Наруто Узумаки - Реинкарнация Ашины

С того утра прошла неделя. Ашина почти не разговаривал с детьми. Он тренировал их как обычно — бег, отжимания, приседания, меч, кунаи, сюрикены, тайдзюцу — но молча. Даже когда Наруто ошибался, даже когда Ами падала, он не говорил ни слова. Только смотрел. Тяжело. Пристально. Словно видел их впервые. Наруто и Ами переглядывались за его спиной, но не спрашивали. Они уже знали: когда Ашина молчит — лучше не лезть. Спросишь — получишь лишний круг бега или сотню ударов мечом. Они молчали и тренировались. А по ночам Наруто по-прежнему обнимал сестру. Его рука лежала на её ягодице, медленно поглаживая круговыми движениями, пока они оба не засыпали. Ами больше не спрашивала, зачем он это делает. Она просто прижималась к нему крепче, перекидывала ногу на его бедро и засыпала первой. Иногда, уже сквозь сон, она чувствовала его пальцы на своей коже — лёгкие, тёплые, успокаивающие. Иногда ей казалось, что она слышит, как он шепчет её имя. Но она не просыпалась. Не хотела. Потому что во сне всё было проще. На седьмую ночь Ашина не пришёл ужинать. Наруто и Ами сидели у очага вдвоём, доедая остывший рис. — Дед злится, — сказала Ами. — На кого? — На себя, наверное. Или на нас. Или на то, что у тебя глаза стали красными. — Они больше не становились красными, — сказал Наруто. — Я пытался. Я злился специально. Специально бил по камню, пока кулаки не кровоточили. Ничего. — Может быть, это только в бою? — Может быть. Ами отставила миску. Пододвинулась ближе к брату, прижалась плечом к его плечу. Сквозь тонкую пижаму он чувствовал тепло её тела. — Наруто. — М? — Ты боишься? — Чего? — Что дед нас выгонит? Если мы не оправдаем надежд? Наруто обнял её за плечи. Прижал к себе. Рука сама скользнула вниз, на ягодицу — машинально, привычно, успокаивающе. — Он не выгонит. Мы — его семья. Узумаки не бросают своих. — Это ты сейчас как дед говоришь. — Значит, учусь. Ами тихо засмеялась. Наруто улыбнулся. Они сидели у очага, обнявшись, и красные языки пламени плясали на их лицах, делая волосы ещё ярче, глаза ещё глубже. — Наруто, а что будет, когда мы вырастем? Мы правда поженимся? — Правда. — И будем спать в одной постели? — Будем. — И ты будешь меня трогать? Наруто замер. Его рука застыла на её ягодице. Он не знал, что ответить. — Я… не знаю, — сказал он наконец. — А хочешь? — Хочу, — выдохнул он. Слова вырвались сами, не спросив разрешения. Ами повернула голову и посмотрела ему в глаза. Синие в синие. Близко-близко. — Я тоже хочу, — прошептала она. — Не знаю, что это. Но хочу. Она сама потянулась и поцеловала его. Не он её — она его. Впервые. Наруто не успел удивиться — губы сестры уже прижались к его губам, мягкие, тёплые, пахнущие травяным чаем. Он прикрыл глаза и ответил на поцелуй. Неумело, по-детски, но искренне. Его рука на её ягодице сжалась чуть сильнее — не больно, просто ощутимее. Ами выдохнула ему в рот и обняла за шею. Они целовались долго. Может быть, минуту. Может быть, час. Время потеряло смысл. — Ложимся спать, — сказала наконец Ами, отстраняясь. — Спать, — согласился Наруто. Они легли в кровать, прижавшись друг к другу. Нога Ами на бедре Наруто. Рука Наруто на её попе, медленно поглаживает круговыми движениями. Ткань пижамы почти не чувствуется — такая тонкая, такая старая, что прозрачнее паутины. Наруто чувствовал тепло её кожи, её дыхание на своей шее, её сердцебиение — ровное, спокойное, усыпляющее. Он заснул первым впервые за много ночей. Утром Ашина разбудил их не стуком, а голосом. — Вставайте. Сегодня начинаем ниндзюцу. Наруто и Ами вылетели из комнаты быстрее, чем когда-либо. Наруто натягивал куртку на бегу, Ами заплетала косу уже на пороге. Ашина ждал их на террасе. Рядом с ним на камне лежали стопки бумаги — много бумаги, белой, с тонкими голубыми прожилками. Бумага стихий. Два десятка листов. Может быть, больше. — Вы достаточно долго били кулаками, — сказал он. — Теперь научитесь бить чакрой. Садитесь. Они сели на плоские камни, скрестив ноги. Ашина опустился на корточки перед ними, разровнял рукой снег, обнажая каменную поверхность. — Ниндзюцу, — сказал Ашина, — это использование чакры для выполнения техник. Базовое деление — пять стихий. Огонь, вода, земля, молния, ветер. У каждого шиноби есть природная склонность к одной или нескольким стихиям. Узумаки славятся своей универсальностью — мы можем овладеть любыми стихиями, если хватит резерва чакры и таланта. — А у нас хватит? — спросил Наруто. — У тебя внутри спит Девятихвостый Лис, — усмехнулся Ашина. — У тебя хватит на десятерых. У Ами резерв меньше, но тоже огромный по меркам обычных шиноби. Вы Узумаки. Чакра у вас в крови. Он взял один лист бумаги, поднял его между большим и указательным пальцами. — Бумага стихий. Бросаете на неё чакру. Если она намокает — ваша стихия вода. Если мнётся — молния. Если рвётся — ветер. Если загорается — огонь. Если покрывается землёй — земля. Если ничего не происходит — чакры недостаточно или вы не умеете её направлять. — А если происходит несколько вещей сразу? — спросила Ами. — Значит, у вас несколько стихий. Это редкость. Но у Узумаки бывает. Он протянул первый лист Наруто. — Начинай. Не торопись. Почувствуй свою чакру — где она, как течёт, куда хочет. Наруто взял бумажку. Закрыл глаза. Он уже умел чувствовать чакру — научился в три года, сидя на этом же камне под присмотром деда. Его чакра была огромной, горячей, она текла по каналам как лава, иногда обжигая изнутри. Он направил её в пальцы, в бумажку. Бумажка загорелась. Ярко-красным пламенем, которое погасло через секунду, оставив после себя пепел на пальцах. Но прежде чем пепел упал на снег, Наруто почувствовал — что-то ещё. Его чакра не успокоилась. Она продолжала течь, ища выход, новый путь. — Ещё бумажку, — сказал он. Ашина подал следующую. Наруто взял, сосредоточился. Чакра хлынула снова — но на этот раз по-другому. Мягче. Текучее. Бумажка намокла. Вода закапала с пальцев, смешиваясь со снегом. — Вода, — сказал Ашина. Голос его был ровным, но дети заметили — глаза деда расширились. — Ещё, — сказал Наруто. Третья бумажка. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул. Чакра снова изменилась — стала резкой, колючей, как морозный воздух перед бурей. Бумажка разорвалась на мелкие клочки, которые разлетелись по ветру. — Ветер, — прошептал Ашина. — Третья стихия. В пять лет. — Ещё, — сказал Наруто. Его голос был спокойным, но внутри него кипело возбуждение. Он чувствовал, что его чакра не иссякла. Наоборот — она становилась сильнее, ярче, будто пробуждалась от долгого сна. Четвёртая бумажка. Наруто направил чакру — и бумажка покрылась тонкой коркой земли, стала твёрдой, тяжёлой. Она не сгорела, не намокла, не порвалась — просто превратилась в маленький кусочек камня, который упал на снег с глухим стуком. — Земля, — выдохнул Ашина. Он уже не пытался скрывать изумление. Его рука, лежавшая на колене, дрожала. — Четыре стихии. Четыре. Ами смотрела на брата с открытым ртом. Она знала, что Наруто особенный. Но не настолько. — Ещё, — сказал Наруто. Пятый лист лёг на его ладонь. Он закрыл глаза. Его чакра бушевала. Она хотела вырваться, хотела показать всё, на что способна. Он направил её в бумажку — и бумажка смялась. Не порвалась, не загорелась, не намокла — смялась, сжалась в тугой комок, будто попала под пресс. — Молния, — сказал Ашина. Голос его сорвался на шёпот. — Пять. Пять стихий. Наруто открыл глаза. Перед ним лежали остатки пяти листов бумаги — пепел, мокрый комок, клочки, камень, смятый шар. Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Они были спокойны. — Что это значит, дед? — спросил он. Ашина молчал. Долго. Так долго, что Ами заёрзала, а Наруто перестал дышать. — Это значит, — сказал наконец Ашина, — что ты владеешь всеми пятью стихиями. Природными. Не изученными — врождёнными. В пять лет. Я не знаю никого, кто мог бы такое. Даже Ашина Узумаки, прародитель, по легендам владел только тремя. — Это плохо? — спросил Наруто. — Я не знаю, — честно ответил Ашина. — Это необычно. Это пугает. Но это не плохо. Пока что. Он повернулся к Ами. — Теперь ты. Ами вздохнула. Она смотрела на брата с восхищением и с лёгкой завистью — но не той, которая жжёт, а той, которая подстёгивает. Если он смог, почему она не может? — Дай мне бумажку, — сказала она. Ашина протянул лист. Ами взяла, закрыла глаза. Её чакра была другой — не бурной, как у Наруто, а спокойной, текучей. Она чувствовала, как чакра течёт по каналам, как вода в ручье — не торопясь, но неумолимо. Бумажка намокла. Вода закапала на снег. — Вода, — сказал Ашина. — Ожидаемо. Ещё. Второй лист. Ами сосредоточилась. Её чакра изменилась — стала горячей, почти обжигающей. Она никогда не думала, что может быть такой горячей. Бумажка вспыхнула. Не ярко, не сильно — но загорелась. — Огонь, — сказал Ашина. — Вторая стихия. — Ещё, — сказала Ами. Её голос был твёрдым. Третий лист. Она направила чакру — и бумажка разорвалась на три аккуратные полоски. Не на клочки, как у Наруто, а ровно, будто кто-то разрезал её ножом. — Ветер, — сказал Ашина. Его голос снова дрогнул. — Третья. Четвёртый лист. Ами чувствовала, как чакра становится тяжелой, плотной, как свинец. Бумажка покрылась тонким слоем земли — не такой толстой, как у Наруто, но заметной. — Земля, — прошептал Ашина. — Четвёртая. Пятый лист. Ами закрыла глаза. Она чувствовала усталость — её чакра истощалась, резервы были не безграничны, как у брата. Но она стиснула зубы и направила последние силы в бумажку. Бумажка смялась. Сжалась в маленький комочек — неровный, не такой плотный, как у Наруто, но явно смятый. — Молния, — сказал Ашина. Он сидел на снегу, не чувствуя холода. — Пять. У вас обоих — пять стихий. В пять лет. Ами открыла глаза. Её лицо было бледным, на лбу выступил пот. Она тяжело дышала. — Это нормально? — спросила она. — Ничего из того, что вы делаете, не нормально, — сказал Ашина. — Вы — исключение. Исключение из исключений. Я прожил девяносто лет, я видел сотни шиноби, я учился у лучших. Я никогда — никогда — не видел, чтобы двое детей в пять лет владели всеми пятью стихиями. Он встал, отряхнул снег со штанов. Сделал шаг к Наруто, потом остановился. Посмотрел на внука — долго, пристально, будто видел впервые. — Но это не всё, — сказал он. Голос его изменился. Стал ниже. Серьёзнее. — Что ты имеешь в виду? — спросил Наруто. Ашина не ответил. Он подошёл к дому, скрылся внутри и вернулся через минуту с маленьким свитком — старым, почти рассыпающимся, перевязанном выцветшей красной лентой. Свиток был покрыт печатями — больше, чем на любом другом свитке, который дети видели раньше. — Есть одна стихия, — сказал Ашина, садясь на корточки перед детьми. — Которой нет в обычном списке. Её нельзя определить бумагой стихий. Она не входит в пять базовых. Но она существует. — Какая? — спросила Ами. — Древо, — сказал Ашина. — Макутон. Стихия, которая смешивает землю и воду. Стихия жизни. Стихия, которая создаёт леса из ничего. Он развернул свиток. Внутри были нарисованы деревья — огромные, ветвистые, с корнями, уходящими глубоко в землю. И схемы. Сложные. Непонятные. — Макутоном владел только один человек в истории, — сказал Ашина. — Хаширама Сенджу. Первый Хокаге. Основатель Конохи. Человек, который победил Мадару Учиху. Человек, который раздавал хвостатых зверей другим деревням, чтобы сохранить мир. Его называли Богом Шиноби. — И что, — сказал Наруто, — ты думаешь, я могу… — Я не знаю, — перебил Ашина. — Но твоя чакра странная. Слишком сильная. Слишком живая. Когда ты вчера спарринговал со мной, когда твои глаза стали красными… я почувствовал что-то. Не огонь. Не воду. Не землю. Не ветер. Не молнию. Что-то другое. Зелёное. Живое. Он протянул свиток Наруто. — Техника Древа — это не то, что можно выучить. Её либо даёт кровь, либо нет. Хаширама был Сенджу. В тебе нет крови Сенджу. Но… — Но? — подтолкнула Ами. — Но Узумаки — дальние родственники Сенджу. Очень дальние. Много поколений назад. Кровь смешивалась. Возможно… Он замолчал. Потом взял Наруто за руку и положил его ладонь на снег. — Попробуй, — сказал он. — Представь, что твоя чакра — это семя. Семя, которое хочет прорасти. Дай ему волю. Наруто закрыл глаза. Он не знал, что делать. Он никогда не думал о деревьях. О жизни. О росте. Его чакра всегда была горячей, бурной, воинственной. Но сейчас… Он попробовал представить. Не огонь. Не воду. Не землю, не ветер, не молнию. Что-то тихое. Что-то спокойное. Что-то, что растёт медленно, но неумолимо. Сначала ничего не происходило. Потом — снег под его ладонью начал таять. Потом — из земли показался маленький зелёный росток. Тонкий, хрупкий, всего два сантиметра высотой. Но живой. Наруто открыл глаза. Посмотрел на росток. Потом на Ашину. — Это… Макутон? — спросил он. Ашина не ответил. Он смотрел на росток так, будто увидел призрака. Будто перед ним воскрес мёртвый. — Создай что-то большее, — сказал он хрипло. — Не просто росток. Дерево. Наруто сосредоточился снова. Его чакра потекла по-другому — не бурно, не горячо, а спокойно, как сок по стволу. Он представил корни. Ствол. Ветки. Листья. Всё тело напряглось — не от усилия, а от концентрации. Из земли под его ладонью вырвался тонкий ствол. Маленькое деревце — высотой с Наруто, с несколькими ветками и зелёными листьями. Оно выросло за три секунды, и даже после того, как Наруто убрал руку, оно продолжало стоять. Живое. Настоящее. — Макутон, — прошептал Ашина. — Это Макутон. Ами смотрела на дерево с открытым ртом. Она протянула руку, коснулась листа — он был холодным, но живым. — Это сделал ты? — спросила она. — Не знаю, — ответил Наруто. Он смотрел на свои руки. Они не дрожали. Они были спокойны. Но внутри него — в груди, в животе, в каждой клетке — пульсировало что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Или было, но спало. — Макутон, — повторил Ашина. Он встал, подошёл к деревцу, провёл рукой по стволу. — Вторая стихия Древа. После Хаширамы никто не владел ею. Никто. — А теперь владеет Наруто, — сказала Ами. — Теперь владеет Наруто, — эхом отозвался Ашина. Он повернулся к внуку. В его глазах было что-то, чего дети никогда не видели. Не страх. Не гордость. Не удивление. Благоговение. — Ты — реинкарнация, — сказал он. — Не может быть никаких других объяснений. Ты — тот, кто был послан, чтобы завершить то, что начал Ашина. Или Хаширама. Или оба. — Я не понимаю, — сказал Наруто. — И не надо, — сказал Ашина. — Просто прими. Ты владеешь всеми пятью стихиями. И Макутоном. В пять лет. Ты — самое сильное существо, которое я когда-либо видел. Сильнее меня. Сильнее твоего отца. Сильнее даже Кушины. — А я? — спросила Ами. В её голосе не было обиды. Только любопытство. — У тебя нет Макутона, — сказал Ашина. — Но у тебя есть пять стихий. И талант. И упорство. Ты не будешь слабее брата. Ты будешь другой. Ами посмотрела на Наруто. На его дерево. На его красные волосы. На синие глаза. — Это ничего не меняет, — сказала она. — Ты всё равно мой брат. — А ты — моя сестра, — ответил Наруто. Она улыбнулась. Он тоже. Ашина кашлянул. — Хватит нежностей. Теперь — тренировки. Вы должны научиться использовать свои стихии в бою. Не просто создавать огненные шары и водяные струи. Вы должны драться ими. Убивать ими. Защищать ими. — С чего начнём? — спросил Наруто. — С малого. Техника огненного шара. Простая, как удар кулаком. Он сел напротив них и показал последовательность печатей. Тигр, заяц, обезьяна, змея. — Чакра в груди, потом в горле, потом — выдох. Представьте, что вы дышите огнём. Наруто попробовал первым. Сложил печати. Тигр — заяц — обезьяна — змея. Чакра поднялась к горлу. Он выдохнул. Из его рта вырвался маленький язычок пламени. Не шар, не струя — просто искра. Она пролетела полметра и погасла. — Слабо, — сказал Ашина. — Я старался. — Старайся лучше. Ами попробовала. Её огненный шар был ещё меньше — едва заметная вспышка, которая погасла у самых губ. — Вы оба слабы, — сказал Ашина. — Но это начало. Повторяйте. Тысячу раз. Десять тысяч. Пока огонь не станет вашим дыханием. Они повторяли. Весь день. Огненные искры, водяные струи, земляные комья, резкие порывы ветра, слабые разряды молнии. Ашина заставлял их менять стихии каждые полчаса — чтобы мозг не привыкал, чтобы чакра не застаивалась. — Шиноби должен быть гибким, — говорил он. — Если ты умеешь только одно — ты труп. К вечеру Наруто мог создать огненный шар размером с кулак. Ами — с теннисный мяч. Оба были синие от усталости, но довольные. — Завтра продолжим, — сказал Ашина. — А сейчас — спать. Они пошли в дом. Ами почти падала от усталости — Наруто поддерживал её за талию. Его рука снова скользнула ниже, на ягодицу. Ами не возражала. Она только прижалась к нему крепче, чувствуя тепло его пальцев сквозь тонкую ткань пижамы. — Сегодня ты был великим, — сказала она тихо. — Мы были великими, — поправил он. — Ты тоже владеешь пятью стихиями. — Но у тебя есть Макутон. И Узуган. И Лис внутри. — Всё это не имеет значения, если тебя нет рядом. Ами подняла голову, посмотрела ему в глаза. Синие в синие. — Ты правда так думаешь? — Правда. Она улыбнулась. Поцеловала его в щёку. Быстро. Смущённо. — Ты глупый. — Сильный и глупый. Это лучше, чем просто сильный. Они легли в кровать. Наруто обнял Ами, положил руку на её ягодицу, начал медленно гладить — круговыми движениями, спокойно, успокаивающе. Ами перекинула ногу на его бедро, прижалась всем телом, уткнулась носом в его шею. — Наруто. — М? — Ты научишь меня Макутону? Если сможешь? — Зачем тебе? — Чтобы быть как ты. Чтобы мы были равны. — Ты и так мне равна. Ты — моя сестра. — Этого недостаточно. — Достаточно, — сказал Наруто. — Для меня — достаточно. Ами закрыла глаза. Его рука продолжала гладить её ягодицу. Круги. Круги. Круги. Тёплые. Успокаивающие. Она заснула первой. Наруто остался лежать с открытыми глазами, слушая её дыхание и треск углей в очаге. Он думал о Макутоне. О том, как из его ладони выросло дерево. О том, что Ашина назвал его реинкарнацией. Он не знал, что это значит. Но знал одно. Ами права. Всё не имеет значения, если её нет рядом. Он поцеловал её в макушку, закрыл глаза и заснул. За окном падал снег. Над горами поднималась луна. А в убежище, вырубленном в скале, двое детей спали в обнимку, и их дыхание было таким тихим, что можно было подумать — они умерли. Но они не умерли. Они только начинали жить.