я сгорел и остался пепел

      Лето заканчивается. Потом начинает и заканчивается осень. Быстро сдаёт свои позиции зиме, и…       Поезд мерно качается туда-сюда, тонкой чёрной змейкой муравьёв-вагонов стремясь из пункта А в пункт Б. Завтра это будет какой-нибудь Петрозаводск, или Кисловодск, или любой другой город на воде — их по всей стране тьма. Максим, кое-как уместившись на верхней боковой, смотрит на беззвучном видео: Алексей Палыч всё-таки ушёл на заслуженный отдых. Когда маленькая версия Соколова передаёт маленькой версии Журавеля свою каску, Максим ставит видео на паузу и пытается приблизить кадр. Ромка стоит к камере в пол-оборота и смотрит себе за спину. Палец бьёт по экрану, фигурки опять начинают двигаться, камера чуть дрожит. Вот Величук машет рукой, типа, заканчивай, картинка мажется вниз, в пол, и запись обрывается.       Макс гасит экран, прячет телефон под подушку, а лицо — в сгибе локтя: в поезде горит только аварийка, но лампа бьёт прямо в глаза. Голова вот-вот свесится с мелкой подушки куда-то в проход, потянет за собой тело и всё, черепно-мозговая. Шустов пытается подняться, поправить постельное, ловит на себе виноватый взгляд девушки из купе: он ей место уступил, потому что её на боковой укачивало, а его на боковой не вмещало, но поздно уже, куда.       Он достаёт наушники, телефон, опять запускает что-то из памяти: это они День пожарного отмечали, жарко было, как летом. Ромка скачет по полю, набивает мяч, остальные греются: — Давай тоже, тебя ждём, — голос Серёжи, потом его плечо, потом спина, вот уже он весь целиком приближается к мужикам.       Шестая и пятая против первой и четвёртой бригады. Памятный матч, после которого Ильин месяц лежал с вывихом.       Макс снова гасит экран и закрывает глаза. Такого видео он не снимал, но и так хорошо помнит, как хромой Ромка прискакал в санчасть, когда узнал, что бригады подпалило. Искал глазами их отряд, цеплялся за жёлтые иссаженные куртки, в лица перепачканные заглядывал. — Шустов, Шустова видели? Шустов Максим, из шестой. — Ром, — он тогда руку ему на плечо положил, к себе развернул и еле удержался, когда Молодой на нём повис. — Да ладно ты. — Макс! Макс…       Жалко было его пачкать, чистого и домашнего, а оторваться просто невозможно. Чуть не вырвалось наружу, когда Рома ему в шею носом ткнулся, задышал быстро-быстро. А потом что, всё, ускакал раненым зайцем к остальным. Даже ночью под одеяло не забрался. Он вообще через год почти перестал кричать во сне, обвыкся, сжился.       Максиму этого не хватало. Он теперь к стене лицом спать стал, чтобы Ромка, если проснётся, не видел, как Макс таращится и заснуть не может, как тянет его, костями, кожей, всем собой тянет страшно, как это всё на самом деле душно, бестолково, безнадёжно. — А ты куда в отпуск поедешь? — Не думал пока, а ты? — Мы с Катей к ним поедем, на Ладогу.       Макс кивнул тогда и билеты до Ивангорода взял. Чё там делать-то неделю зимой.       Ветер над крепостью бушует страшный, шапки срывает, шарфы в узел завязывает, а всё равно, вон, группка туристов нашлась. Сумасшедшие. И Макс вместе с ними жмётся, слушает что-то про Иванов царей, про Литву, про Москву, ветер половину слов срывает, с крепости в лёд роняет, там и разбиваются. Там за водой Эстония. Они как-то вместе учения проходили, в Турцию выезжали даже. — А у вас с этим как?       Женька ловит его зависший на двух целующихся парнях взгляд. — А? — Строго?       Макс пожимает плечами. Не думал даже. — Я не знаю. — Ты не против? — Я не… пробовал. — А хочешь?       Макс смотрит в смеющиеся серые глаза, улыбается устало и мотает головой. Не, Женёчек, не. Он говорит нет дважды, а на третий почти сдаётся, но Женька упивается так, что забывает, в какой квартире должен ночевать, и засыпает у соседей на полу в спущенных штанах.       Шустову даже не стыдно, что он почти согласился.       Воспоминания о межнациональной дружбе прерываются рассказом легенды о любви Ильмарине и прекрасной русалки Ингер, и на словах “ты останешься без жены” Максим наконец-то не выдерживает, выдыхает в морозный воздух своё всё, и его затапливает изнутри водами Чудского озера. Телефон от холода почти разрядился, но процентов хватает ровно на то, чтобы на последнее Ромино сообщение, что у них всё хорошо, шашлык-балык-коньяк, написать:

“Знаешь, я так соскучился”.