Нарушение регламента

Время перевалило далеко за полночь. Маленькая Эмили давно спала в своей комнате, укутанная в тяжелое, пахнущее домашним уютом вязаное одеяло; мерно и спокойно дыша во сне, она видела уже третий, мирный сон, бесконечно далекий от кошмаров прошлого. На тесной съемной кухне царил вязкий, почти осязаемый полумрак. Его едва разбавлял тусклый, болезненно-желтоватый луч маленькой лампы над плитой. Этот слабый, одинокий свет неохотно выхватывал из темноты две керамические кружки, над которыми тонкой, ленивой спиралью струился и тут же растворялся в воздухе пар, и делал угловатые тени на подвесных стеллажах длиннее, резче и зловещее. В пространстве неподвижно висел густой, успокаивающий аромат заваренного лавандового чая. Но даже он не мог до конца заглушить специфический, въедливый запах типографской краски и дешевого тонера, исходящий от разложенных на столе ведомственных отчетов Бюро и наспех приготовленных, уже заветрившихся закусок — сиротливых ломтиков подсыхающего хлеба, колбасы и сыра. Леон приехал слишком поздно, не оставив голубоглазой девушке ни единого шанса, ни капли времени на то, чтобы навести элементарный порядок в квартире и хоть как-то прийти в себя после изнурительного дня. Он сослался на острую, оперативную, не терпящую отлагательств необходимость лично передать новые архивные выписки из медицинской карты Роудс-Хилл — те самые бумаги, которые требовались для официального оформления девочки в школу. Но они оба прекрасно понимали, что этот ворох официальных бланков, опросных листов и заверенных копий, разложенных между ними на клеёнке стола, — всего лишь законный, на ходу придуманный предлог. Им обоим, как иссушающий голод, нужен был этот повод, чтобы просто побыть рядом в оставшиеся, ускользающие минуты покоя уходящего дня. Подышать одним воздухом, прежде чем их снова с головой поглотит беспощадная ведомственная рутина. — Она не растерялась, представляешь? — Грейс слабо, утомленно улыбнулась, и эта мимолетная улыбка на мгновение стерла с ее лица серую маску усталости. Она бережно, едва касаясь подушечками пальцев, перевернула плотную страницу личного дела девочки, словно искала в отпечатанных строчках физическое подтверждение своим словам. Лазурный взгляд упал на сделанную месяц назад запись о плановой всесторонней диагностике — процедуре, которую строго и непреклонно требовало руководство Белого дома. — Вышла к доске... Начала спокойно отвечать по теме. Таким уверенным, взрослым тоном, что даже классный руководитель был удивлен. Хах... — Грейс тихо, прерывисто выдохнула, чувствуя, как внутри разливается щемящая гордость. — После всего, через что этой крошке пришлось пройти в подземном комплексе «Амбреллы»... это наша маленькая, но такая важная победа. Она не боится нового. Она готова принять его... своим маленьким, но сильным сердцем. Леон, сидевший напротив, не шевелился. Его крупная ладонь медленно, почти механически вращала кружку по часовой стрелке. Взгляд спецагента скользнул по темной лавандовой воде, которая мерно плескалась о светлые керамические стенки, ловя и отражая тусклый неживой свет лампы над плитой. — Она никогда не была глупой девочкой, Грейс, — его голос прозвучал удивительно мягко в сонной, замершей тишине квартиры, полностью утратив привычную деловую жесткость, металл и оперативную собранность. Кеннеди медленно поднял глаза, встречаясь с ней прямым, пронзительным взглядом. — Ты хорошо её учишь. — Она просто умная… — едва различимо выдохнула Грейс, резко опуская голову и пряча вспыхнувшее лицо в тени растрепанных светлых волос. Она почувствовала, как к горлу неожиданно подступает странный, сладкий и одновременно удушающий комок, мешающий сделать нормальный вдох. Чужая, абсолютная уверенность этого мужчины обескураживала... и вызывала четкое, почти болезненное ощущение того, что Кеннеди, сидящий в столь поздний час на ее тесной кухне, определенно видит в ней не ту реальность, которую знала она сама. Ей казалось, что он идеализирует её, не замечая внутренней слабости. — Она и сама всё понимает, — поспешно добавила Грейс, пытаясь унять дрожь в пальцах. — Ей не нужно повторять дважды. — Ее прогресс и способности — заслуга не только специалистов, к которым ты ее водишь, — Леон слегка подался вперед, нарушая выверенную дистанцию, и коротко, уверенно стукнул указательным пальцем по керамике кружки. В легком, чистом отзвуке этого звона его приглушенный баритон зазвучал еще весомее, заземляя её. Он мягко, но настойчиво коснулся взглядом ее тонких пальцев, намертво застывших на ведомственной бумаге. — Так что не преуменьшай свои заслуги, Эшкрофт. Ты делаешь для нее больше, чем кто-либо другой на твоем месте. Грейс на секунду подняла глаза, вглядываясь в его суровый, покрытый едва заметными шрамами профиль. В груди сладко и страшно потянуло. — Ты… всегда так складно говоришь? — Нет, — Леон едва заметно, одними уголками губ усмехнулся, но взгляд его серебряных глаз остался прежним — глубоким и пристальным. — Но иногда стоит попытаться, если я слышу глупости. — Это не… ладно. В какой-то момент разговор об Эмили, ведомственных регламентах и аудиторских таблицах сам собой иссяк. Он окончательно растворился, безвозвратно разбившись о звенящую, гулкую ночную тишину квартиры. Грейс сидела на старом деревянном стуле, плотно поджав под себя ноги и обхватив колени руками, словно пыталась физически защититься от невидимого ледяного сквозняка или собственных, становящихся опасными мыслей. Леон же полностью погрузился в то самое молчаливое, сосредоточенное наблюдение — профессиональное, активное слушание, которое он годами оттачивал на допросах, правительственных брифингах и оперативных встречах. Только под конец этот покой стал казаться Грейс удушающим. Воздух на тесной кухне сгустился, наполнившись тяжелым, тягучим напряжением, застывающим между ними, как холодная смола. Эшкрофт искренне, лихорадочно пыталась растянуть нить размышлений как можно дольше, зацепиться хоть за какую-то тему, чтобы этот крайне важный, тихий и бесценный момент не закончился так скоро. Ей до физической боли в груди хотелось, чтобы он просто был рядом. Чтобы слушал её сумбурные, путаные рассуждения, отвечал ей в своей привычной отстраненно-насмешливой, чисто ветеранской манере. Чтобы его серые глаза хотя бы изредка задерживались на ее лице, заставляя глупое, жаждущее невозможного сердце биться в том же сумасшедшем, бешеном ритме. Просто чтобы почувствовать себя не чужой, не выброшенной на обочину этого мира по таким, казалось бы, глупым причинам. Чтобы мозг наконец перестал мусолить нелепое, пугающее и сладкое событие прошлой недели, от которого до сих пор покалывало в груди, а в голову лезли совсем не подходящие для их субординации мысли. «Нет, нет, нет… Давай не будем сейчас об этом думать. Только не при нем, Грейс. Он же анализирует тебя каждую секунду». — Тебе не кажется, что она иногда… — Грейс сделала отчаянную попытку вернуть разговор в безопасное, стерильное русло, но фраза повисла в воздухе, оборвавшись на полуслове, стоило ей поднять глаза от кружки и посмотреть на гостя. Агент не сводил с нее глаз. Совсем. Он сидел неподвижно, глубоко откинувшись на жесткую спинку деревянного стула. Его левая рука лениво, расслабленно лежала на колене, а правая продолжала держать кружку с остывающим чаем; он методично, медленно водил большим пальцем по эмалированной поверхности с выцветшим цветочным узором. Его пронзительный, тяжелый взгляд из-под упавшей на лоб русой челки неотрывно следил за каждым мимолетным движением ее ресниц, за каждым прерывистым, неровным вздохом, за тем, как ее пальцы нервно, судорожно поправляли воротник домашней кофты. В этом взгляде читалось странное, давящее и пугающе испытывающее выражение. Кеннеди словно чего-то ждал. Он изучал ее, по кирпичику разрушая все выстроенные в ее умной голове планы, привычные аналитические алгоритмы и жесткие защитные схемы. Чего именно он ждал, молодая женщина не могла понять, и это незнание заставляло ее внутренние системы безопасности давать один сбой за другим. С каждой секундой выдерживать это безмолвное, свинцовое давление серых глаз становилось невыносимо. По коже побежали колкие мурашки. Грейс чувствовала, что окончательно теряет самообладание, скрывая нарастающее смущение, а воздух в легких стремительно заканчивался. — Слушай… мы, конечно, провозились с её домашним заданием не один час, но, кажется, я уже смыла всю краску с лица, — Грейс заставила себя нервно, неестественно пошутить. Она отчаянно пыталась избавиться от этого удушающего, парализующего наваждения, надеясь услышать его привычный, слегка ироничный ответ, который точно вернул бы их на безопасную, холодную служебную дистанцию. Ту самую, которую она сама уже не надеялась преодолеть. — У меня что-то на лице? — она чуть приподняла подбородок, заглядывая в тусклое отражение на глянцевом боку кружки и изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучать ровно, по-деловому. Агент не улыбнулся. Его лицо оставалось спокойным, почти суровым, но взгляд потеплел, наливаясь тяжелым, душным жаром. — Да, улыбка, — негромко, без тени прежней ленивой иронии отозвался он. Ладонь мужчины, лежавшая на кружке, едва заметно сжалась, так что побелели костяшки пальцев. — Она тебе очень идет. Ты не знала? От неожиданности у нее перехватило дыхание. Сердце сделало оглушительный кульбит, но блондинка на чистом, паническом рефлексе постаралась перевести всё в шутку, скрывая за маской легкомыслия этот бешеный стук. — У тебя что-то случилось, Кеннеди? — она попыталась улыбнуться шире, но губы предательски дрогнули, превращая мимику в нервную полуулыбку. — Видимо, все-таки что-то осталось на коже, иначе к чему… — А для этого что-то должно произойти? — Леон слегка прищурился, и его баритон стал на октаву ниже, вибрируя где-то под кожей Грейс, заставляя её оголенные нервы натянуться до предела. — Нет, конечно, но я не ожидала, что ты начнешь сыпать комплиментами… Легкий, едва слышный смешок с его стороны показался ей чем-то… из области абсолютной фантастики. Леон качнул головой, не сводя с неё потемневших глаз. — Ты всегда такая любопытная? Грейс замерла, и очередной глоток лавандового чая буквально застрял у нее в горле, отказываясь проглатываться. Блондинка изо всех сил пыталась сдержать внезапный, спазматический приступ кашля... но не смогла и громко, надрывно закашлялась, прижимая ладонь к губам. Земля под ее ногами словно мягко качнулась, утратив всякую устойчивость. Леон среагировал мгновенно: перехватил её кружку и с глухим стуком поставил ее на стол. — И травмоопасная тоже, — в его голосе прозвучала привычная, сухая оперативническая забота, но взгляд оставался темным, тяжелым. — За тобой глаз да глаз нужен, Эшкрофт. Не дай бог задохнешься… придется спасать. — Спас-сти? — Грейс с трудом выдохнула, тяжело дыша и по-прежнему прижимая ладонь к груди, под которой бешено колотилось сердце. — Кхе… Как? Прости, я просто... удивилась твоим словам… Агент слегка качнул головой, его губы на мгновение сжались в тонкую, жесткую линию, скрывая внутри что-то очень серьезное, весомое и важное — то, чему блондинка искренне не могла подобрать названия. Он медленно, демонстративно перевел взгляд на крупные наручные часы, словно насильно возвращая себя в реальность из какого-то опасного ментального тупика, и тихо, но веско произнес: — Мне кажется… уже пора. Я у тебя засиделся. Его тон был безупречно вежливым, стерильным. Но Аналитик внутри Грейс мгновенно, с точностью шпионского сканера уловила эту мимолетную, прерывистую заминку в его дыхании и этот секундный, голодный взгляд, скользнувший по ее губам. Память тут же, услужливо и жестоко, подкинула ей воспоминание о том самом случае на прошлой неделе, о котором Эшкрофт искренне старалась не думать… хотя бы чаще одного раза за десять минут. Короткий, случайный, как ей тогда отчаянно хотелось верить, поцелуй в уголок губ, когда он прощался с ними в прихожей. Грейс все эти дни ломала голову, пыталась проанализировать этот жест, рассмотреть его под микроскопом логики, и... истолковала его так, чтобы никому из них не было больно. Списала всё на банальную неловкость. К тому, что он просто обнял Эмили... и приобнял ее саму, привычно, почти по-отцовски коснувшись губами волос у виска, но из-за ее собственной неустойчивости и глупого, резкого поворота головы промахнулся. Попал совсем рядом с губами. Страх, липкое, удушливое сомнение и паническая мысль о том, что ее взгляд, ее глупое, неопытное сердце разглядели в действиях Кеннеди то, чему не место в этой жизни, заставили ее задыхаться от волнения. Отношения между спецагентом DSO и аналитиком ФБР, находящимся под следствием, не предполагали никаких личных договоренностей. Да и помимо этой чертовой ведомственной глупости... в голове крутились запреты совсем иного, экзистенциального масштаба. Возраст, который ее саму никогда особо не волновал, сейчас заставлял задуматься о пропасти, которая их разделяла... и в то же время намертво связывала. О том, что этот мужчина пережил слишком много ада. Что он повидал столько всего... предательства, биохимический кошмар, безвыходные ситуации и потери, от которых люди ломаются навсегда, но он выстоял. Разница в их жизненных подтекстах, осознание того, что у такого мужчины наверняка кто-то был в прошлом... и этот «кто-то» был определенно лучше, собраннее, опытнее и надежнее ее самой, заставляли Грейс теряться. Ей казалось, что она по самую шею увязла в зыбучем песке, и молодая женщина просто не знала, что делать. Снова отшутиться? Надеть привычную маску ведомственного непонимания? Или позволить себе безумную, пугающую мысль о том, что этот покрытый шрамами охотник не шутит? Что под его взглядом она действительно видит то самое пламя, которое так отчаянно боится выпустить наружу? И Эшкрофт... не выдержала этого затянувшегося, тягостного прощания. Ее собственное, глубоко запрятанное, лихорадочное и почти болезненное желание как-то неосознанно приблизиться к нему, разорвать эту вечную, безопасную дистанцию между опекуном и подопечным, пусть даже в собственном воображении, подтолкнуло ее к абсолютно безрассудному поступку. Поддавшись слепому, чистому порыву, Грейс медленно, ломая собственную осанку, потянулась к нему через узкий кухонный стол, нарушая все мыслимые правила субординации. — Леон… послушай… — ее голос сорвался на прерывистый, едва различимый полушепот. — Да? — Кеннеди замер, так и не убрав руку со стола. Его массивная фигура словно превратилась в изваяние в полумраке кухни. Ее тонкие, слегка подрагивающие от дикого внутреннего напряжения пальцы робко, невесомо легли на его обнаженное запястье, чуть выше металлического корпуса массивных тактических часов. Контраст был пугающим, он бил прямо в мозг: ее ладонь была ледяной от страха, а его кожа — обжигающе горячей, пахнущей хорошим табаком, оружейным маслом и морозным ветром, который он принес с улицы. Она просто хотела прикоснуться к нему. Физически убедиться, что он реален, что ее личный, цельный бронежилет все еще рядом с ней, в этой темной комнате, а не растворяется в призраках ее прошлого... и тех личностей, о которых она не имела права знать. — Я очень рада, что ты приехал... — девушка судорожно сглотнула, не сводя лазурных, расширенных глаз с его лица. — Я... я так хотела поблагодарить тебя за всё это. За Эмили. За то, что ты для нас делаешь. — Можешь не продолжать, Грейс, я был обязан это сделать по долгу службы… — Ты никому ничего не обязан! Не говори глупостей! — аналитик резко оборвала его, заговорив уверенным, неожиданно жестким тоном, пресекая его привычную попытку сослаться на служебный долг. — Ты вправе делать то, что хочешь сам, а не то, о чем тебя просят или что предписывают протоколы... Блондинка слегка вздрогнула, запоздало осознав, насколько нелепыми и наивными кажутся ее собственные слова перед лицом этого человека. Но руку с кисти агента DSO она не убрала. Грейс даже не заметила, как в отчаянной попытке подобрать слова ее пальцы судорожно, сильнее сжали его запястье. Кеннеди неотрывно смотрел ей в лицо. — Надеюсь, теперь ты дашь мне договорить по собственной воле… Я просто хочу хоть как-то тебя отблагодарить. Что-то определенно и безвозвратно изменилось в его расчетливом взгляде. Серебристые глаза мгновенно потемнели, налившись цветом грозового, штормового неба. На его лице промелькнула характерная, опасная ухмылка — едкая, жесткая, скорее направленная на то, чтобы отрезвить. Вот только было совершенно непонятно, кого именно он пытался спасти от безумия в эту секунду: ее или самого себя. — Хочешь отблагодарить меня? — Кеннеди чуть наклонил голову, и его баритон стал совсем низким, вибрирующим, отзываясь дрожью где-то внизу живота Грейс. Она ответила чисто машинально, полностью подчиняясь нахлынувшему ощущению правильности своих действий... и внезапной смелости, вызванной сказанными словами, которые слишком долго крутились у нее в голове. От этой пугающей близости ее сознание начало медленно плыть. Голубоглазая девушка невольно задержала взгляд на его приоткрытых, искаженных ухмылкой губах, которые так мучительно манили ее все эти недели. Эшкрофт искренне молилась о том, чтобы никто во вселенной не заметил ее нелепую, постыдную заминку и этот откровенный взгляд. — Да. Хочу. Он безошибочно уловил реакцию, которая ни в коей мере не отличалась от его собственной, хотя он и скрывал ее гораздо профессиональнее. Ее заинтересованность, робкое, неосознанное приглашение и легкое желание близости, выходящее далеко за рамки вежливых чувств, стали для него очевидны. Конечно, Кеннеди это заметил — Охотник читал чужие слабости без всяких тактических карт. Этот робкий, отчаянный девичий жест мгновенно лишил его самообладания, которое он упорно, по крупицам выстраивал неделями. Он слишком долго напоминал себе о разнице в возрасте, субординации и о том, что после комплекса «АРК» она уязвима, как разбитое стекло. Из его груди вырвался тяжелый, сокрушительный выдох, похожий на глухой рык. Мужчина не отстранился, а медленно, но до боли решительно развернул кисть. Его мозолистые, жесткие пальцы мертвой хваткой обхватили ее тонкое запястье, лишая Грейс малейшей возможности отдернуть руку и снова спрятаться в своей безопасной скорлупе. Стальная хватка его руки казалась раскаленным клеймом, впивающимся в кожу. — И каким же образом ты хочешь это сделать, Грейс? — Леон слегка подался вперед, и его глаза вспыхнули опасным, голодным огнем. — Простыми словами благодарности? Ты правда думаешь, что мне этого достаточно? Леон резко поднялся со стула, заставив деревянные ножки жалобно и громко скрипнуть по линолеуму. Он сделал широкий, стремительный шаг вокруг кухонного стола, буквально сметая и уничтожая пространство между ними, и оказался вплотную к сидящей девушке. Грейс растерянно приоткрыла губы, чувствуя, как ее окутывает его тяжелое, горячее дыхание. Напряжение на кухне достигло предела. Все менялось безвозвратно. — Тогда… чего ты хочешь? — прошептала она, окончательно теряя самообладание под его прямым, собственническим взглядом. — Не кажется ли тебе, что вопросы уже излишни? — Кеннеди не стал развивать тему. Она даже не успела вскрикнуть. Мужчина сильной, жесткой правой рукой обхватил ее за талию, единым рывком поднял со стула и прижал к своему массивному телу так крепко, что она всем существом ощутила жесткость его грудной клетки и бешеный, глухой стук сердца. Папка с ведомственными документами с тихим шелестом полетела со стола на пол, листы веером рассыпались по линолеуму, но этот звук полностью перекрыл шум ее собственного сердцебиения. Леон накрыл ее губы своими. Сначала совсем легко, даже нежно, словно осторожно проверяя границы дозволенного со стороны впавшей в ступор Эшкрофт, давая ей последнюю, призрачную возможность отстраниться. Секунда... Вторая... Никакой негативной реакции не последовало. Грейс не оттолкнула его. Напротив, поддавшись этой сокрушительной, пугающей волне, она на долю секунды порывисто подалась навстречу, приоткрыла губы и отдала ему всю накопившуюся внутри нежность. Почувствовав этот робкий, капитулирующий ответ, мужчина позволил себе чуть более настойчивые и страстные действия. Все регламенты и разделяющие их правила субординации были скомканы и отброшены в сторону. Кеннеди целовал ее властно, напористо, чуть сильнее сжимая ее пухлые губы, выпивая ее дыхание до последней капли. — Пого-ди.. дыхание... — прерывисто замычала она в его губы. Прищурившись и внимательно наблюдая за ее реакцией, он слегка, но настойчиво надавил подушечкой большого пальца на ямочку под ее нижней губой, заставляя ее шире приоткрыть рот. — Через нос, Грейс…. Придется пока так подышать, — хрипло выдохнул он в самые губы, и его горячий язык ворвался внутрь, сметая любое ментальное сопротивление, сплетаясь с ее языком в требовательном, жадном ритме. Его пальцы с силой вцепились в светлые волосы на затылке, жестко фиксируя голову, не позволяя прервать этот контакт, заставляя Грейс задыхаться в его руках, чувствовать жесткую щетину на его щеках и горьковатый привкус табака. Ладонь, покоившаяся на ее тонкой талии, резко взметнулась вверх, мягко скользнула раскрытыми горячими пальцами между лопатками Аналитика и еще крепче прижала голубоглазую девушку к себе. Он сделал шаг в сторону. Грейс так и не поняла, в какой момент оказалась сидящей на краю кухонного стола, который Кеннеди заботливо и аккуратно освободил от лишних папок. Она лишь судорожно хватала ртом воздух в те короткие мгновения, когда ее губы снова и снова накрывали чужие, даря ощущения, которые до этого были ей знакомы лишь отчасти. Дрожащие девичьи ладошки слепо цеплялись за плотную ткань на его широких плечах, сжимая ее все сильнее. Она сама не понимала, что делает: то ли хотела прижаться к нему ближе, полностью обхватив крупную, возвышающуюся над ней фигуру бедрами, на которых теперь тяжело лежали ладони агента DSO, то ли пыталась оттолкнуть эту пугающую, первобытную силу. — Л-Леон... — прерывисто выдохнула она, чувствуя, как прохладный воздух кухни застревает в груди, когда он на секунду отстранился. — Подними голову, ну же... Я не сделаю ничего плохого. Его дыхание, горячее и опаляющее, скользнуло по шее, заставляя мелкие волоски на теле встать дыбом. С губ блондинки сорвался тихий, уязвимый стон, когда она почувствовала, как Кеннеди медленно, дразняще спускается от ее зацелованных, слегка припухших губ ниже. Он плавно приподнял ее подбородок кончиком носа, вынуждая подставить под его умелые, опытные ласки беззащитную светлую шею. И в этот момент его губы прильнули к ее коже. Дразнящий, ощутимый укус оказался настолько резким и неожиданным, что внутри Грейс что-то с треском оборвалось. Настоящая, дикая паника охватила ее мгновенно, безжалостно выведя из эротического дурмана. До встречи с Кеннеди у нее практически не было интимного опыта — лишь пара неуклюжих, пресных студенческих свиданий в Вирджинии, которые оставили после себя только чувство неловкости, стыда и глубокого разочарования. Она никогда в жизни не сталкивалась с такой концентрированной, сильной и откровенной мужской страстью со стороны взрослого, сильного мужчины. Близость в этой тесной полутемной комнате лишала ее привычной опоры для анализа. Вблизи Леон казался ей огромным, пугающим хищником, закаленным шпионскими играми, чья сокрушительная зрелость буквально подавляла ее волю, полностью разрушая ментальную броню. Ей стало до ужаса страшно показаться ему глупой, неумелой девчонкой, разрушить ту хрупкую стабильность мирной жизни, которую они с таким трудом обрели после кошмара в комплексе «АРК». Контроль над разумом был ее единственным способом выжить, и теперь этот контроль рухнул в одночасье. Она почувствовала себя абсолютно беззащитной перед этим ураганом. Судорожно упершись ладонями в его широкую, вздымающуюся грудь, Грейс изо всех сил рванулась назад, к краю стола. Вырвавшись из его жарких объятий, она тяжело, загнанно дышала, хватая ртом воздух. Ткань кофты на ее плечах была смята. В ее лазурных глазах плескался чистый, неосознанный страх, который мгновенно отразился в глазах Кеннеди. Он явно ожидал любой реакции, но не такого панического бегства. — Грейс? — его голос прозвучал глухо, с затаенной тревогой. Леон замер. Его руки остались лежать на девичьих коленях, но он не сдвинул пальцы ни на миллиметр, боясь напугать ее еще сильнее. Даже дыхание его стало куда тише, оставляя голубоглазой девушке пространство и возможность вставить хотя бы слово, которое ей сейчас было необходимо как воздух. — Это... прости. Можешь ничего... не делать больше? Грейс совершила самую глупую ошибку, кажется, за последние дни точно — мгновенно перешла на сухой, канцелярский и холодный служебный тон. Слова посыпались из нее лихорадочным, рваным потоком. Она заговорила о позднем времени, о том, что кто-то из коллег точно должен быть занят, о том, что завтрашние рабочие будни куда важнее... Хотя ее истошно бьющееся сердце и само тело, вопреки глупым мыслям, отчаянно требовали возвращения этих умелых рук. — Грейс. Всего лишь еще одна попытка позвать её по имени, но этот мягкий, низкий тон почти потонул в ее паническом взгляде. — Ты говорил, что уже поздно... Она отчаянно пыталась отгородиться этой бумажной стеной регламентов от своей звенящей уязвимости. Леон не стал настаивать. Он не был насильником и умел читать знаки. Мужчина лишь медленно, бережно разжал пальцы, убрав их с ее ног, и сделал шаг назад, обратно в густую тень кухни. Его лицо в ту же секунду превратилось в абсолютно непроницаемую, холодную каменную маску. Упрямая мужская гордость, колоссальный опыт выживания и глубоко въевшийся в кровь синдром спасателя заставили его принять ее панику за осознанный и твердый отказ. Кеннеди мысленно решил, что повел себя как похотливый ублюдок, напугав ее своей животной включенностью и внезапно разгоревшимся, тяжелым желанием. Внутри него все перевернулось от глухого беспокойства и задетого самолюбия. Он запер свои истинные желания за дюжиной тяжелых замков, выставив в ответ такую же стену. — Я понял тебя, — негромко обронил он. Голос прозвучал ровно, отсекая любые намеки на недавнее тепло. И все последующие дни превратились для Грейс в изощренную, коварную и правомерно кровоточащую пытку. И ведь причина была ей настолько известна и понятна, что искренне хотелось забиться в угол и заплакать. Только смысла в этом не было. Потому что внешне все было слишком... хорошо и правильно. «Ты идиотка, Грейс Эшкрофт. Самая настоящая идиотка, которая не умеет разговаривать, и в нужный момент даже не думает просто закрыть рот и помолчать», — проклинала она себя по ночам. По логике всех известных сериалов и книг, он должен был забыть дорогу к её дому, перестать отвечать на звонки и уж тем более не писать первым. Делать то, что идеально подходит под определение неудавшейся пары, которая почти сошла к обоюдному контакту. Кеннеди должен был повести себя как человек, который заметил, что женщина, которая тебя привлекает, не дарит тебе взаимность. И какой же это был бред, ведь на его месте должна была быть она. А не Леон. Но он не отстранился и не перестал быть рядом, несмотря на весь стыд и смущение Грейс. Леон включил режим безупречного, «святого» человека. Он привозил документы, помогал с маленькой Эмили, редко оставался на ужин, вежливо отвечал на обращенные к нему слова и молча приносил на ее рабочий стол кружки с горячим кофе. Но при этом держал такую идеальную, стерильную субординацию, что её женское эго буквально выло от боли. Она прекрасно понимала: не соверши она такой тупой поступок, сумей объяснить все простыми словами... все было бы иначе. Как именно иначе? Это ее уже мало волновало, ведь она прекрасно понимала, что тогда все было бы куда проще. Но это не значило, что Эшкрофт пустила все на самотек. Нет, она честно пыталась делать робкие шаги навстречу, но Кеннеди мастерски, с профессиональной грацией гасил любые личные разговоры и тактильные искры, переводя всё в безопасное русло дружеской поддержки. В её умную голову заползли страшные, разрушительные сомнения в собственной адекватности. Не привиделось ли ей все это? Так ли здесь все правдиво? Не был ли тот момент просто случайным стечением обстоятельств, которых... в последнее время стало как-то слишком много? Не обидела ли она его? Не оттолкнула ли до невозможного, неисправляемого момента его?

Спустя два дня эта глухая стена недосказанности наконец дала трещину.

В её квартиру без стука и предупреждений ворвалась Клэр Редфилд. Умная, проницательная Клэр, которой не нужны были официальные сводки и подпольные информаторы, чтобы понять: Грейс медленно, но верно уничтожает себя изнутри своими бесконечными логическими попытками в самоанализ, что больше походило на едкое самобичевание. Редфилд переиграла всю тактическую схему затворницы за полчаса: вызвала по закрытому каналу Шерри Биркин, заставив ту экстренно приехать и подежурить с Эмили, а саму Грейс буквально силой затащила в спальню, наотрез отказавшись слушать оправдания про ведомственный аудит и завалы на работе. Грейс сидела на краю кровати, растерянно наблюдая, как Клэр уверенными движениями наводит хаос в её гардеробе. В голове блондинки бесконечным круговоротом крутились события той ночи на кухне. Она пыталась понять, в какой именно момент всё пошло не так. Почему её глупый страх заставил её оттолкнуть Леона? Она ведь до боли, до покалывания в кончиках пальцев хотела, чтобы он остался. Но его сокрушительная мужская сила, этот жесткий, не оставляющий выбора поцелуй… они буквально раздавили её привычную защиту. — Сними это, Эшкрофт... Немедленно, — Клэр брезгливо подцепила пальцем рукав её привычного, серого и бесформенного костюма, в котором Грейс привычно пряталась от мира, как в броне. — Ты заживо похоронишь себя в этих архивах и регламентах. Сегодня мы идем в клуб. Нам обеим нужно выдохнуть. Клэр решительно распахнула принесенный с собой чехол и извлекла оттуда облегающее темное платье из плотного, тяжелого шелка. На спине платья красовалась глубокая, обнажающая лопатки и доходящая до самой поясницы шнуровка из тонких кожаных ремешков. Грейс ошарашенно замерла перед большим зеркалом, когда Клэр заставила её надеть его. Ткань легла как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб её точеной фигуры, тонкую талию и хрупкую линию плеч. Грейс растерянно коснулась пальцами своей открытой шеи, чувствуя себя невероятно голой, незащищенной и... бесконечно чужой в этом образе. — Клэр, я не могу… Это слишком, — пробормотала Грейс, пытаясь прикрыть руками обнаженную кожу груди. — Я выгляжу глупо. Словно кукла какая-то… Там все подумают, что я выгляжу нелепо. Это платье… оно не для меня. — Не начинай, а… — Клэр мягко, но строго убрала её руки от декольте. — Ты потрясающе красивая, Грейс. И вот такой фасон тебе невероятно идет. Поверь мне, здесь нет ничего развратного и «вызывающего». Это просто нормальное женское платье. Пора бы уже вспомнить, что ты девушка. — А спина? — Грейс обернулась к зеркалу вполоборота, с тревогой разглядывая обнаженную кожу. — Что с ней не так? — Клэр усмехнулась, беря в руки шнуры. — Клэр... Ну ты же прекрасно понимаешь, о чем я! — Грейс затаила дыхание, чувствуя, как пальцы Редфилд начинают на фоне поправлять лямки платья на ее плечах. — Да любой знающий меня человек, если узнал бы, куда я иду и в каком виде… Он бы посмотрел на меня и решил, что я окончательно сошла с ума. И без имен было понятно, про кого неосознанно зареклась сейчас аналитик ФБР, выдавая этим немного нелепым, но до жути милым способом то, что беспокоило её до самой глубины души. — К черту «любого человека», Грейс. Посмотри наконец на себя, а не на его потенциальную реакцию, — Клэр зашла со спины и начала медленно, уверенно затягивать шнуровку, заставляя Грейс невольно выпрямить осанку и расправить плечи. Редфилд наклонилась к её уху, и её голос стал жестким, проницательным, лишенным вежливых реверансов. — Я не знаю, что именно произошло между вами… Но я могу догадываться и отлично видеть это по твоей реакции, милая. — О чем это ты? Клэр, я ничего не... — Вот еще один показатель, что я права, и то, что я вижу, меня в корне не устраивает. Ты заперлась в своих комплексах, а Кеннеди включил режим святого мученика. — Я просто сделала глупость… — тихо призналась Грейс, опуская глаза. К чему были препинания и сомнения, когда все и так ясно? — Выставила его... когда он… когда всё стало слишком настоящим. — Дай угадаю, ты испугалась? — Да... но не его... а себя. Я не думала, что могу быть такой... — Грейс, послушай меня, — Клэр понимающе сжала её плечи, её голос смягчился, приобретая чисто женскую, сестринскую мудрость. — Он ветеран, он привык оберегать хрупкие вещи. — А я не хрупкая вещь! Я... боже, я сама себя не понимаю... — Он уважает твои границы слишком сильно, понимаешь? Иначе объяснить, почему кто-то оставил тебя в покое, я не могу. Но скажу лучше другое. Тебе не понравилось? Грейс замялась на секунду, чувствуя, как щеки обжигает румянец, а затем едва слышно выдохнула: — Наоборот. — Тогда советую сделать то, что получается меньше всего у таких умных девочек, как ты... выключи голову, которая говорит тебе глупости. Попробуй почувствовать... и так будет проще. Клэр сделала финальный, тугой и аккуратный узел на пояснице подруги, удовлетворенно похлопала её по плечу и пошла к выходу. Грейс, на ходу накидывая пальто, поспешила за ней, стараясь не смотреть в отражение, где на нее смотрела очень красивая, но совершенно незнакомая версия себя. — Эй… Клэр, подожди, я же даже не спросила, на чем мы поедем? — Грейс экстренно застегивала пуговицы пальто в прихожей, едва успевая за подругой. — Ты вызвала такси? — Ой, а я тебе разве не сказала..? — Клэр лукаво обернулась у самой двери, и на её губах заиграла хитрая, торжествующая улыбка. Сердце Грейс ударилось об ребра с удвоенной силой, и казалось, что у блондинки сейчас подкосились ноги. — Только не говори... — Я молчу. Леон уже ждал их на улице, припарковав свой Porsche у самого подъезда. Клэр намеренно вышла на крыльцо на пару минут раньше Грейс, давая подруге время справиться с первыми эмоциями. Кеннеди стоял у капота, лениво зажав в пальцах сигарету, янтарный огонек которой тускло мерцал в сырых ноябрьских сумерках. Стоило Редфилд подойти ближе, как Леон бросил на неё тяжелый, вопросительный взгляд из-под русой челки, в котором читалось глухое, затаенное раздражение. Клэр не стала тратить время на светские беседы и реверансы. Она подошла вплотную, упрямо ткнула указательным пальцем в его широкую грудь и процедила сквозь зубы так, чтобы эти слова были предназначены только для его ушей: — Ну что, дружочек, половину болота я за тебя разгребла... можешь не благодарить. Хотя за попытку отстраниться и не наломать дров я готова поставить тебе жирный минус... она уже совсем запуталась в твоих поступках. Леон промолчал. Его лицо в ту же секунду превратилось в гранитный монолит, полностью лишенный эмоций, а серебряные глаза нехорошо, опасно сузились в темноте. Костяшки пальцев, сжимавших сигарету, побелели с такой силой, что та едва не переломилась. Ноябрьский Вашингтон за пределами клубных стен задыхался от мелкой, ледяной водяной пыли. Промозглый сырой воздух поздней осени намертво впитывался в шерсть пальто, заставляя редких прохожих сильнее кутаться в воротники, но здесь, на закрытой подземной парковке элитного неонового клуба «Веспер», пахло совершенно по-другому. Здесь пахло жженой резиной, дорогим бензином, выхлопными газами и нагретым мокрым бетоном. Грейс стояла у массивной бетонной колонны, зябко обхватив себя руками за локти. Тонкая ткань пальто практически не защищала от сквозняка, гуляющего по подземным ярусам парковки. Чуть поодаль, тихо и утробно урча мощным двигателем, замер низкий, хищный «Порше» Леона. Кеннеди не глушил мотор, оставаясь внутри салона. Сквозь тонированное лобовое стекло девушка видела лишь смутный силуэт его широких плеч и тусклый янтарный огонек прикуренной сигареты. Клэр, бросив мимолетный взгляд на часы, ушла вперед еще пять минут назад, оставив их двоих на этой пустынной бетонной платформе. Наконец тяжелая водительская дверь Porsche с глухим стуком распахнулась. Леон выбрался наружу, неторопливо щелкнул брелоком сигнализации и пошел к ней. На нем была простая темная рубашка с засученными до локтей рукавами и плотные брюки — никакого намека на его привычную оперативную разгрузку спецагента DSO, но Грейс всё равно физически ощущала этот невидимый, давящий шлейф опасности и скрытой силы, который тянулся за ним повсюду. В ломаных бликах ламп его лицо казалось высеченным из гранита, а русая челка привычно падала на лоб, скрывая серебряный, расчетливый взгляд Охотника. — Скажи честно, она тебя сюда сама затащила? — Грейс чуть приподняла голову, пытаясь справиться с дрожью в голосе, когда он остановился в шаге от неё. — Почти угадала, — Леон чуть повел плечом, и уголок его губ едва заметно дернулся. — У Редфилд редкий талант убеждения, когда ей это нужно. Когда он поравнялся с ней, собираясь направить её к стеклянным дверям лифта, Грейс сделала глубокий вдох, заставляя свое сердце выровнять сумасшедший ритм, и сделала то, на что не решалась всю последнюю неделю их стерильного быта. Она робко, мягко скользнула своими тонкими пальцами в его широкую, мозолистую ладонь, переплетая их. Ей до дрожи в поджилках хотелось почувствовать, что он здесь. С ней. Что они заходят в это заведение как пара, а не как конвоир и свидетель на ведомственном карантине Бюро. Леон замер на полушаге. Его рука под ее пальцами на секунду напряглась, превращаясь в монолит. Он медленно повернул голову, опустив свой тяжелый взгляд вниз. Грейс преданно, с затаенной надеждой заглянула ему в лицо, качнув головой, но в эту же секунду краем глаза заметила, как мимо них к стеклянным дверям проходят другие девушки — яркие, уверенные в себе, свободные клубные хищницы на высоких шпильках, пахнущие дорогим парфюмом. Грейс невольно сжалась, сильнее кутаясь в пальто, чувствуя себя рядом с ними неуклюжим, глупым и зажатым подростком. Её ладонь в его руке крупно задрожала от нахлынувшей неуверенности. Леон перевел взгляд с ее бледного лица на их переплетенные руки. И из его груди вырвался короткий, тихий, невероятно мягкий смешок. В этом звуке не было злости, издевки или пренебрежения. Леон вовсе не пытался её обидеть — этот тихий смешок был вызван искренним, теплым умилением перед её внезапной, отчаянной храбростью. Он просто пытался разрядить обстановку, успокоить её. Но для израненного, перегруженного сомнениями сердца Грейс этот звук стал сокрушительным ударом. Она считала его как снисходительность. Как окончательное доказательство того, что он видит в ней лишь нелепого ребенка, чья внезапная храбрость кажется ему забавной. Обида, горькая и ледяная, мгновенно выжгла остатки тепла. Грейс не вскрикнула и не бросилась бежать. Вместо этого она медленно, с какой-то пугающей, неестественной плавностью разжала пальцы, заставляя свою руку выскользнуть из его ладони. Она упрямо вздернула подбородок, выпрямила спину и, больше не удостоив Кеннеди ни единым взглядом, размеренным, четким шагом пошла внутрь холла. Внутри нее окончательно рушился старый мир, уступая место глухому, опасному ощущению. У барной стойки, куда она пробилась сквозь плотную стену звука, Грейс заказала первый коктейль. Её мысли метались. Она сидела подчеркнуто прямо, ломая собственное тело этой навязанной Клэр осанкой, и неотрывно, сквозь пелену неонового дыма, ловила его отражение в зеркальной стене за бутылками. Но Кеннеди сидел в вип-зоне, полностью отгородившись от неё. Прямо перед этим у него в кармане брюк завибрировал телефон. Грейс видела, как он достал аппарат, как его лицо потемнело, мгновенно вернув ему ту самую непроницаемую ведомственную жесткость. Очередной рабочий приказ сверху? Или кто-то из той его прошлой, далекой и недосягаемой жизни, о которой она не имела права даже знать? Этот беззвучный звонок словно напомнил ему, где он, а где она. Агент выставил привычную ментальную броню контроля и ушел в себя, оставив Грейс один на один с её уязвленным женским эго. «Я ему не нужна. Он видит во мне просто спасенный объект на карантине», — эта мысль окончательно добила её. Шнуровка платья казалась слишком тугой, макияж — чужим. Грейс поставила бокал и, едва сдерживая злые слезы, ушла в дамскую комнату, чтобы просто спрятаться. В дамской комнате царил глубокий, приглушенный полумрак, насквозь пропитанный удушливым, тягучим ароматом дорогой селективной парфюмерии, едким дымом ментоловых сигарет и химической свежестью жидкого мыла. Звуки переполненного клубного зала доносились сюда сквозь массивную дубовую дверь лишь глухим, ленивым эхом, больше похожим на монотонную подземную вибрацию. Грейс зашла в самую крайнюю кабинку, со щелчком повернула хлипкий замок и просто прислонилась лбом к прохладному, пахнущему пластиком полотну двери. Её глаза были плотно закрыты. Тело крупно, ломано трясло — не от холода, а от того невыносимого, парализующего напряжения, которое давило на грудную клетку последние несколько часов. Каждая секунда этого проклятого вечера, начиная с самой парковки, медленно превращалась в изощренную, методичную пытку для её уязвленного женского самолюбия. В голове, словно зацикленная намертво лента, крутился его короткий, снисходительный смешок. Там, у входа, когда она сделала над собой колоссальное, ломающее все её внутренние барьеры усилие и попыталась удержать его за руку... Он просто посмеялся. Мягко, по-доброму, как смотрят на нелепого ребенка. Тяжелая входная дверь туалета со скрипом распахнулась, на мгновение впустив внутрь яростный рев клубного баса, который тут же оборвался глухим, плотным хлопком. В помещение, переговариваясь на повышенных тонах, зашли две девушки. Судя по характерному, четкому стуку высоких шпилек по кафелю и громкому, нарочито развязному смеху, они принадлежали к той самой категории холеных клубных хищниц, которые никогда не уходят домой в одиночестве и прекрасно знают цену своей привлекательности. Грейс замерла внутри кабинки, затаив дыхание и инстинктивно вжавшись спиной в стену, пережидая их визит у раковин. — Нет, ты видела его? Я тебе говорю, он просто нереальный, — раздался у огромных зеркал звонкий, чуть пьяный девичий голос. Зашуршали замки косметичек, послышался сухой, резкий щелчок открываемого футляра дорогой помады. — Сидит в глубине вип-зоны, в полумраке, в этой темной рубашке… Лет сорок, может, больше, но боже… Какая у него спина. Каждое движение — как у породистого зверя. А этот взгляд из-под челки? Меня буквально током прошибло, когда он на секунду повернул голову и посмотрел в нашу сторону. Ледяной такой, опасный, расчетливый. Сразу видно — мужик с серьезным, темным прошлым. Обожаю таких. От них веет силой за версту. — Да ладно тебе, Крис, он даже на танцпол ни разу не взглянул, — лениво отозвалась вторая, со свистом включая воду в раковине. — Сидит там со своим бурбоном как каменное ведомственное изваяние, сканирует зал. Нас он точно не заметил. Кажется, этот мужчина присматривает за той блондинкой у барной стойки. Весь вечер с неё глаз не сводит. — Ой, брось! — первая пренебрежительно, громко фыркнула, и послышался глухой стук тюбика о мраморный борт раковины. — Ты видела ту блондинку? Девчонка совсем, зажатая, сидит серой мышью в углу, бокал пальцами душит так, словно боится упасть. Дочка его, наверное, или стажерка малолетняя из какого-нибудь ведомства. На ней это платье темное смотрится так, словно она его у старшей сестры тайком отобрала и понятия не имеет, что с ним делать. Такой породистый мужчина не будет тратить время на ребенка с кучей комплексов. Ему нужна нормальная, уверенная женщина, которая знает, что делать в постели, а не ходячая проблема. Боже, если бы он посмотрел на меня еще раз так, в упор… я бы прямо там, на этом кожаном диване, перед ним на колени встала. Ты представляешь, как такой мужик умеет брать? Жестко, глубоко, без этих сопливых подростковых нежностей. У него ладони в шрамах… Я прямо теку от одной мысли о том, как эти сильные руки сжимают бёдра и вжимают в матрас. В кабинке у Грейс мгновенно перехватило дыхание. Воздух в легких в одну секунду превратился в раскаленный, удушливый свинец, не позволяя сделать даже мимолетный вдох. Сердце сделало дикий, яростный удар в ребра, отдаваясь болезненным эхом в висках, а пальцы судорожно, до хруста в суставах впились в плотную ткань шелка её платья на бедрах. «Дочка. Стажерка. Серая мышь». Каждое слово этих чужих, развратных девчонок падало на её и без того израненное, кровоточащее самолюбие чистым, неподьемным весом. Внутри Грейс словно сорвался какой-то последний, невидимый внутренний предохранитель, удерживающий её разум в рамках аналитической логики ФБР. Робот внутри неё, привыкший прятаться за сухими ведомственными формулировками и регламентами, был уничтожен окончательно, уступая место чистой, концентрированной женской ярости и бешеной, удушливой ревности. Этот мужчина был её. Только её. Он вытащил её из ада комплекса «АРК», он закрывал её своим телом от костяного ливня, подставляясь под удар без единого колебания, он целовал её тогда, на кухне... И она не собиралась отдавать его ни одной хищнице в этом городе. Хватит с неё этой стерильной заботы и опеки. Она заставит его сорвать этот чертов поводок контроля. Прямо сейчас. Грейс резко, с глухим, яростным грохотом повернула замок и толкнула дубовую дверь кабинки от себя. Девушки у зеркал мгновенно замолчали, ошарашенно обернувшись на резкий звук. Грейс вышла вперед — прямая, натянутая как струна. В её лазурных глазах горело вовсе не хладнокровное клубное высокомерие, а лихорадочный, почти болезненный огонь отчаяния. Это не было внезапно отросшей уверенностью в себе — это было состояние чистого аффекта, дикая смесь адреналина и уязвленной гордости. Аналитик внутри нее, всегда умевший раскладывать эмоции по полочкам, сейчас просто задыхался под обломками собственной логики и простого желания чувствовать — того самого, о котором намекала Клэр. Она подошла к соседней раковине, упрямо, леденящим взглядом игнорируя их замершие фигуры, и посмотрела на свое отражение в зеркале. Облегающее темное платье теперь казалось не чужим, а единственным оружием, которое у нее осталось. Грейс медленно, через силу заставляя подрагивающие пальцы подчиняться, открыла кран. Ледышка-вода обжигала кожу, но помогала удержаться на грани и не разрыдаться прямо здесь. Вытерев руки бумажной салфеткой, она повернулась к сплетницам. В её взгляде не было дешевой стервозности — это была жесткая, пугающая сосредоточенность человека, которому больше нечего терять. Бросив на замерших девчонок один-единственный — уничтожающий, полный ведомственного превосходства взгляд, от которого они невольно отшатнулись, — она неторопливо вышла из дамской комнаты и вернулась к барной стойке совершенно другой. Последние сомнения и девичья робость исчезли, уступив место лихорадочной, темной и опасной решимости. Грейс плавно опустилась на высокий стул, изящно перекинув ногу на ногу, и недвусмысленно, твердо кивнула бармену: — Чистый джин. Со льдом. И побыстрее. В огромной зеркальной стене за барной стойкой, сквозь плывущие фиолетовые и синие слои неонового дыма, она отчетливо, до мельчайших деталей видела дальний угол вип-зоны. Леон по-прежнему сидел там. Абсолютно трезвый, собранный, лениво покачивающий в правой руке стакан с бурбоном, который служил лишь безупречным камуфляжем. Его серебряные глаза мгновенно, в ту же долю секунды зафиксировали её возвращение. Кеннеди сразу считал изменение в её осанке, этот опасный, лихорадочный блеск в лазурных глазах и то, как тяжело вздымается её открытая грудь. И Грейс намеренно сделала то, чего его контроль точно не ожидал. Когда к стойке, оценив её одиночество и шнуровку на спине, вальяжно подсел ухоженный тридцатилетний мужчина с дорогими часами, привыкший к легким и быстрым победам над приглянувшимися женщинами, Грейс не повернулась к нему спиной. Она приняла его правила игры, вступая на территорию открытого эмоционального аффекта и отвечая на наглое но весьма располагающее приветствие. — Скучаешь в одиночестве, ангел? Позволишь угостить тебя чем-то получше этого джина? — мужчина ослепительно улыбнулся, слегка пододвигая свой бокал ближе к её руке. — Грейс... мое имя Грейс, — Эшкрофт чуть приподняла свой бокал с джином, поворачивая лицо к собеседнику, и её голос прозвучал удивительно мягко, с тем самым легким, манящим вызовом. Её сердце при этом заколотилось где-то в районе горла, выбивая рваный, сумасшедший ритм. Каждая клеточка её тела кричала о том, что за её спиной, в вип-зоне, прямо сейчас закипает настоящий, смертоносный шторм.