я сгорел и остался пепел

      Ромка сидит на траве за ангаром, пристроив на коленях планшет, выводит кривые линии и пытается в эту, как её, нейрографику. Катя говорит, что ей помогает. Рома думает, что это, ну, для девочек. — О, Молодой, вот ты где!       Ильин задирает голову, кивает Зотову и возвращается к своему занятию. — Оксана это тоже любит, порисовать, — Ромка кивает, но молчит. — А о чём ты думаешь? — О Максе.       Серёга садится рядом и заглядывает в рисунок через плечо. Внимательно смотрит, не отвлекает, как будто за тем и пришёл, чтобы просто рядом посидеть. Может, и так, кто его знает. Все соединения Рома скругляет старательно, как объясняли. Как будто от этой старательности действительно что-то изменится. — Ты уйти не думаешь? — Я? Да ты что, тут Оксанка, мама рядом, не, эт, не.       Молодой трясётся в беззвучном смехе. Такой Зотов простодушный, такой открытый. — Жениться-то не созрел?       Цветных карандашей у него нет, поэтому он снова и снова скругляет линии, пока те совсем не превращаются в круги-шарики мыльных пузырей. Чёрным их закрашивать не хочется совсем. Так и оставляет. Серёга рядом мнётся смущённо, вздыхает тяжко. — Да не, я эт так, — пытается как-то сгладить острые углы Рома. — Страшно, — честно выпучив свои кристальные глаза, признаётся Зотов. — Она ж… Оксана!       Ромке завидно. Такое в Сером чувство огромное, даже в его здоровенной груди не умещается. У Журавеля жена и дети, Пётр вообще безнадёжен, Шустов… “Мыльные пузыри” на бумаге вдруг начинают казаться нарывами чумы, Ильин сминает листок и прячет в карман. — Ты зачем Максима помял?       Рома поднимает на Серого испуганные глаза и сам не знает, от чего страшно. — Чё? — Ну, — кивает Зотов на пустой теперь планшет, — ты же о нём думал, красиво получилось. А ты взял и смял всё.       “Взял и смял всё”, — это про Романа Романовича. Смял учёбу, смял отношения. С Катей всё мятое, и правда. Тяжело это, когда через ночь кричишь имя мужика из бригады. И так не понятно, живой ли вернёшься, а тут ещё это. И ведь, ну, глупо-то как, а? Хватает просто рядом оказаться, проходит. Но с Катей-то не проходит.       Ромка бездумно пережёвывает холодное картофельное пюре. Ладно там, допустим, в таборе он к Максу под бок забивается, в общаге на кровать залезает. Стыдно-то как, господи. А Шустов ничё, слова поперёк так и не сказал. Спросил только утром как-то, мол, ты как, нормально тебе. И всё. Как будто ему — вообще зашибись. Котлета тоже остыла и по вкусу никакая. Её Рома тоже жуёт, просто чтобы жевать.       Величук подсаживается напротив: суп себе взял и компот. Зато Зотов и первое, и второе, и пирожков набрал. Рома взглядом провожает исполнение смертельного номера, но все курсы блюд невредимыми оказываются у них на столе. Становится тесно. Костик, молча хмыкнув, собирает подносы и только потом пристраивается со своим вторым. Наконец, под скрип ножек стула по кафелю, к столу подсаживается Макс, и Роме приходится левую руку под стол убрать, чтобы не толкаться локтями. — А вы замечали, что мы с тех пор все вместе только кушаем? — на самом деле, Серёга с полным пирожками ртом мог спросить и что-то другое.       Рома начинает активнее жевать, чтобы что-то ответить, но Пётр успевает быстрее: — Едим, а не кушаем, Серёж.       Макс рядом хрюкает в стакан с компотом, чуть не давится. Ромка вытаскивает из-под стола руку, бьёт Шустова по спине. Переглядываются глазами, мол, норм? Ага. Продолжают жевать. А ведь и правда. Рома от этой мысли чуть успокаивается: он такой не один, поехавший. И только уровень показывает пузырёк ровно посередине, как Зотов опять выдаёт: — Макс, а ты чё такой мятый? — Рома поднимает взгляд на товарища, замечает синяки под глазами и вообще тоску какую-то. — Опять со своей поругался?       Шустов косится почему-то на Рому, но ничего не отвечает. А Ромка и не знает даже, как реагировать. Вроде, не секрет, что Максим тоталь фаталь в какую-то девчонку, но кто она и где — большой секрет, даже имени ни разу в разговорах не называл. — Да помиритесь, — брошенная охочим до разговоров Серёжей фраза отзывается стуком резинового мяча по поплывшим обоям в их комнате. — С-серёж, — Костик пытается, как всегда. — Если б меня так Оксанка любила…       Рома снова косит глаза на Макса и пересекается с ним взглядом. Горько за него так, что рука сама под столом касается колена. Максим на секунду кажется удивлённым, а потом одаривает всех улыбкой Мона Лизы. — Макс, — Рома загибает уголок книги и закрывает её, упирается затылком в стену и думает, как продолжить. — М? — Шустов, сняв только форменные штаны, в носках и куртке сидит на кровати и залипает во что-то в телефоне. — Ты, ну, правда не против? — Чего? — Максим поднимает голову от экрана и внимательно смотрит. — Что я… — Брось. Чё тут такого, — снова утыкается в игру. — А вы с твоей, ну, не мешает? — С кем?       Ромка вздыхает. Почему про личное Максово так стыдно спрашивать. — Кого ты любишь. Ей не мешает?       С чего он вообще взял, что Максим о таком кому-то расскажет. Но Шустов, убрав телефон, начинает раздеваться, и до Ромы, сквозь шорох одежды доносится: — Кому люблю — не мешает.