Нарушение регламента

"Всё решено за меня

И где-то на облаках

Смотри, я очень стараюсь

Я тебе помогаю"

— Грейс, значит? — мужчина за барной стойкой мягко улыбнулся, придвигая свой бокал с янтарным коктейлем чуть ближе к её руке. Его пальцы, скользнули по лакированному дереву стойки, едва не коснувшись её запястья. — Что же, и правда звучит приятно. Тебе идет. Меня зовут Мэтт. И что насчет моего предложения? Её сердце при этом заколотилось где-то в районе горла, выбивая рваный, удушливый ритм, от которого болезненно запульсировало в висках. Тяжелые электронные басы ночного клуба вибрировали прямо в грудной клетке, в легких катастрофически не хватало воздуха, но Грейс упрямо держала маску. На её бледном лице не отразилось ни единой лишней эмоции — она лишь заставила свои пальцы крепче, до побелевших ногтей и легкого тремора сжать тонкую, запотевшую ножку своего бокала. — Спасибо… но я останусь на джине, — её голос прозвучал на удивление ровно и мягко, с тем самым ленивым, манящим вызовом, который она совсем недавно подсмотрела у клубных хищниц в зеркалах дамской комнаты. — Люблю классику. — Классику? Я запомню, — Мэтт понимающе кивнул, и в его глазах проступил азарт человека, напавшего на верный след. Что-то в выражении его лица определённо поменялось. Полуулыбка этого уверенного в своей неотразимости мужчины теперь казалась предельно... вызывающей. Что уж там — откровенно раздевающей, беспардонно сканирующей изгибы её фигуры под тяжелым, облегающим шелком полуночно-синего платья. Грейс силой заставила себя сидеть на месте, не позволяя накатившей внутренней зажатости взять верх и выдать её с головой. «Тише… ты взрослая девочка. Все нормально. Тебя… просто хотят. И это совершенно нормально, учитывая, что здесь со мной сделала Редфилд», — лихорадочно, как спасительное заклинание, повторяла девушка про себя, пытаясь унять подступающую к горлу панику. В огромной зеркальной стене за барной стойкой, сквозь плывущие фиолетовые и синие слои неонового дыма, она отчетливо увидела, как Леон в дальнем углу вип-ложи мгновенно замер. Мигающий экран его телефона, длинный ряд входящих оперативных сообщений, ведомственные контракты — всё это перестало существовать для него в одну секунду. Тяжелый стакан с бурбоном застыл на полпути к его губам. Серебряные глаза спецагента из-под упавшей на лоб русой челки опасно сузились, превращаясь в две леденящие, расчетливые щели. Ловушка для его стального самообладания еще не захлопнулась… но скрытые стальные пружины уже пришли в движение. Диалог с Мэттом развивался неторопливо. Парень оказался умным, умеющим вести долгую осаду конкурентом — он методично засыпал её тонкими, неглупыми комплиментами, шутил, постепенно, сантиметр за сантиметром сокращая расстояние между их высокими стульями и беспардонно вторгаясь в её личное пространство. — Ты ведь не местная, верно? — собеседник лениво покрутил пластиковую трубочку в своем бокале, наклоняясь ближе, так что блондинка почувствовала густой, горьковатый шлейф его дорогого парфюма. — В тебе есть эта строгая, столичная загадочность. Словно ты прячешь под этим потрясающим платьем какую-то государственную тайну. — Возможно, — Грейс заставила себя приподнять бровь, делая крошечный, обжигающий глоток джина. Горький алкоголь привычно подсушил язык, возвращая мыслям четкость. — Аналитикам ФБР по штату положено иметь секреты. — О, так ты у нас федерал? — в глазах Мэтта вспыхнул еще более явный интерес — азарт игрока, встретившего достойного соперника. — Какая опасная смесь. Умная, красивая и с жетоном. И как же мне заслужить твое доверие, агент? Грейс заставляла себя поддерживать эту светскую, пустую беседу. Она держалась подчеркнуто прямо, ломая собственное тело этой непривычной осанкой, но всё её существо, каждый оголенный тактильный нерв были прикованы исключительно к зеркалу. Кеннеди не двигался. Он сидел неподвижно, окутанный глубоким полумраком отдельной зоны, но его пальцы сжимали стакан с такой сокрушительной силой, что толстое гранёное стекло едва слышно поскрипывало под ладонью. Спецагент до последнего испытывал на прочность границы собственного, выстраданного годами и кровью самообладания. Он упрямо, из последних сил не хотел ломать её свободу, не хотел превращаться в собственнического, ведомого инстинктами зверя, от которого её саму потом нужно будет защищать. Он слишком хорошо помнил её прошлый испуг на кухне, помнил, как хрупка её ментальная броня после подземного ада, и его изнуряющий ведомственный синдром спасателя требовал сохранять стерильную дистанцию. Он внушал себе, что обязан быть её щитом и наставником, но никак не источником нового страха. И всё же Грейс сквозь зеркало видела, как тяжело, глубоко вздымается его широкая грудь под темной рубашкой, и как пугающе замер силуэт. — Знаешь, Грейс… у тебя потрясающие, просто сумасшедшие глаза. В них можно утонуть, — Мэтт перешел к открытому, финальному штурму, посчитав её минутное молчание за окончательную капитуляцию. Он придвинулся вплотную, обдав её тяжелым запахом одеколона. Его колено намеренно, плотно прижалось к её ноге сквозь тонкую ткань платья, а большая, ухоженная ладонь нагло, по-хозяйски легла на её обнаженную спину — прямо туда, где сходилась шелковая шнуровка, открывая взглядам беззащитные лопатки. Горячие пальцы без разрешения скользнули через бок голубоглазой девушки ниже, очерчивая изгиб бедра, пытаясь зафиксировать эту территорию за собой, показать всему залу, что эта красивая женщина теперь принадлежит ему. Грейс не отстранилась. Она сдержала судорожный, рвущийся наружу вздох, упрямо, сквозь пелену подступающих злых слез обиды глядя в зеркало — прямо туда, где в темноте ложи горели два серебряных глаза. Она позволяла чужаку эту вольность намеренно, совершая отчаянный, безумный бунт против своего страха и его удушающего, как ей казалось, безразличия. «Ну… же…. господи, ты серьёзно будешь просто там сидеть..?!» — мысленно кричала она, умирая от отвращения к чужой руке на своем теле. — И я определённо вижу, что тебе одиноко. Так может, я… В ту же секунду молчаливый наблюдатель поднялся с дивана. Стакан с бурбоном со стуком остался на столе. В его движениях не было импульсивной спешки мальчишки — в них проступила тяжелая, неотвратимая и пугающая грация хищника, который вышел на ликвидацию цели. Воздух вокруг барной стойки в одно мгновение сгустился до состояния жидкого азота. — Привет, Эшкрофт. Леон возник за её спиной мгновенно, полностью заслоняя её своим массивным телом от фиолетового неонового света зала. Его низкий, бархатный баритон прозвучал издевательски спокойно, но в пустом пространстве между ними отчетливо повеяло пороховой гарью и ледяным ведомственным снобизмом. Мэтт еще что-то говорил, наклоняясь к её лицу, словно не расслышав чужого голоса… но когда тяжелая, жесткая ладонь Леона Кеннеди легла прямо поверх руки неудавшегося кавалера, намертво впечатывая её в бедро вздрогнувшего аналитика и полностью блокируя пальцы парня, ему пришлось-таки поднять глаза. — Какого черта?! — Мэтт осекся на полуслове. Попытался дернуться, но хватка спецагента DSO была подобна тискам. Американец запер его руку на месте без единого лишнего движения, просто надавив весом своего тела. — Вижу, время зря не теряешь? — Леон чуть наклонил голову, и его русая челка мазнула по влажному, горячему виску федерала, заставляя её судорожно сглотнуть вязкую слюну. Но это была дрожь не от близости желанного мужчины, который наконец-то начал действовать, а от тона… каким именно образом Кеннеди произнес ее фамилию. Внутренний голос Грейс начал медленно, но отчетливо подсказывать, казалось бы, очевидные вещи: она совершила колоссальную, огромную ошибку, за которую прямо сейчас не сможет расплатиться. — Или ФБР теперь кодирует новые оперативные контакты через сомнительные прикосновения гражданских лиц? — процедил мужчина. Использование профессионального, ведомственного сленга в таком месте выглядело дико и неуместно, но Кеннеди было плевать. Его несло лавиной собственного гнева. — Ты кто еще такой, блять? — Мэтт, превозмогая дикую, режущую боль в намертво зажатых пальцах, попытался обернуться. Его лицо перекосилось от злости и шока. Он всё еще пытался отстоять занятую территорию, не понимая, с кем разговаривает. — Убери руку, мужик, пока я не вызвал охрану! Леон медленно перевел свой абсолютно нейтральный взгляд на ощетинившегося щенка… который сейчас напоминал ему глупого обывателя. В этих серых глазах не было слепой ярости — там была леденящая скука человека, который видел смерть столько раз, что обычные гражданские угрозы казались ему дешевым детским лепетом. — Охрану? — бывший коп лениво приподнял одну бровь, и в его голосе проступил тот самый фирменный, ядовитый цинизм оперативника, приправленный кое-чем посерьезнее. Тем самым чувством, которое мужчина давно успел похоронить глубоко внутри и позабыть, пока не встретил на своем пути Эшкрофт, сумевшую разбудить ту часть его души, что давно отказалась проецировать живые эмоции. Теперь же к скрытым отблескам нежности добавилось что-то концентрированное, темное и неуправляемое. То, что в его прямом, мужском понимании даже ревностью назвать было сложно — это был чистый инстинкт собственника. — Отличная мысль. Позови их. Его надменная улыбка оказалась куда более уверенной и страшной, чем вся спесь холеного и вылощенного собеседника. — Заодно спросим у администрации, почему в этом заведении контрабандный алкоголь разливают без акцизных маркеров, а у половины твоих друзей за тем столиком в карманах лежит то, за что федеральный судья в Вирджинии дает от чтения прав до пожизненного без права на досрочное. Как думаешь, парень, твой дорогой пиджак выдержит личный обыск по форме «три ноля» прямо здесь, на полу? С вызовом закрытого конвоя? Мэтт стремительно, прямо на глазах побледнел. Поток ведомственного холода и абсолютной, давящей силы мгновенно выбил из него весь наскоро подготовленный монолог о том, почему этому надменному и крайне вовлеченному мужику следовало бы подобрать другую цель. Он физически, кожей почувствовал, что перед ним стоит человек, способный уничтожить его жизнь, бизнес и имя одним коротким телефонным звонком, даже не меняя выражения лица. Стальная хватка на его руке была красноречивее любых слов — кости пальцев уже начинали предупреждающе хрустеть. — Леон… — тихо, растерянно подала голос Грейс. Она чувствовала, как внутри всё плавится от этой подавляющей, зрелой мужской сути, которая раскрывалась перед её ошарашенными глазами совсем в другом свете. Это пугающе контрастировало с его прежними мягкими похлопываниями по плечу, наставнической заботой и вежливыми реакциями последних дней, которыми он отгораживался от нее как от огня. Что уж там — даже тот поцелуй на кухне не обладал и граммом этого поистине сокрушительного величия и умелого пользования своим положением. — С тобой будет немного другой разговор, — не оборачиваясь, жестко, не терпящим возражений тоном обрубил Кеннеди. Он ослабил хватку на руке Мэтта, а затем брезгливо, бьющим по гордости движением стряхнул её с бедра дамы, словно избавлялся от мусора, который мозолил ему глаза уже долгое время. — А теперь проваливай. Пока я не вспомнил, что нахожусь при исполнении, а твое лицо очень сильно напоминает мне один ордер на арест. Свободен. Неудавшегося казанову не нужно было просить дважды. Он судорожно сглотнул вязкую слюну, поспешно отступил на два шага назад и буквально растворился в неоновой толпе танцпола, даже не пытаясь оглянуться. Его хваленая уверенность капитулировала без единого выстрела перед монолитом Охотника. Леон медленно повернулся к Грейс. Его крупная фигура на секунду полностью заслонила фиолетовые огни, и черты его лица в полумраке казались высеченными из грубого камня. В серых глазах ветерана полыхал удушливый, ядовитый концентрат тех чувств, которые он годами приучал себя подавлять и считать мертвыми. Это была не просто ярость — в ней смешались леденящее собственническое безумие, тяжелое, давящее беспокойство за неё и глухое раздражение от её импульсивной глупости. Кеннеди испытывал искреннее, злое непонимание мотивов её действий, которые так пугающе не вязались с привычным поведением осторожного аналитика. Первобытная ревность, о существовании которой он успел забыть за годы непрекращающейся войны, теперь жгла легкие, лишая его остатков хладнокровия. Эта девчонка одним глупым жестом сумела взломать его броню. Вынудила повести себя так, как он сам себе поклялся никогда не поступать после их разрушительного кухонного разговора. — Довольна? Этого хотела? — хрипло, почти бесшумно выдохнул он ей в самые губы. В его низком голосе, обычно безупречно ровном и сухом, сейчас отчетливо проступила опасная, вибрирующая частота. Тяжелые волны клубного баса всё еще сотрясали лакированное дерево стойки, но здесь, в их пространстве, воздух словно превратился в натянутую до предела струну. — Что..? — Грейс растерянно моргнула, не успевая перестроиться под этот внезапный напор. Его жесткие, горячие пальцы непреклонно перехватили тонкое запястье. Хватка была властной, лишающей всякой возможности сопротивляться — он мягко, но принудительно заставил её опустить запотевший бокал обратно на липкую от пролитого сиропа стойку. Девушка тихо, судорожно охнула от этого резкого тактильного контакта. Кеннеди, заметив, как испуганно вздрогнули её обнаженные плечи, волевым усилием заставил себя чуть ослабить нажим, но руки так и не отпустил. Его пальцы продолжали держать её кожу в горячем, неослабевающем кольце. Нарушение регламента подошло к концу. Кажется, лимит его выжженного годами терпения наблюдать за этим ходячим, изощренным издевательством над собственным самообладанием был исчерпан до самого дна. — Наигралась, Грейс? Агент упрямо пытался разглядеть в её лице хотя бы тень раскаяния, холодного оперативного расчета или хотя бы понимания своей глупости, но его сканирующий взгляд наткнулся на нечто совершенно иное. На него смотрел самый настоящий, растерянный, загнанный и до конца не верящий в происходящее взор огромных лазурных глаз. В них не было фальши. Только чистая, кровоточащая уязвимость. И это, кажется, смогло окончательно надломить упрямые внутренние тиски внутри мужчины. Последний предохранитель сорвало с корнем. Он практически снял её с высокого барного стула, упрямо и резко дернув за собой. Леон повел её через беснующуюся, потную неоновую толпу танцпола, полностью закрывая её хрупкую фигуру своей широкой, монолитной спиной от любых чужих взглядов. В его движениях проступила пугающая, хищная прямолинейность — он жестко прорубал им дорогу сквозь пьяные, извивающиеся тела, совершенно не заботясь о вежливости и этикете. Облегающее темное платье Грейс, открывающее лопатки, по-прежнему привлекало слишком много сальных гражданских взглядов, и Кеннеди, замечая это боковым зрением, зверел глубоко внутри еще сильнее. От него физически, волнами исходило концентрированное, удушливое раздражение. Блондинке приходилось едва ли не бежать за ним на высоких каблуках, путаясь в тяжелом шелке подола и чувствуя, как от этой подавляющей, первобытной мужской силы где-то глубоко внутри сладко и лихорадочно завязывается раскаленный узел. «Кажется… что-то такое и имела в виду Клэр?» — шальной, обжигающей вспышкой пронеслась в её мыслях случайная догадка. Они буквально вылетели из душного холла на прохладную, залитую ядовитым фиолетовым светом неоновых вывесок парковку. Лежалый ледяной осенний воздух с размаху хлестнул по её обнаженным плечам и спине, заставляя Грейс крупно, судорожно вздрогнуть. Агент безошибочно, на автопилоте вывел их к своему низкому, хищному Porsche. Дистанционный щелчок сигнализации прозвучал в тишине сырого двора как команда к штурму. Кеннеди рывком распахнул переднюю пассажирскую дверь и недвусмысленно, леденящим кивком указал внутрь: — Садись. Грейс послушно скользнула на глубокое кожаное сиденье, тяжело и прерывисто дыша. Леон стремительно обошел капот, занял водительское место и с глухим, мощным рыком завел двигатель. Немецкое авто плавно, но ощутимо сорвалось с места, выруливая с парковки на полупустую ночную трассу. В салоне воцарилась звенящая, удушливая тишина, нарушаемая лишь негромким, утробным урчанием мотора да мерным, монотонным стуком тяжелых капель дождя по лобовому стеклу. Аналитик украдкой, сквозь пелену ресниц посмотрела на его профиль. В ломаных, рваных бликах уличных фонарей лицо старшего спецагента казалось высеченным из темного монолитного камня. Он вел машину идеально — уверенно, одной рукой перебирая передачи, пока вторая ладонь лениво, но крепко покоилась на руле. Мужчина был абсолютно, пугающе трезв, и именно эта его ледяная, хирургическая концентрация сейчас сводила Грейс с ума, окончательно выкручивая её внутренний локус контроля. — И куда… мы едем..? — её голос сорвался, едва преодолевая барьер горла. Она до боли, до побеления суставов впилась пальцами в жесткую кожу пассажирского сиденья, упрямо глядя перед собой на темное стекло, по которому косыми змейками размывались неоновые огни ночного Вашингтона. Заикание — её вечный, изнуряющий маркер сильного ментального стресса — сейчас вернулось рваным, загнанным ритмом, начисто выбивая из легких остатки кислорода. Она была глубоко, до дрожи напугана этой его внезапной, ведомственной яростью, которая так пугающе напоминала ей худшие, леденящие кровь дни архивных чисток. Но за этим животным страхом стояло нечто куда более болезненное — горькое, кровоточащее непонимание своего истинного места в его жизни. Но ответом ей была лишь глухая тишина. Кеннеди демонстративно проигнорировал вопрос, что сейчас еще сильнее ударило по её оголенному сознанию, хаотичными, злыми мазками перекручивая внутренние чувства. — Ты… серьезно сейчас будешь молчать..? — её голос дрогнул, срываясь на грани слез. Вновь полная, категоричная нотка игнорирования. Лишь в зеркале заднего вида на секунду отразился его прямой, полный сурового неодобрения и тихого раздражения взгляд серых глаз. И, кажется, это окончательно дернуло какую-то важную струну внутри нее. Стены внутренней неуверенности и регламентов рухнули, пропуская наружу чистую, накопленную за дни субординации обиду. «Да… идет все к черту!» — Это… это даже не смешно! — воскликнула она, ломая тишину салона. — К чему эта, никому не нужная забота..? От чего сейчас нужно было меня защищать… забирать и вести как чертов робот или нянька? Что я сейчас сделала не так?! Леон даже не повернул головы в её сторону. Его ладони монолитно лежали на руле, а профиль лица казался абсолютно обезличенным, застывшим. Сухой, издевательски спокойный щелчок переключателя передач прозвучал в пространстве как сущее издевательство над её истерикой. Он продолжал безупречно держать марку выгоревшего, стального оперативника DSO, подавляя любые внешние проявления бушующей внутри бури. — Ты считаешь меня полной дурой, да? — горькие, злые слезы уязвленного самолюбия хлынули из её глаз, мгновенно размывая тушь по бледным щекам. Грейс резко повернулась к нему всем корпусом, насколько позволял натянувшийся ремень безопасности, окончательно ломая остатки ведомственного приличия. — Скажи мне прямо, Кеннеди… кто я для тебя? Просто маленькая, сломанная стажерка, которую ты взял на поруки из жалости? К черту этот момент в комплексе «АРК»… к черту то, что я тогда тебя спасла! Ты же видишь, как я на тебя реагирую! Ты… зачем всё это, если ты меня не... если я тебе не нужна как женщина?! Позавчера на кухне… да, я испугалась...но ты ведь сам ушел! Сам выставил эту стерильную субординацию сразу после того, как я... как всё стало слишком настоящим! Ты ведь сам потом оттолкнул меня! Визг раскаленной резины прорезал ночную тишину пригорода. Леон не стал дослушивать этот поток её горькой, растерянной и глубоко несправедливой защиты. Одним резким, сокрушительным движением правой руки он крутанул руль, всаживая Porsche на полной скорости в глухой, тупиковый и абсолютно темный проулок между старыми складскими ангарами. Машина замерла. Двигатель с глубоким, тяжелым выдохом заглох, и салон мгновенно погрузился в плотную, почти осязаемую темноту, разбавляемую лишь зловещим янтарным отсветом приборной панели. Кеннеди со щелчком отстегнул свой ремень безопасности, развернулся к ней всем своим массивным телом, и Грейс не успела даже вздрогнуть, чтобы защититься. Его большая, жесткая ладонь молниеносно взлетела вверх, и тяжелая кисть с громким, оглушительным хлопком врезалась в текстильную обшивку крыши седана прямо около её головы. Он не коснулся её физически, но этим движением намертво впечатал блондинку спиной в кожаное кресло, перекрывая любые пути к отступлению. — Высказалась? — Кеннеди хрипло, тяжело дышал, и его грудная клетка ходила ходуном под тонкой тканью рубашки. — Я не собираюсь слушать лекции о том... Пространство машины сузилось до размеров их собственного, удушливого микрокосма. Расстояние между их лицами сократилось до какого-то несчастного, плавящего кожу дюйма. — Закрой рот и послушай теперь меня, — его баритон, низкий, сорванный до хрипа, прозвучал так тяжело, что у нее по спине пробежала буря мелких, покалывающих мурашек. — Позавчера на кухне… ты понятия не имеешь, чего мне стоило убрать от тебя руки и не разложить прямо на том чертовом столе! Тот поцелуй... я сорвался тогда. Сорвался, потому что ты сама, твою мать, потянулась ко мне через стол. Но когда я почувствовал, как ты крупно, ломано задрожала под моими пальцами, когда увидел твой дикий, панический испуг после одного только поцелуя... я проклял себя. Проклял за то, что повел себя как похотливое животное с девочкой, которая едва пережила ад. Ты даже не догадываешься, чего мне стоило все эти дни просто смотреть на тебя, держать эту стерильную дистанцию и ничего не делать! Я же не железный, Грейс! — Но ты смеялся! — из нее вырвался отчаянный, беспомощный поток слов. — Смеялся надо мной на парковке перед клубом… Я понимаю, что оттолкнула тебя тогда на кухне, испугалась, повела себя глупо, но твой смешок… — Тот смешок на парковке?! Боже, девочка... — Леон прикрыл на секунду глаза, и его пальцы, упирающиеся в крышу над её головой, ощутимо подрагивали от запредельного внутреннего напряжения. Когда он снова посмотрел на неё, в его взгляде не осталось и следа от ведомственного яда — только оголенная, чистая и ранимая мужская суть. — Я просто пытался разрядить обстановку. Потому что, когда ты робко, едва ощутимо переплела свои пальцы с моими... у меня у самого сердце едва не остановилось. Я умильнулся твоей храбрости, Грейс. Я не смеялся над тобой. Никогда. Леон замолчал, давая ей время прожить эти слова, полностью, до основания разрушая её ложные, вымученные иллюзии о собственной некрасивости, ненужности или холодности. — У тебя всегда есть выбор, Грейс, — его голос стал тише, глубже, вибрируя прямо в её грудной клетке. — Я никогда ни к чему тебя не принуждал и не собираюсь. Твои сомнения и твой страх после того, что ты прошла — это нормально. Это не значит, что ты мне безразлична. Грейс замерла, чувствуя, как под его ладонью, упирающейся в обшивку, буквально горит её затылок. Внутри её разума, вечно перегруженного сухими цифрами, анализом, таблицами и страхами, впервые наступил полный, звенящий и абсолютный покой. Она смотрела в его полыхающие серебряные глаза, видела его рваное, тяжелое дыхание и наконец-то понимала: он не отталкивал её. Он до безумия, до боли ценил её хрупкие границы и просто смертельно боялся их осквернить своими действиями. Вся накопленная обида, комплексы «серой мыши» и фальшивые клубные маски сгорели без остатка. Она была нужна ему. Желанна. До судорог, до хруста в костях. Она медленно, осознанно подняла свои прохладные ладони и положила их ему на широкие плечи. Пальцы крепко сжали плотную ткань рубашки, окончательно ломая, сминая и хороня под собой последнюю упрямую стену. — Я… просто боялась, что после того раза... ты перестанешь... смотреть на меня, — её голос сорвался на рваный, уязвимый полушепот, лишенный всякой защиты. — Думала, что ты передумал. Выражение лица Леона в этот миг было куда более говорящим, чем любые слова. В его серебряных глазах, промелькнуло кое-что максимально откровенное, чистое и обезоруживающее: «Ты это серьезно?» — Мои вкусы редко когда меняются… — хрипло отозвался он, и его баритон опустился до опасной, вибрирующей частоты. — А желания сердца — и подавно менее подвержены изменениям. Но… этот Мэтт… это ведь было чертовски дерзко, не думаешь, Эшкрофт? А если бы я не включился? Ты хоть понимаешь, что с тобой сейчас было бы? Особенно в таком-то виде? В его глазах всё еще тлели остатки недавней ревности, но теперь это раздражение было куда менее концентрированным, глубоко смешиваясь с тяжелым мужским влечением, на которое в этой атмосфере абсолютного, отрезанного от мира уединения уже невозможно было не обращать внимания. Взгляд Кеннеди медленно, оценивающе прошелся по фигуре блондинки. Только сейчас до него дошло, что на эмоциях он вытащил её из душного холла клуба на ледяную парковку без верхней одежды — о которой, как он теперь горячо надеялся, не забыла вспомнить Клэр. Наклон его головы был резким, почти сердитым, но тяжелый взор, словно назло его собственному контролю, намертво зацепился за соскользнувшую с хрупкого плеча тонкую бретельку голубого платья. Тень в серых глазах Охотника мгновенно стала на порядок темнее, наливаясь голодным жаром. — Но Клэр сказала, что платье… — робко попыталась вставить Грейс, чувствуя, как под его сканирующим, тяжелым взглядом кожа покрывается мгновенным румянцем. — Она тебе и не такое скажет, — перебил её мужчина, и его горячее дыхание опалило её лицо. — Оно красиво... даже слишком. Он медленно, давая её разуму секунду на выдох, протянул руку. Его широкая, мозолистая ладонь коснулась упавшей лямки, бережно подцепила её подушечками пальцев и вернула на законное место. Но Кеннеди не убрал руку. Его раскрытая, обжигающе горячая ладонь осталась на её ключице, дразняще, с едва осязаемым нажимом ведя к самой середине, спускаясь ниже. Туда, над зоной декольте, где в сумасшедшем, рваном ритме истошно и громко билось сердце. Всё происходило максимально медленно, тягуче, как в замедленной съемке. Грейс судорожно вздрогнула и на чистом рефлексе перехватила запястье, задерживая и фиксируя чужую руку ровно над самой кромкой тонкого платья, не позволяя опуститься глубже, но и не в силах отпустить её. — Если ты сейчас скажешь «нет», если прикажешь мне остановиться и вернуться к социальным рамкам — я уберу руки. Пусть и не сразу, умру, кажется, от этого, но уберу, — Кеннеди повторил свой ультиматум, впиваясь полыхающим взглядом в её лазурные глаза. — Я не стану навязывать тебе ничего, если ты не готова. Скажи мне. Прямо сейчас. Смотри на меня и говори. Грейс замерла, вглядываясь в его резкие, напряженные черты лица. В её сознании внезапно, с поразительной четкостью всплыли слова, которые Клэр обронила незадолго до их поездки в клуб: «Выключи своего чертового аналитика, Грейс. Перестань просчитывать риски, строить логические цепочки и искать скрытые угрозы там, где нужно просто дышать одним воздухом. Нам слишком дорого обходятся наши радары. Если ты продолжишь просчитывать каждый шаг — ты так и останешься запертой в стерильных схемах, пока жизнь проходит мимо». И Редфилд была чертовски права. Логика, таблицы эффективности и ведомственные регламенты не могли спасти её от этого удушающего одиночества. Просчитывать здесь было больше нечего. Опасность, которую транслировал Кеннеди, не имела ничего общего с ужасами комплекса «ARK» — это была чистая, первобытная угроза её самообладанию, и Грейс впервые в жизни захотела сдаться этой стихии без боя. Её пальцы, сжимавшие его запястье над кромкой платья, медленно расслабились, скользя по его шрамам выше, утягивая его ладонь обратно к своей коже. — Не... умрешь, — тихо, но со звенящей уверенностью прошептала она, окончательно отпуская все ментальные тормоза. — Потому что я не буду тебя останавливать.

Мужчина в ответ тянется к её устам, накрывая их своими и бережно вовлекая в осторожный, но постепенно набирающий обороты поцелуй. Он упрямо пытается балансировать на грани нежности и торопливости, заходя в их взаимодействие с совершенно другой стороны — не так, как в клубе. В его памяти слишком отчетливо отпечаталось то событие на кухне: та её почти паническая, испуганная реакция на резкость. Кеннеди сознательно сдерживает собственного зверя, стараясь не спровоцировать новый приступ страха, но его ладонь, покоящаяся около её белесой головы, сдает его с потрохами — пальцы с силой, до скрипа кожи ощутимо стискивают упругую обивку сиденья. Это прикосновение оказывается нежным, до невозможности бережным. От этого непривычного трепета Эшкрофт тихо выдыхает через нос и осторожно приоткрывает один глаз, вглядываясь в густой полумрак салона. Расслабленный, бархатный тон агента, прозвучавший прямо в её губы сквозь поцелуй, кажется ей чем-то запредельным, интимным — словно эти слова предназначались совсем не для её ушей: — Повторюсь, я не обижу. Плотная ткань рубашки под её тонкими пальчиками сжимается еще сильнее. Грейс слегка подрагивает от непрекращающейся внутренней нервозности и оглушительного, почти пугающего ощущения себя красивой и желанной в его глазах. Её губы на секунду сжимаются в узкую полоску, но, переведя взгляд на его уста — те самые, о которых она навязчиво думала всё это изнурительное время, — блондинка шумно выдыхает. Она заставляет себя отпустить сковывающее плечи напряжение и прогнать прочь остатки сомнений. Это ведь Кеннеди. Единственный человек во вселенной, которому она может полностью, безоговорочно довериться. А значит, прямо сейчас можно перестать анализировать и просто отдаться их близости, не ловя лишние, мешающие мысли. Глаза в глаза. В янтарном отсвете приборной панели их взгляды скрещиваются, лишая обоих путей к отступлению. Эшкрофт плавно переводит ладони выше, ложась ими на его шершавые от легкой щетины щеки. Кончиками ногтей она почти неосознанно цепляет бьющийся кадык и жесткую, волевую линию челюсти спецагента. Леон на мгновение отстраняется от её лица, замирая и пытаясь в этой темноте разглядеть её истинную реакцию. Короткое, звенящее мгновение паузы... и Грейс уже тянется сама, ломая остатки субординации и забирая для себя столь необходимый поцелуй, отдающийся абсолютной, оголенной искренностью. Её губы мягко, но поразительно настойчиво требуют своего. Она позволяет языку скользнуть дальше, уверенно очертить нижнюю губу и самой проникнуть к зубам, по деснам находя его горячий язык. Вкус у поцелуя оказывается непривычным, дурманящим: легкий, едва различимый привкус дорогого алкоголя из клуба здесь смешивается с тонкой горечью недавно скуренной сигареты. Леон явно не ожидает от своей обычно зажатой, осторожной подопечной такого отчаянного, голодного напора. На долю секунды он застывает от удивления, но рефлексы берут верх мгновенно. Кеннеди перехватывает управление процессом в свои руки. Его свободная левая кисть соскальзывает вниз, по-хозяйски очерчивая её бок, и безошибочно нащупывает пластиковое крепление её ремня безопасности. Сухой, резкий щелчок освобождает Грейс из плена. — Всё в порядке? — хрипло, сорванным баритоном уточняет он, на секунду разорвав поцелуй и шумно втянув ртом воздух. Его дыхание обжигает её припухшие губы. — Нет… мне хорошо... — выдыхает она, окончательно теряя связь с реальностью. — Боже, девочка… Его ладонь молниеносно слетает с обшивки крыши. Леон намертво перехватывает оба тонких запястья Эшкрофт одной рукой и жестко, непреклонно прижимает их к кожаному подголовнику над её головой. Грейс оказывается полностью лишена контроля над процессом, запертая в кольце его тяжелой, горячей массы, но всё её существо поет от дикого тактильного восторга. Ей нравится чувствовать себя беспомощной в этих руках. — Леон.. — Не волнуйся, — обрывает он её попытку заговорить, и в его голосе проступают пугающие, зрелые доминантные ноты мужчины, забирающего то, что принадлежит ему по праву. Освободившаяся правая рука Кеннеди скользит вниз. Грубо, нагло и выверенно он сминает шелковый подол голубого платья, поднимаясь пальцами по острой линии колена выше, к округлому бедру. Мужчина уверенно подминает под своей ладонью нежную, скрытую тканью кожу, намеренно зацепляя внутреннюю сторону бедер, которая оказывается куда чувствительней, чем Грейс могла себе вообразить. Его мозолистые, жесткие пальцы ложатся на обнаженную талию, сжимая плоть так непреклонно и сильно, что на утро там наверняка останутся отчетливые темные следы его тяжелой ладони. Девушка вскрикивает — шумно, жадно выгибаясь в его хватке и ловя ртом воздух, когда его губы соскальзывают к линии декольте. Он игриво и одновременно властно зацепляет через плотную ткань платья очерченную вершину груди. По напряженному телу аналитика проносится разрушительная, лихорадочная буря маленьких мурашек. Он изредка поднимается выше, мимоходом лаская как скрытые в шелке полушария, так и нежную белесую шею, заставляя девушку на автомате запрокинуть голову, полностью подчиняясь умелым ласкам. В замкнутом пространстве иномарки теперь разносится только рваный, интимный шорох одежды, их сорванное, тяжелое дыхание и очевидные, отчаянные попытки Эшкрофт сдержать рвущиеся наружу стоны. — Расслабься… кроме нас тут все равно никого нет… — где-то в районе её шеи бормочет мужчина. Его свободная ладонь скользит с талии через задравшийся подол за её выгнувшуюся спину, нащупывая корсетную вязь почти с ходу. Пальцы Кеннеди сплетаются с тонкими шелковыми линиями шнуровки. — Я хочу это слышать. Одним резким, коротким движением агент потянул за шнуровку на её спине. Тонкие шелковые линии лопнули с сухим, отчетливым звуком, и платье послушно упало к её талии, обнажая уязвимую, тяжело дышащую грудь под янтарным неоновым отсветом приборной панели. Мужчина замер на долю секунды. Его кадык судорожно дернулся, глядя на фигуру, находящуюся сейчас перед ним. В его серых глазах отразилась такая дикая, первобытная жажда обладать, что от неё окончательно срывало крышу. — Ты… такая красивая сейчас, что я даже не знаю, за что взяться первым делом, — хрипло выдохнул он. От этой своеобразной шутки, которую мужчина произнес, заметив усиливающееся смущение на девичьем лице, Грейс ошарашенно вздохнула. Внутри нее поднялась волна милого возмущения, и она попыталась дернуть сомкнутыми над головой руками, тщетно пытаясь прикрыться. — Эй! — Да ладно, они на меня прямо смотрят… я обязан поздороваться. Наклон ближе — и нежная, ничем не прикрытая кожа Эшкрофт оказалась в плену его рта. Горячий язык медленно, дразняще очертил линию розового ореола по часовой стрелке, а затем Леон слегка сжал сосок зубами с двух сторон. В этот раз Грейс уже не сдерживала себя, и мелодичный, уязвимый звук её стона прошелся по чуткому слуху спецагента как лучшая музыка. Рука, венчающая запястья аналитика ФБР, наконец разомкнулась. Леон отпустил её руки, и обе его тяжелые кисти упали на её тонкую талию, до боли сжимая горячую кожу под собой. — Моя девочка… такая красивая... В данную секунду в голове Грейс словно что-то окончательно щелкнуло. Воспоминание о том чертовом разговоре холеных девиц в туалете клуба больше не вызывало боли или отторжения. Напротив, оно сработало как внутреннее издевательство над её собственным, слишком долго подавляемым желанием. Стыд испарился, уступая место чистой, концентрированной женской требовательности. Всё её существо теперь стягивалось в один тягучий, раскаленный ком между ног, которые хотелось сжать неимоверно. Ей было жарко, безумно жарко, и в этой тесноте салона ей катастрофически не хватало его. «Его руки… они бы так…» — лихорадочно пронеслось на грани сознания. — Леон... Он перехватил её под бедра так легко, вынуждая девичью фигуру перебросить вес на другую часть салона, перекинув ноги, и наконец сесть к нему на колени, лицом к лицу. Голубоглазая невольно уперлась головой в низкий кожаный потолок. Ограниченное пространство салона лишь усиливало ощущение и необходимость близкого контакта, вынуждая блондинку в полумраке расширить лазурные глаза: она физически ощутила, как по внутренней стороне её бедра медленно, неотвратимо скользит ладонь. Туда, к самому сокровенному месту, которое уже стало до невозможности мокрым, впечатывая в нежную кожу половых губ тонкую линию шелковых трусиков. — Погоди… я… — выдохнула блондинка, теряя остатки связных мыслей от обжигающего, невыносимо острого прикосновения к пульсирующей плоти через влажную ткань. Она попыталась инстинктивно свести колени, застигнутая врасплох этой сокрушительной волной новых ощущений и банальной, глухой теснотой салона. Ей катастрофически, до паники не хватало места. Длинные ноги упирались в приборную панель, порванный подол платья запутался где-то между ними, а жесткий пластик центральной консоли больно врезался в поясницу. Водительское место никогда не предназначалось для двоих. Этот автомобиль — личное, вычищенное до стерильности пространство Кеннеди. Его крепость, которая до этой самой ночи никогда, ни при каких обстоятельствах не видела женского тела в плане интимной подоплеки. Машина пахла порохом, дорогой кожей, горьким табаком и его, ни с чем не сравнимым одеколоном, от аромата которого Грейс откровенно начинало сводить с ума, чувствуя уже знакомые ноты при каждом глубоком вдохе. И теперь этот холодный мужской мир трещал по швам, заполняясь ароматом женского тела и нарастающими стонами. — Тут… так тесно.. Леон мгновенно считал заминку. Не убирая пальцев от ее лона, он слепо потянулся левой рукой вниз, к основанию водительского кресла. Пальцы безошибочно нащупали электронный тумблер регулировки. В тишине заглохшей машины раздался негромкий, плавный жужжащий звук электромотора — сиденье вместе с ними поехало назад, до упора, утапливаясь в задний ряд и освобождая им те самые драгоценные дюймы пространства. — Чего ты стесняешься? — Его пальцы продвинулись через ткань глубже, заставляя её буквально плавиться на его ладони и навсегда, с корнем забыть про чертову ведомственную субординацию. В этом тесном, полутемном пространстве салона больше не существовало званий, рапортов и инструкций — были только его воля и её капитуляция. — Здесь только я и ты. И ты вся — моя. Никакой голливудской легкости не было — началась настоящая, лихорадочная и безумная возня в полумраке. Леон честно пытался действовать осторожно, бережно, помня о её пугающей неопытности и тех ментальных границах, которые он так боялся осквернить после кошмара в комплексе. Но подгоняемая остатками той удушливой ревности из туалета, адреналином и собственным, слишком долго копившимся голодом, Эшкрофт вела себя с отчаянной, неловкой смелостью. Она не давала ему быть джентльменом. Блондинка порывисто выгибалась в его руках, шумно, прерывисто дышала прямо в его приоткрытые губы, цеплялась шпильками за кожаную обшивку и двигалась так неистово-неправильно… но от этого честно, искренне… и до жути сексуально в этой своей неопытности, что Кеннеди начинало все более настойчиво наводить на мысли, которые определённо не подходили под первоначальный план. Ему до судорог хотелось жестко подчинить себе это извивающееся на нем юное тело так, чтобы в конечном итоге послышались не тихие всхлипывания, а очевидные, громкие стоны и характерный звук... — Тихо... черт тебя дери, Грейс, успокойся, — хрипло, почти приказным тоном выдохнул он ей в рот, когда её колено в очередной раз неловко задело рычаг коробки передач. Мужчина перехватил её бёдра стальной, непреклонной хваткой, намертво фиксируя её тело на своих коленях. Несмотря на вспыхнувшую в серебряных глазах дикую, почти животную жажду немедленно взять её, Леон волевым усилием удерживал себя на грани. Этот контакт сейчас был только для неё. Весь его тактический расчет, вся его колоссальная выдержка переключились на одну-единственную цель — он должен был следить за её комфортом. Он был обязан сделать так, чтобы она — в свой самый первый раз — сошла с ума от удовольствия раньше него. Его пальцы, мокрые от её собственного, сочного нектара, сдвинули край нижнего белья в сторону и скользнули к её сокровенному центру, проникая внутрь одним пальцем и одновременно лаская набухшую бусинку клитора. Леон двигался жестко, уверенно, но пугающе чутко. Он ловил каждый мимолетный вздох, каждое изменение в ритме сердца, добавляя к первому пальцу второй, стараясь как следует растянуть и подготовить её. Мужчина безупречно считывал её анатомию, заставляя нежную плоть исходить тягучим, горячим соком. Грейс плавилась, тяжело и загнанно дыша ему в шею, полностью теряя связь с реальностью. Стоило ей на секунду болезненно зажмуриться, как он замедлял темп, обжигая шею горячими поцелуями, но стоило ей уязвимо, протяжно застонать — и его пальцы возобновляли этот безжалостный, выкручивающий душу ритм. В какой-то момент, когда шелк платья окончательно сбился на её талии, а Грейс, закинув голову на его плечо, судорожно забилась в его руках, ловя ртом воздух, Леон коротко, хрипло хмыкнул самым уголком влажных губ. — Такой тест-драйв моя детка еще не проходила, — сорванным, бархатным шепотом выговорил он ей в самое ухо. Грейс ошарашенно, прерывисто вздохнула от этой его внезапной шутки, попыталась возмущенно вскинуть на него глаза, но Кеннеди не дал ей опомниться. Его пальцы внутри неё сделали глубокий, слегка подкручивающий толчок, одновременно сильно надавливая на раскаленную вершину снаружи. Это был финал её сопротивления. Грейс оглушительно, мелодично вскрикнула, намертво впиваясь ногтями в его мощные лопатки. Её тело подкатила первая в жизни, разрушительная и сладкая судорога оргазма. Она плавилась, лихорадочно выгибаясь на его коленях, пока её интимные мышцы частыми, голодными спазмами сжимали его пальцы, выплескивая на его ладонь горячую, липкую влагу. Леон держал её крепко, не позволяя соскользнуть, принимая всю её чистую, оголенную капитуляцию без остатка и чувствуя, как его собственный рассудок окончательно летит в бездну. Тишина, казалось, остановилась на считанные секунды... около минуты, не больше. Но по ощущениям Грейс сейчас произошло что-то максимально долгое, разделившее её жизнь на «до» и «после». Рациональный мозг предпринял последнюю, жалкую попытку вернуть когнитивный контроль, выставляя глупые, сухие логические аргументы: тесное пространство, порванный замок платья, её собственная пугающая, оголенная неопытность. Она панически боялась разочаровать его. Боялась, что её угловатость и неумелость разрушат ту дикую, породистую страсть, которую она только что с таким трудом в нем разбудила. Тишина, казалось, остановилась на считанные секунды... около минуты, не больше. Но по ощущениям Грейс сейчас произошло что-то максимально долгое, тектоническое, перевернувшее всю её жизнь. Салон Porsche, до этого бывший стерильной мужской крепостью, теперь дышал тяжелым, влажным теплом, а лобовое и боковые стёкла стремительно затягивало густым белым паром, наглухо отрезая их двоих от холодного, фиолетового мира ноябрьской парковки. Рациональный мозг аналитика предпринял последнюю, жалкую попытку вернуть когнитивный контроль, лихорадочно выставляя глупые, сухие логические аргументы: тесное пространство спортивного купе, порванный, безнадежно испорченный замок платья, её собственная пугающая, оголенная неопытность. Она панически боялась разочаровать его. Боялась, что её угловатость, неумелость и этот дурацкий внутренний ступор разрушат ту дикую, породистую страсть, которую она только что с таким трудом в нем разбудила. — Понравилось? — хрипло, сорванным до неузнаваемости баритоном выдохнул он. Леон чуть приподнял её подбородок кончиком носа, заставляя поднять взгляд и посмотреть в свои полыхающие серебряные глаза. В них не было и капли насмешки, цинизма или ведомственного снобизма — только тяжелое, голодное мужское признание её абсолютной, безграничной власти над ним в эту секунду. — Не... не смотри так... — умоляюще прошептала она. Её собственный голос окончательно подвел её, прозвучав как полная, безоговорочная капитуляция перед собственным, слишком долго подавляемым желанием. Ей казалось, что он видит её насквозь — всю её слабость, всю её отчаянную потребность в нем. — Грейс, я задал вопрос, — повторил агент, и его пальцы на её бедре сжались чуть требовательнее, не позволяя отвернуться или спрятать лицо. Воспоминание о тех холеных девицах из туалета клуба, которые с таким грязным азартом жаждали этого мужчину, обсуждали его шрамы, силу и ветеранское хладнокровие, теперь не ранило Грейс. Оно действовало ровно наоборот: дико, лихорадочно подстегивало её изнутри, превращаясь в катализатор её собственного бунта. Этот огромный, шрамированный охотник, от одного холодного взгляда которого потела половина Вашингтона, сейчас сидел в темном, глухом тупике между ангарами и бережнейшим образом, до судорог ласкал её пальцами, выпивая её стоны до единой капли. И от понимания столь важного, интимного момента внутри её лона всё опять начало пульсировать с новой, пугающей силой, раскрывая ощущения только что прошедшего пика в таких красках, которые блондинке еще не были известны. Ей было мало этой ласки. Мало удушающей тесноты кожаного салона. Ей до жути, до хруста в костях хотелось ощутить окончательное, предельное наполнение. Она хотела его самого. Целиком. — Да. Очень... — её голос сорвался на тихий, едва различимый шёпот. Девушка бессознательно, подчиняясь первобытному женскому инстинкту, качнула бедрами навстречу его мокрой руке, умоляя о продолжении. — Леон... пожалуйста... Кеннеди медленно, тяжело выдохнул, и этот звук опалил её мокрую от слез и пота шею. Он резко, без предупреждения выдернул руку из-под задравшегося шелка, заставляя девушку растерянно охнуть от хлынувшей внезапной пустоты. Но не успела она опомниться, как крупная ладонь мужчины хлёстко, со звонким и тяжелым хлопком прошлась по её оголенной, пылающей ягодице. Ощущение дополнилось резким, электрическим покалыванием, волной разлетевшимся по всему телу. Грейс ошарашенно вскрикнула, до боли впиваясь ногтями в его мощные плечи и выгибаясь в его руках от этой неожиданной, острой вспышки. По коже огненной лавиной покатился жар, мгновенно вымывая остатки аналитического ступора. — Что ты... — Я обещал тебе, что разговор у нас будет немного другой, ведь так? — его баритон опустился до хриплого, вибрирующего рыка прямо у её уха, а пальцы мертвой хваткой впились в её бедро. Леон перехватил её за талию, фиксируя на себе так жестко, что она всем существом ощутила его подавляющее желание и сокрушительную силу. — Думала, я забыл, Эшкрофт? Думала, твоя игра у барной стойки на глазах у всего клуба останется без последствий? Он не дал ей ответить. Мужчина удерживал её тело на своих коленях одной рукой, а второй, не глядя, дотянулся до своего пояса. В тишине затуманенного салона раздался резкий, сухой металлический щелчок пряжки его тяжелого тактического ремня. Этот звук заставил девичье сердце пропустить удар. Кеннеди с жестким шуршанием рванул ремень из петель брюк, отбрасывая его в сторону — металл глухо и весомо звякнул, ударившись о пластик центральной консоли. Следом раздался сухой звук расстегивающейся молнии. Его освободившаяся ладонь снова поднялась к её бедрам, и он нанес второй шлепок — еще более весомый, медленный, клеймящий её кожу, заставляя Эшкрофт шумно, рвано всхлипнуть от накатившего ощущения. Он не просто наказывал её — он выжигал на её теле маркеры своего абсолютного права, заставляя её мышцы непроизвольно сжиматься в ожидании неизбежного. Страх и дикое, первобытное возбуждение смешались внутри нее в безумный, удушающий коктель. Она чувствовала себя полностью обнаженной, беззащитной перед этой силой, но вместо того, чтобы сжаться или умолять о пощаде, Грейс упрямо вздернула подбородок. Аналитик внутри неё сгорел без остатка, уступая место женщине, которая слишком долго ждала этого эмоционального срыва. Она рвано, шумно выдохнула ему прямо в губы, а в потемневших лазурных глазах промелькнул отчаянный, дерзкий вызов: — Тогда... меньше слов, Кеннеди, — сорванным, но удивительно твердым полушепотом отчеканила она, сильнее ломая ногти о плотную ткань на его широких плечах и сама, сознательно подаваясь бедрами навстречу его руке. — Или спецагенты DSO... только запугивать горазды? Леон на секунду замер от такой чистой, оголенной наглости. Его кадык судорожно дернулся, а в серебряных глазах полыхнуло нечто по-настоящему опасное, хищное. — Напросилась, — выплюнул он вместе с горячим воздухом. Но Кеннеди не стал действовать хаотично или грубо штурмовать её тело. Он перехватил её под ягодицы, приподнимая её хрупкую фигуру над собой в тесноте салона, и Грейс зажмурилась, чувствуя, как в её бедра уперлось что-то огромное, раскаленное и твердое. Леон входил в неё медленно, с тяжелым, непреклонным нажимом. Это было глубокое, тягучее движение — он вдавливал свою плоть в её податливое, до предела мокрое лоно, сантиметр за сантиметром растягивая узкие стенки, пока в ту же секунду полностью не смял и не уничтожил её девственную узкую кромку. Грейс вскрикнула — громко, мелодично, запрокидывая голову к низкому кожаному потолку и больно впиваясь ногтями в его мощные лопатки. Острая, обжигающая вспышка боли мгновенно растворилась в накатившей волне невероятной, распирающей изнутри полноты. Леон замер на секунду, давая её растянувшемуся, дрожащему телу привыкнуть к его размерам, тяжело и прерывисто дыша ей прямо в лицо. — Боже, девочка... как же узко... — сорванным, утробным шепотом выговорил он. — Теперь ты веришь, что я хочу тебя? Насколько сильно хочу? Вместо ответа девушка сама, ломая остатки страха, робко и порывисто качнулась на его коленях вниз, глубже насаживаясь на его жесткую плоть, и реакция не заставила себя ждать, отражаясь тихим, озвученным сквозь стиснутые зубы стоном, когда её тесные, пульсирующие стенки судорожно и плотно обхватили его. Но его первые движения не были быстрыми. Кеннеди сдержал инстинктивный порыв сорваться на бешеный темп. Его ладони, намертво зафиксированные на её талии, действовали весомо и размеренно. Он приподнял её хрупкое тело в тесноте салона и опустил обратно, делая первые пару толчков максимально глубокими, тягуче-медленными. Он давал её растянувшемуся телу полностью привыкнуть к его размерам, впитать эту распирающую изнутри полноту. Это была мучительная, невероятно сочная притирка анатомии, от которой у Грейс перехватывало дыхание, а из горла вырывались длинные, рваные и уязвимые звуки. Но когда Эшкрофт, окончательно изнывая от этой затяжной, сводящей с ума пытки, сама порывисто, требовательно качнулась навстречу его бедрам, безмолвно умоляя о прекращении медленной экзекуции, этот шаткий внутренний барьер Кеннеди рухнул окончательно. Леон перехватил её за талию и резко, срываясь с поводка, опустил её на себя всем весом. Жесткий, глубокий толчок отозвался в тесноте кожаного салона громким, влажным, хлюпающим звуком, от которого у Грейс мгновенно помутилось в глазах. — Не бережешь ты себя. — сорванным, утробным рыком выдохнул он ей прямо в губы. Ритм изменился мгновенно, превращаясь в чистую, неуправляемую стихию. Кеннеди двигался мощно, глубоко, вбивая её хрупкое тело в свои колени в безжалостном темпе. В замкнутом пространстве машины разносился лишь рваный шорох одежды, глухие удары тел о кожаные сиденья и их общее, загнанное дыхание. Леон безупречно контролировал процесс даже в этом безумии. Чувствуя, как её мышцы начинают мелко и часто сокращаться, он свободной рукой скользнул между их тел вниз, помогая ей пальцами, лаская её раскаленный клитор на каждом мощном толчке бедер. Это была запредельная, сокрушительная перегрузка. Грейс оглушительно вскрикнула, запрокидывая голову, и её тело забилось в судорогах второй, еще более мощной волны оргазма. Леон же понимая, что в машине нет никакой защиты, и чувствуя собственный критический, неотвратимый предел, он сработал на опережение. На самом пике железной хваткой впился в тонкую талию, резко и мощно рванул её хрупкое тело вверх, полностью выходя из её горячего лона, и прервал акт, изливаясь на бедра и без того пострадавший подол смятого платья. Лавина отгрохотала, оставив после себя лишь звенящую тишину, нарушаемую рваным, свистящим дыханием двоих людей и тяжелым, мерным стуком капель дождя по крыше. Окна Porsche изнутри моментально затянуло плотным, белым конденсатом, наглухо отсекая салон от фиолетовых неоновых отсветов ночного тупика. Пространство сузилось до размеров их общего выдоха. Грейс бессильно никла к его груди, полностью расслабившись и спрятав лицо в изгибе его шеи. Её тело всё еще крупно, ломано вздрагивало от отголосков пережитого шока, а ладони, потеряв былую хватку, лениво покоились на его широких плечах. Леон не шевелился. Его массивная левая рука по-прежнему мертвой хваткой удерживала её за талию, намертво прижимая к себе, а пальцы правой медленно, почти неосознанно скользили по её обнажённой, уязвимой спине, точечно задевая лопнувшие кожаные ремешки. Его кадык тяжело ходил ходуном, а обжигающее дыхание постепенно выравнивалось, шевеля светлые пряди на её затылке. Мужчина медленно возвращался в сознание из того первобытного ада, куда она его так безжалостно столкнула. Контроль возвращался неохотно, капля за каплей, оставляя после себя тяжелое, неприятное ощущение влажности в одежде и тяжелое, сытое удовлетворение. — Живая? — хрипло, сорванным до неузнаваемости баритоном пробормотал агент, чуть ослабляя хватку на её пояснице, но не позволяя отстраниться ни на дюйм. Грейс прерывисто, рвано вздохнула. Рациональный мозг аналитика, расплавленный этой лавиной, медленно подавал первые признаки жизни. Она заставила себя приоткрыть отяжелевшие веки, глядя в темноту салона, и на её искусанных, припухших губах промелькнула робкая полуулыбка. — Кажется... да, — её голос прозвучал тихо и непривычно глухо. Она качнула головой, утыкаясь носом в его рубашку, и тихо добавила: — Клэр... Клэр была права. Пальцы мужчины на спине на секунду замерли. — И в чём же... эта невыносимая Редфилд оказалась права? — в его тон вернулась привычная, ленивая оперативная ирония, но сейчас она была насквозь пропитана обжигающим теплом. — Она сказала... — Грейс с трудом сглотнула, сильнее сжимая пальцами ткань его рубашки, словно ища физическую опору. — Сказала, что иногда полезно… отключить голову и просто сделать, даже если страшно. Кеннеди замер, а затем из его груди вырвался короткий, тихий и удивительно мягкий смешок — на этот раз в нем не было ни грамма той снисходительности, которую она так боялась увидеть на парковке. Это был смешок мужчины, который признавал своё полное, безоговорочное поражение перед этой девчонкой. — Значит, такие она советы теперь раздает? — мужчина чуть отстранился, перехватывая её под подбородок и заставляя поднять лицо. Его серебряные глаза в полумраке приборной панели казались темными, но в них больше не было выжженной скуки. Он смотрел на неё с такой щемящей, оголенной нежностью, от которой у Грейс снова перехватило дыхание. — Главное, что они рабочие… — подтвердила она, упрямо встречая его взгляд. — Наглая ты всё-таки, Эшкрофт. Он потянулся назад, наощупь сорвал со спинки заднего сиденья свою тяжелую, пахнущую морозным ветром куртку и аккуратно накинул её на обнаженные плечи девушки, бережно укутывая её от прохладного воздуха, начавшего проникать сквозь стыки дверей. Пальцы мужчины задержались на воротнике, слегка прижимая её к себе. Спустя полчаса Porsche мягко затормозил у её подъезда. Двигатель заглох, возвращая их в привычную тишину ночного квартала. Грейс шевельнулась, собираясь открыть дверь, но замерла, когда полы огромной куртки Леона разошлись, обнажая куски разорванного шелка, которым аналитик на автомате успела прикрыть грудь. Тонкие кожаные ремешки были безнадежно испорчены. — Кеннеди… — Грейс растерянно посмотрела на него, нащупывая пальцами уничтоженный корсет платья. — У нас тут проблема. Платье...ты что с ним сделал...? Боже, оно держится на честном слове... И как мне теперь прикажешь идти в дом? Если меня в таком виде поймает кто-то из соседей, завтра же утром у ворот ФБР будет стоять конвой психиатрической службы. Леон лениво повернулся к ней, и в полумраке салона на его губах заиграла та самая едкая, но невероятно теплая ухмылка. Он потянулся к ней, уверенным движением перехватывая края своей куртки и запахивая их на её груди так плотно, что Грейс превратилась в абсолютно закрытый, тонущий в его вещах кокон. — Скажешь, что попала в зону проведения спецоперации DSO, и противник был куда сильнее.— хрипло усмехнулся ветеран, ласково проводя большим пальцем по её щеке. — Накинь капюшон и иди строго за мной. Мои плечи достаточно широкие, чтобы скрыть любой твой...наш просчет, Грейс. Пошли домой.