я сгорел и остался пепел

— Слуушай… — М?       Макс лежит на кровати, подложив одну руку под голову, а второй кидает в стену мячик. Ромка мнётся где-то сбоку, шуршит своим одеялом, но спать как будто не собирается. — А как ты, ну, понял?       Мяч ненадолго замирает, зажатый в руке. А потом мерное постукивание возобновляется. — Понял что? — Что эт любовь?       Надо ж было ляпнуть тогда у костра. Макс прикусывает губу, придумывая, что сказать. — А тебе зачем? — Да у нас с Катей…       Шустов дальше уже не слушает. Опять Катя. Собственно, так и понял. Когда вместо ревности ощутил усталость, когда не начал опять фантазировать, что она Ильина бросает, и вот он, шанс. А ещё когда понял, что любовь это не про геройство, не про нерв, а просто тихо стучать мячиком в стену, потому что тебя в ответ не любят. — Помиритесь? — мячик в последний раз стукается о стену, но Максим уже не ловит его: переворачивается на бок и подкладывает руку под щёку. — Ты как маленький, — Ильин его позу, однако, зеркалит. — Во мне без девяти два, — беззлобно огрызается Шустов. — Макс! Макс…       Они вроде только что шутили про сантиметры, Максим помнит, как моргнул — и темнота. Отрубило в момент. — Макс!       Ромка трясёт его за плечо и подбирается под локоть. В нос бьёт знакомый запах шампуня. Шустов, не раскрывая глаз, вжимается в стену, поднимает края одеяла и впускает Рому под тёплый бок. Они пробовали об этом говорить. Ромка точно захаживает к психологу, и, наверное, не нужно поощрять такое поведение, но всякий раз, стоит острым лопаткам упереться в голую грудь, Шустов забывает обо всём. Ромка ёрзает ещё немного и обрубается — достаточно просто погладить его по плечу.       Это, конечно, не случается каждую ночь. Это даже началось как-то не сразу и как будто вообще внезапно. После того пожара все не свои были. От воспоминаний страх становился таким же живым, не унимался никак, туши не туши. А Ромка ж зелёный совсем, вот его и потрепало так. Макс себя успокаивал, что отпустит, пройдёт, отболит.       Не проходит. Ромка живёт у него где-то под кожей. Странно так: глаза на поляне закрыл, готовый, что вот, вот всё, а перед глазами перепуганный Молодой, вылетевший из леса. А потом вместо жара водой окатило, прибило аж к земле. И всё. И никак не верится, что живой. Мокрый, грязный, задыхающийся, но живой.       Шустов долго к себе прислушивается, щупает незнакомое: на стрессе, может? Придумалось? Губы дёргаются в ответной улыбке всякий раз, пальцы судорогой сводит, и где-то, ну, если совсем честным быть, немного тянет, когда он видит их с Соколовой. — А тебе не тяжело? — Журавель легонько пинает его ботинком под столом.       Максим мажет своей улыбкой всем и никому и пожимает плечами. — Один всегда, — продолжает Костян. — У меня вы есть, ребята, — Зотов довольно лыбится, Пётр только прикрывает глаза лениво. Ромки за столом нет. Ромка умотал с Катей на ангаре загорать. — Ну, ты бы хоть в городе нашёл кого, — зачем ты об этом, Костя. — Присмотрелся бы… — Всего глазами не увидишь, — философски отмахивается пожарный. А с сердцем у него и так полный порядок.       Они после обеда неожиданно свободны. И Шустов слоняется по базе, прислушиваясь к последним тёплым денькам. Ночью уже холодно. Прогретый за день асфальт всё равно стынет, покрывается влажной плёнкой, морозит кости. А в лесу так совсем дубак. Если б не костёр, если б не Ромка… тот в своём спальнике даже умудряется подлезть под бок. Это, с одной стороны, хорошо: не успевает проснуться и закричать, табор не будит, а с другой… Макс пинает камушек по взлётной полосе. А услышит кто хоть раз, Ромку ж спишут, засмеют ещё.       Окна в общаге горят щербато, в их комнате на третьем этаже темно. В Катиной на втором этаже другого корпуса тоже темно, но Максу кажется, что он их видит. В колыхании занавески, в шёпоте тёмной шторы он видит, как Рома подхывает Соколову за талию, приподнимает, девчонка поджимает ноги, они кружат так неполный круг, и оба мажут друг друга счастливыми улыбками.       Это не больно. Просто… Макс не знает, что просто. Он даже не понимает, как живёт с этим не_больно, почему руки не трясутся, почему в груди не жмёт. Почему Ромку получается просто любить каким-то шёпотом, касанием по руке, молча совсем, даже с собой наедине. Ромку не хочется даже. То есть хочется, конечно, и на спину его смуглую заглядывается, и по губам глазами мажет, но всё тенью какой-то, ненавязчиво. Будто всегда это в нём было, так что и удивляться уже нечему.       Шустов замирает под окнами Соколовой, запрокидывает голову, вслушивается. Чё он там услышит-то? Шорохи всякие, не для его ушей предназначенные? Из водосточной трубы, вон, капает после недавнего дождя до сих пор. А труба как раз и окна — так и запомнил. — Макс! Макс...       Свет в окне вспыхивает, за неплотными шторами суетится кто-то, а Шустов прижимается спиной к стене. Надо же, снова кричит. Да и не ночь ещё, так, к полуночи. Занавеска вздрагивает, выпускает свет из комнаты в улицу, и со своего места пожарный видит руку с длинными пальцами, а потом и половину Ильина, высунувшегося из окна за воздухом. Ромка его не увидит, скорее всего, темнота непроглядная, только сверчки где-то искрами танцуют в кустах, манят. — Ром, ну ты чего?       Они шепчутся, но Максу хорошо слышно. Он сам почти не дышит, шею тянет только, чтобы рассмотреть получше. Вот Катина рука на подоконнике, вот её локоть показался. Другой рукой она, наверное, Ромку по лицу гладит, по спине, успокаивает. — Ром, опять кошмар?       Не первый раз значит. Да оно и понятно: Ильину часто тот ужас снится. Странно, что летает до сих пор. — Ром, ну всё-всё, пойдём спать.       Катин силуэт исчезает, а Ромка руки свои как-то в пространство вытягивает, будто дотянуться пытается. Макс свою по стене поднимает: даже с его ростом не достать. Если на цоколь подняться, за трубу ухватиться… Он уже думает попробовать, но и Ромка в окне исчезает. А потом становится темно и тихо совсем.       Зотов, когда наестся, всегда становится мягким, как кот. Вот и теперь после тяжёлого рабочего дня растягивается на ельнике и с глуповатым лицом в телефон таращится. Пётр тоже опять в свой уткнулся: там уже Зоины видео с малышом. Даже ЛексейПалыч мечтательный взгляд на звёзды поднимает. Один Макс таращится в костёр и гитару за струны дёргает. — Как кота за яйца, — замечает Журавель. — Спой уже что-нибудь? — Что? — никому и всем улыбка опять на губах появляется. — Чёнить новенькое давай?       Макс ещё четыре квадрата подбирает бездумно, мурлычет первый куплет, глотая слова, но на припеве расходится, самому себе удивляясь: — Мы всё делали по завету Обещанию, честному слову Оказалось, к такому лету Мы с тобой были не готовы       Где-то за спиной хрустит ветка. Костян довольно хмыкает — он эту песню и правда ещё не слышал. Шустов прикрывает глаза, вспоминая дальше: — Нас огонь разлучил и ветер Всё горит, хоть давно остыло Очень жаль, что на этом свете Нам с тобою недолго было       Ему впервые за долгое время не то что допеть дают, даже не перебивают и не шепчутся, как обычно. Ромка, оказывается, всё это время на пне сзади сидел. — У тебя все песни о любви, — вроде и ухмыляется, а потерянный какой-то. — Конечно, — мягко улыбается Шустов. — Ты её, наверное, очень сильно любишь? — Очень, — улыбка дрожит, но Макс оборачивается, чтобы смотреть в глаза, когда скажет: — Очень сильно люблю.