заходил туда раньше только за учебниками, которые выдавали на год, и то не каждый раз — чаще брал у одноклассников. Но в тот понедельник он зашёл туда с вполне определённой целью. — Ищете что-то конкретное? — спросила библиотекарша, пожилая женщина с добрыми глазами и вечно сползающими очками. — Медицина, — коротко ответил Мэтт. — Основы Фармакологии. Она удивилась, но ничего не сказала. Через пять минут перед ним лежала стопка книг: "Основы клинической фармакологии", "Справочник лекарственных средств", "Психотропные препараты: механизмы действия". Последнюю он взял с особой осторожностью, как будто книга могла укусить. Он читал на уроках, спрятав учебник по алгебре сверху. Читал на переменах, сидя на подоконнике в дальнем конце коридора, где никто не ходил. Читал дома, при свете настольной лампы, пока отец храпел в гостиной. Слова складывались в предложения. Предложения — в понимание. Золпидем относится к классу небензодиазепиновых снотворных. Агонист GABAA-рецепторов. Вызывает седативный эффект, снижает латентность сна... Он не понимал половины терминов, но упрямо лез в словарь, который держал рядом. GABA — гамма-аминомасляная кислота. Нейромедиатор, отвечающий за торможение нервной системы. Агонист — вещество, которое активирует рецептор. Значит, золпидем включал тормоза в его мозге. Это объясняло, почему мысли переставали метаться. Почему тревога, которая жила в груди постоянно, как второй пульс, вдруг замолкала. Диазепам — бензодиазепин. Анксиолитическое, противосудорожное, миорелаксирующее действие... Снимает тревогу. Останавливает судороги. Расслабляет мышцы. Мэтт вспомнил, как в тот вечер его тело стало ватным, но не в плохом смысле — в освобождающем. Как будто с него сняли броню, которую он носил так долго, что уже забыл о её существовании. Трамадол — опиоидный анальгетик. Центрального действия. Агонист μ-опиоидных рецепторов, ингибитор обратного захвата серотонина и норадреналина... Опиоид. Это слово он знал. Героин, морфин, оксикодон — всё это опиоиды. Трамадол был слабее, но принцип тот же. Он связывался с рецепторами боли в мозге и просто... выключал их. И заодно поднимал настроение, потому что влиял на серотонин — тот самый гормон счастья, которого в жизни Мэтта было так мало, что его можно было измерить в нанограммах. Он закрыл книгу и откинулся на спинку стула. В голове складывалась карта. Лекарства перестали быть просто белыми кружочками — они стали инструментами. Каждый со своей задачей. Каждый со своим характером. Золпидем был для сна. Когда шум в голове становился слишком громким, а тени на стене — слишком красноречивыми. Диазепам был для тревоги. Когда сердце колотилось так, что казалось, ещё немного — и оно выпрыгнет из груди, оставив после себя зияющую дыру. Трамадол был для боли. Не только физической, хотя и она была — постоянное напряжение в шее, головные боли от недосыпа, ноющая тяжесть в груди, которую врачи назвали бы психосоматикой, а Мэтт называл просто "живёт здесь". Но главное — трамадол был для той боли, у которой нет названия. Которая просыпалась в три часа ночи и шептала: никто тебя не любит. никто никогда не любил. и не полюбит. Трамадол затыкал этот голос лучше всего.

****

Воровать таблетки оказалось проще, чем он думал. Отец был врачом, и его домашняя аптечка пополнялась с пугающей регулярностью. Новые блистеры появлялись в тумбочке каждую неделю, иногда чаще. Старые исчезали — Мэтт предполагал, что Дональд либо сам их употреблял, либо уносил в клинику. Точного учёта не было. Или был, но отец не проверял. Первое время Мэтт брал понемногу. Одну-две таблетки из блистера, одну ампулу из контейнера — ампулы он пока не трогал, потому что не знал, что с ними делать, но они притягивали его взгляд, обещая что-то ещё более глубокое. Он брал так, чтобы пропажа не бросалась в глаза. Если в блистере было десять таблеток, он забирал одну. Если двадцать — две. Отец был настолько рассеянным, настолько погружённым в свой собственный ад, что вряд ли заметил бы пропажу и половины содержимого, но Мэтт предпочитал осторожность. Осторожность была его новым богом. Он купил маленький пластиковый контейнер в хозяйственном магазине — серый, непрозрачный, с плотной крышкой. Дома он пересыпал туда добычу, предварительно рассортировав. Каждое лекарство в отдельный отдел — он сделал перегородки из картона, аккуратно вырезав их ножницами. Поначалу это был просто способ не запутаться. Но потом превратился в ритуал. Он садился на пол в своей комнате, включал настольную лампу — ту, старую, с зелёным абажуром, которая осталась от предыдущих жильцов — и открывал контейнер. Запах. У всего этого был запах — лёгкий, химический, но не противный. Запах чистоты. Запах лаборатории. Запах контроля. Он вынимал каждую таблетку, рассматривал её под светом. У каждого препарата была своя текстура, свой цвет, свой оттенок белого. Одни были матовыми, почти меловыми. Другие — глянцевыми, скользкими, с лёгким налётом, который оставался на пальцах. Третьи были покрыты оболочкой, которую не хотелось разгрызать — слишком сладкой, слишком искусственной. Он взвешивал их на пальцах, прикидывая вес. Трамадол был тяжелее, плотнее. Диазепам — легче, почти невесомый, как высохшее семечко. Золпидем — где-то посередине, с ровными краями и чёткими гранями. Он нюхал их. Не все, только те, у которых не было оболочки. У трамадола был горький, резкий запах, который щипал ноздри. У диазепама — почти никакого, только лёгкая сладость, как от старого шоколада. Он записывал наблюдения в тетрадь. Маленькую, чёрную, в клетку, которую купил в том же хозяйственном. На первой странице крупными буквами: ПРЕПАРАТЫ. Дальше — таблица. Название. Дозировка. Эффект. Длительность. Побочки: Zolpidem 10 мг сон, отключка 6-8 ч сухость во рту, амнезия Diazepam 5 мг расслабление, покой 4-6 ч сонливость, слабость Tramadol 50 мг эйфория, тепло, отсутствие боли 4-5 ч тошнота, головокружение Он дополнял таблицу после каждого раза. Отмечал, как меняется эффект, если принять на пустой желудок или после еды. Если запить водой или соком. Если лечь сразу или подождать. Он становился экспертом.

*****

Дональд вернулся домой в пятницу вечером. Мэтт сидел на кухне, ел макароны с сыром и читал "Справочник лекарственных средств" — книгу, которую тайком вынес из библиотеки, пообещав вернуть через две недели. Услышав звук открывающейся двери, он быстро захлопнул книгу и сунул её под стол. — Я дома, — голос отца был тяжёлым, как мокрое одеяло. — Привет, — ответил Мэтт, не оборачиваясь. Отец прошаркал на кухню. Выглядел он паршиво — под глазами тени, кожа серая, галстук съехал набок, рубашка расстёгнута на две пуговицы. От него пахло алкоголем и ещё чем-то сладковато-химическим — тем самым запахом, который Мэтт теперь узнавал в любом виде. — Что жрёшь? — спросил Дональд, заглядывая в кастрюлю. — Макароны. — А мясо? — Ты не покупал. Отец поморщился, как от зубной боли, и полез в холодильник. Достал банку пива, открыл, сделал большой глоток. Потом прошёл в спальню. Мэтт слышал, как он ходит по комнате. Как открывается тумбочка. Как звенят стеклянные флаконы. Сердце на секунду замерло. Но отец ничего не сказал. Через минуту он вышел из спальни с блистером в руках — Мэтт краем глаза увидел, что это трамадол, — и прошёл в гостиную. Упал на диван. Включил телевизор. Мэтт выдохнул. Отец не заметил. Или заметил, но подумал, что сам взял. Или ему было всё равно. Алкоголь и наркотики делали своё дело — стирали границы, размывали память, превращали человека в амёбу, которая реагирует только на самый сильный раздражитель. А пропажа нескольких таблеток из блистера — это был не раздражитель. Это была пыль под ковром, которую можно не замечать годами. Мэтт вернулся к макаронам, но аппетит пропал. Он смотрел в тарелку и думал о том, как легко всё это даётся. Как просто — брать. Как просто — прятать. Как просто — оставаться незамеченным. «Я мог бы вынести отсюда половину, — подумал он. — И он бы не узнал.» И это знание было одновременно будоражащим и пугающим.

*****

Через две недели после того, как он начал вести таблицу. Через три дня после того, как он впервые попробовал смешать диазепам с трамадолом — и полетел, полетел так высоко, что коснулся звёзд кончиками пальцев. Он был уверен в себе. Слишком уверен. В тот день в школе случилось то, что случалось иногда — ничего конкретного, просто накопилось. Учительница по математике вызвала его к доске, а он не выучил параграф. Не потому, что ленился — просто читал ночью про механизмы действия опиоидов и забыл про домашнее задание. Она сказала что-то резкое, класс засмеялся. Потом на большой перемене к нему подошёл один из старшеклассников, толкнул плечом и назвал "торчком". Просто так. Без причины. Может, заметил, что Мэтт стал другим. Может, просто настроение было плохое. К вечеру зуд стал невыносимым. Мэтт вернулся домой, заперся в своей комнате, достал серый контейнер. Руки дрожали. Он открыл крышку и просто смотрел на содержимое несколько секунд, пытаясь успокоить дыхание. «Сначала диазепам, — решил он. — Чтобы снять тревогу.» Он взял две таблетки по 5 мг. Обычно ему хватало одной. Но сегодня был не обычный день. Проглотил. Не запивая. Горечь. Подождал пятнадцать минут. Тревога не уходила. Она сидела в груди, как огромный паук, и только сильнее сжимала лапы. «Добавим золпидема, — подумал он. — Он успокаивает.» Он взял одну таблетку 10 мг. Проглотил. Ещё десять минут. Тревога начала отпускать, но слишком медленно. Слишком. Медленно. «Трамадол, — шепнул внутренний голос. — Трамадол всё исправит.» Он взял капсулу 50 мг. Вскрыл её, высыпал порошок на язык. Горько. Очень горько. Язык онемел. И тут мир поехал. Сначала он подумал, что это просто усилилось действие. Что сейчас накроет та волна, тот океан, который он так полюбил. Но волна не пришла. Вместо неё пришёл ураган. Его сердце забилось так быстро, что удары слились в сплошной гул. Грудная клетка сжалась, как будто кто-то обмотал её верёвкой и тянул. Воздух перестал поступать в лёгкие — или поступал, но Мэтт не мог его почувствовать. Он встал. Ноги подкосились. Он упал на колени, больно ударившись о пол. — Чёрт, — выдохнул он, и это было единственное слово, которое смог произнести. Голова кружилась так, что потолок и пол поменялись местами. Потом снова поменялись. Комната вращалась, как центрифуга, и Мэтт чувствовал, как всё, что он съел за день — макароны на завтрак, бутерброд в школе, печенье после уроков — поднимается к горлу. Он попытался доползти до ванной. Слишком далеко. Слишком много метров. Слишком много препятствий — стулья, ножки столов, рюкзак, который он бросил в коридоре. Его вырвало прямо на пол. Прямо на ковёр, тот самый, серый, с длинным ворсом, который няня Мэделин когда-то выбирала с такой любовью. Рвотные спазмы были сильными, болезненными, выворачивающими наизнанку. Мэтт стоял на четвереньках и смотрел, как из него выходит всё — макароны, бутерброд, печенье, и, наверное, часть таблеток. Наверное. Он надеялся, что часть. После рвоты стало легче. Не хорошо — легче. Сердце всё ещё колотилось, но уже не так безумно. Воздух нашёл дорогу в лёгкие. Пот выступил на лбу, смешиваясь со слезами — он не заметил, когда начал плакать. Мэтт сидел на полу, в луже собственной блевотины, и дрожал. Дрожал крупно, неконтролируемо, как в лихорадке. Зубы стучали. Руки тряслись. «Я мог умереть», — подумал он. И это не было мыслью. Это было знание. Холодное, твёрдое, как лезвие ножа. «Я мог умереть, и никто бы не узнал до утра. Возможно даже до завтра.» Он поднял глаза. На стене висело зеркало — маленькое, круглое, которое отец повесил когда-то, чтобы проверять, хорошо ли завязан галстук. Мэтт увидел в нём своё отражение: бледное лицо, расширенные зрачки, мокрые от слёз щёки, губы, которые всё ещё дрожали. Он выглядел как призрак. «Нельзя так больше, — сказал он себе. — Нельзя...» Но даже тогда, на полу, в собственной рвоте, с бешеным сердцем и пустой головой, он знал, что это неправда. Он будет так ещё. Просто в следующий раз он будет умнее.

*****

Мэтт потратил выходные на уборку. Он вычистил ковёр специальным средством, которое нашёл под раковиной. Тёр щёткой, пока не заболели руки, пока от пятна не осталось и следа. Потом проветрил комнату, зажёг ароматическую свечу — единственную, которая была в доме, пахло ванилью и почему-то корицей. Он выбросил остатки еды из мусорного ведра, помыл полы на кухне, в коридоре, в ванной. Сделал стирку. Собрал разбросанные вещи. Когда он закончил, дом выглядел так, будто в нём жили нормальные люди. Будто здесь не было ни наркотиков, ни алкоголя, ни одинокого подростка с расширенными зрачками. Отец пришёл в воскресенье вечером, посмотрел на чистоту, ничего не сказал, взял банку пива и ушёл в гостиную смотреть футбол. Мэтт сидел в своей комнате и перечитывал таблицу. 50 мг трамадола + 10 мг диазепама + 10 мг золпидема = передоз, — написал он в тетради красной ручкой. — Рвота, тахикардия, потеря координации, паника. Он пометил это как "опасную комбинацию" и обвёл в рамку. Потом начал расчёты. Он узнал, что безопасная доза трамадола для человека его веса — не больше 100 мг в сутки. Но с другими препаратами — меньше. Намного меньше. Он вычитал в интернете — заходил в школьную библиотеку, когда там никого не было, и искал на медицинских сайтах, — что смешивать опиоиды с бензодиазепинами опасно. Они усиливают действие друг друга. Могут остановить дыхание. «Моё дыхание не остановилось, — подумал он. — Меня вырвало. Рвота спасла.» Он записал это в тетради: Рвота — защитный механизм. Не рассчитывать на него. Он купил в аптеке точные весы — маленькие, электронные, для измерения порошков. Сказал фармацевту, что нужны для кулинарных экспериментов. Фармацевт, молодой парень с прыщавым лицом, посмотрел на него подозрительно, но продал. Дома Мэтт вскрыл капсулу трамадола и высыпал содержимое на весы. 50 мг белого порошка, чуть с желтоватым оттенком. Он разделил его на пять равных частей — по 10 мг. Каждую часть аккуратно завернул в маленький кусочек бумаги для выпечки. Теперь он мог дозировать точно. Диазепам продавался в таблетках по 5 мг. Он научился делить их на четвертинки — 1.25 мг. Достаточно, чтобы снять тревогу, но не достаточно, чтобы вырубиться. Золпидем он решил пока не трогать. Снотворное не было ему нужно — он и так спал всё хуже, но это было нормально. Главное — не спать. Главное — чувствовать. К концу третьей недели он превратил свой ритуал в настоящую науку. Каждый вечер, перед тем как отец возвращался или не возвращался — это больше не имело значения, — он садился на пол в своей комнате, открывал серый контейнер и раскладывал перед собой инструменты: весы, маленькие листки бумаги, пинцет (для особо мелких осколков таблеток), журнал учёта. Он взвешивал, измерял, рассчитывал. Сегодня: 12.5 мг трамадола + 2.5 мг диазепама. Состояние: тревога 7/10. Цель: снизить до 3/10. Ожидаемый эффект: через 30 минут. Он записывал время приёма. Через час — эффект. Через два — остаточные явления. Через четыре — полное прекращение действия. Он отмечал пульс до и после. Давление — измеритель он тоже купил в аптеке, маленький, автоматический, для пожилых людей. Продавец снова посмотрел странно, но Мэтт уже привык. Пульс до: 88. После: 72. Давление: 110/70 — норма. Он чувствовал себя учёным. Исследователем. Человеком, который занимается важным делом — изучает собственное тело, собственный разум, собственные пределы. Зависимость развивается через 2-4 недели регулярного употребления, — прочитал он в одной из книг. Он уже был на третьей неделе. И он знал, что зависимость уже есть. Не физическая — пока нет. Но психологическая — да. Та самая чёрная дыра, которая требовала заполнения, заполнялась только одним способом. Но Мэтт не думал об этом как о зависимости. Он думал об этом как о лечении. Ведь именно это делали врачи, правда? Назначали лекарства от боли. От тревоги. От бессонницы. От всего, что мешает жить. А ему мешало жить всё. Мать, которая не звонит. Отец, которому плевать. Школа, где никто не замечает, существует он или нет. Тело, которое болит от напряжения. Голова, которая никогда не замолкает. Лекарства были единственным, что работало. И Мэтт был себе лучшим врачом, чем его отец когда-либо мог бы стать. Со стороны это выглядело бы странно. Если бы кто-то заглянул в его комнату в один из вечеров, он увидел бы подростка, сидящего на полу в позе лотоса. Перед ним — пластиковый контейнер, открытый, с аккуратными перегородками. Рядом — маленькие свёртки из бумаги для выпечки, каждый подписан тонким чёрным маркером: "Трамадол 10", "Трамадол 15", "Диазепам 1.25", "Диазепам 2.5". Весы с точностью до миллиграмма. Пинцет. Журнал в чёрной обложке. Свет от настольной лампы падает сверху, создавая круг, внутри которого Мэтт — единственное живое существо. Всё остальное в комнате — кровать, стол, телевизор, шкаф — тонет в полумраке, становится декорацией, фоном для главного действа. Руки Мэтта движутся плавно, почти грациозно. Он берёт пинцетом четвертинку диазепама — крошечный белый осколок, похожий на кусочек мрамора — и кладёт на весы. 1.26 мг. Чуть перебор. Он убирает пылинку кончиком пинцета. 1.25. Идеально. Он заворачивает её в бумагу, подписывает. Кладёт в контейнер, в специальный отсек для "вечерней дозы". Завтрашний вечер уже спланирован. Послезавтрашний — тоже. Он работает быстро, но без спешки. В его движениях есть что-то медитативное, почти религиозное. Каждое действие выверено, каждое движение осмысленно. «Красота, — думает он, глядя на ряд белых свёртков. — В этом есть красота.» И это правда. В хаосе его жизни — мать, которая ушла, отец, который сгнил, школа, где он никто — этот маленький серый контейнер был островком порядка. Единственным местом, где он что-то контролировал. Он контролировал дозировку. Контролировал время. Контролировал эффект. Он не контролировал только одно: как сильно ему это нужно. Но об этом он предпочитал не думать.

*****

В 23:15, когда за окном уже давно стемнело, а отец либо спал, либо отсутствовал — сегодня он был дома, но в отключке после третьей банки пива и неизвестного количества косяков, — Мэтт достал один из вечерних свёртков. Трамадол 12.5 мг и диазепам 2.5 мг. Он развернул бумагу, высыпал содержимое на язык. Горечь. Знакомая, почти родная. Он запил водой из стакана, который всегда стоял рядом. Потом лёг на кровать, поверх одеяла, и закрыл глаза. Ждал. Через пятнадцать минут пришло тепло. Не то океанское, всепоглощающее, какое было в первый раз. Другое. Мягкое. Осторожное. Как если бы кто-то накрыл его одеялом, но не из шерсти — из солнечного света. Тревога, которая жила в груди, начала отпускать. Медленно, сантиметр за сантиметром, как отступающая вода. «3/10, — мысленно отметил он. — Цель достигнута.» Он лежал и слушал тишину. В доме было тихо — отец не храпел сегодня, может, вообще не дышал, но Мэтта это не волновало. В городе за окном было тихо — даже машин почти не слышно. В голове было тихо — впервые за долгое время. Он подумал о матери. Представил, как она сейчас где-то там, может быть, тоже лежит и смотрит в потолок. Интересно, думает ли она о нём? Скучает ли? Или он стал просто фотографией на заднем плане, которую можно не замечать? Боль от этой мысли пришла приглушённой — спасибо трамадолу. Он подумал об отце. О том, что они могли бы быть нормальной семьёй. Что могли бы ужинать вместе, разговаривать, смеяться. Что отец мог бы спросить: "Как прошёл день, сынок?" — и действительно захотеть услышать ответ. Но вместо этого он лежал в гостиной с пустыми глазами, и Мэтт даже не был уверен, узнает ли его отец, если увидит. «Неважно, — подумал он. — У меня есть это.» Он пошевелил пальцами рук и ног. Они слушались, но двигались медленнее обычного. Как в замедленной съёмке. Ему нравилось это чувство — быть в своём теле, но не до конца. Как будто он смотрел фильм про самого себя. «Я мог бы так жить, — подумал он. — Просто жить. Без криков. Без боли. Без ожидания, что кто-то заметит.» Он знал, что это неправда. Что так нельзя жить. Что лекарства — это не выход, а яма, которая становится только глубже. Но сегодня ему было всё равно. Сегодня он был в круге света, в своём маленьком алтаре, и ничего плохого не существовало. Мэтт проснулся от того, что кто-то ходил по кухне. Он открыл глаза. Свет. Много света. Солнце пробивалось сквозь шторы, и это было непривычно — обычно он просыпался в серых сумерках. Который час? Он посмотрел на телефон. 9:47. Школа. Он проспал школу. Мэтт сел на кровати, чувствуя, как голова слегка кружится. Обычное утро после вечера. Ничего страшного. Он уже привык к этому лёгкому похмелью — не тому, с которого болит голова и тошнит, а тому, где всё немного размыто по краям, как фотография, снятая не в фокусе. На кухне кто-то гремел посудой. Отец? Мэтт встал, натянул толстовку — он спал в футболке, но утро было прохладным — и вышел из комнаты. На кухне действительно был отец. Он стоял у плиты и жарил яичницу. Трезвый. Насколько Мэтт мог судить — трезвый. — Ты чего не в школе? — спросил Дональд, даже не обернувшись. — Проспал, — честно ответил Мэтт. Отец хмыкнул. Помолчал. Перевернул яйца. — Садись, будешь? Мэтт сел за стол. Это было странно — сидеть с отцом на кухне, как нормальные люди. Отец ел из сковороды, стоя у плиты. Мэтт смотрел на него и думал: он не знает. Не знает про контейнер. Не знает про весы. Не знает про тот вечер, когда его вырвало на ковёр. И никогда не узнает. — Ты в порядке? — спросил Дональд внезапно. Мэтт поднял глаза. Отец смотрел на него — впервые за долгое время смотрел прямо, без пустоты во взгляде. — Да, — сказал Мэтт. — Всё нормально. Отец кивнул и снова отвернулся к плите. Разговор был окончен. Мэтт смотрел на его спину, на седые волосы на затылке, на мятый воротник рубашки. И чувствовал... ничего. Не обиду. Не злость. Не любовь. Просто ничего. «Может, это лекарства, — подумал он. — Может, они учат не чувствовать.» Он не знал, хорошо это или плохо. Но в данный момент это было удобно. Он доел яичницу, вымыл тарелку, почистил зубы, оделся. В школу идти уже не имело смысла — оставалось два урока, а потом контрольная по литературе, на которую он всё равно не готов. Вместо этого он вернулся в свою комнату, закрыл дверь, достал серый контейнер и открыл его. Просто посмотреть. Просто убедиться, что всё на месте. Просто потому, что это было единственное, что имело значение. Трамадол — 12 таблеток по 50 мг, 5 капсул. Диазепам — 8 таблеток по 5 мг, 3 блистера. Золпидем — 14 таблеток по 10 мг. Он провёл пальцем по рядам, чувствуя подушечками гладкую поверхность блистеров, шершавую бумагу свёртков, холодный пластик контейнера. Это было его богатство. Его сокровище. Его единственное настоящее. И он готов был охранять его ценой чего угодно. Даже собственной жизни. Особенно собственной жизни.

*****

Мэтт закрыл контейнер, убрал его в рюкзак — он теперь никогда не оставлял его в комнате, когда уходил, даже в ванную, даже на минуту — и вышел из дома. День был серым, но не холодным. Осень вступала в свои права, листья на деревьях уже пожелтели, но ещё не опали. Воздух пах дымом — где-то жгли листву, и этот запах смешивался с запахом бензина и влажного асфальта. Мэтт шёл без цели. Просто шёл, смотрел по сторонам, чувствовал, как ветер треплет волосы, которые давно пора подстричь. Он думал о том, что будет дальше. Сегодня вечером — 15 мг трамадола и 1.25 диазепама. Посмотреть, изменится ли эффект. Завтра — перерыв, чтобы сбить толерантность. Послезавтра — можно попробовать золпидем, но только половину. Он строил планы. Как взрослый. Как ответственный человек. Как тот, кто знает, что делает. И в этом планировании было что-то успокаивающее. Будущее переставало быть пугающим, когда оно было расписано по минутам, по дозам, по эффектам. Он свернул в парк, сел на скамейку. Рядом играли дети — маленькие, лет пяти-шести, счастливые, потому что их мамы сидели рядом и смотрели на них с любовью. Мэтт смотрел на них и не завидовал. У него было кое-что получше. У него была тишина в голове. У него было тепло под рёбрами. У него был контроль. А всё остальное — любовь, семья, нормальная жизнь — было просто словами. Красивыми, пустыми, ненужными. Он достал из кармана телефон. Проверил сообщения. Ноль пропущенных. Ноль новых. Мать не звонила. Отец не писал. Никто не вспомнил. Мэтт убрал телефон и улыбнулся. Улыбка была кривой, неловкой, почти больной. Но она была настоящей. Потому что впервые за долгое время он был доволен тем, что никто не вспомнил. Никто не вспомнил — никто не помешает. Он встал со скамейки и пошёл дальше. В кармане лежал серый контейнер. В груди горело маленькое солнце. В голове была тишина. И это было жутко прекрасно.