Берлинская стена

      — Стэн! Стэ-э-эн! — чей-то голос пробивается сквозь грохот бочки и разрывающий толпу вокальный вопль «He’s back», которому я поддаюсь, игнорируя свое имя, и откидываю плечи и голову назад, встречая лицом слепящий свет софитов.       Огни под веками яркими вспышками угрожают выжечь сетчатку глаза, но я им улыбаюсь в ответ. Уже не различаю, какие из неоновых лазерных росчерков принадлежат биму, а какие моему сознанию. Кайф расползается внутри, теплом облизывает само сердце, перезвоном цепочек-браслетов откликается призыву. Трек проникает под кожу, инопланетным чудовищем скользит внутри, ищет выход наружу, на свободу, и вырывается вместе с моим воплем, вторящим голосу трека. Блайндер ослепляет, и финальные басы пробивают грудную клетку вибрацией.       Не спасайте меня — я там, где хочу быть.       Мир, который взрывается яркими огнями, вибрирует в теле басами, откликается в самом сердце восторгом. Возможно, в коктейль что-то подмешали, но пока меня не выворачивает наизнанку — это не важно.       — Стэн! — голос становится раздражающе настойчивым, а еще кто-то царапает меня по колену, цепляясь пальцами за сетку колготок, и мне хочется лягнуть тяжелым Нью Роком, недавно добытым на блошином рынке, и, черт побери, в моем размере!       С трудом разлепляю глаза, промаргиваюсь, пытаюсь сфокусироваться на размытом лице, но через несколько секунд забиваю — все равно нихрена не понятно, и ослепляющие вспышки никак не помогают сосредоточиться. Просто слезаю с саба прямо в подставленные руки, нащупав пальцами крепкие, массивные предплечья. Что-то я не помню кого-то из нашей компании с таким спортивный телом.       Громадные лапы ложатся на талию, как-то даже аккуратно ее сминают, и меня опускают на пол, все такого же дезориентированного и полуслепого.       Не сразу понимаю, что пялюсь человеку в грудь, а голова — она где-то там — сантиметров на двадцать выше. И все еще держу его за предплечья, как придурок. Задрав голову, рассматриваю какое-то не слишком знакомое, но уж очень брутальное лицо: м-да, дома мне бы следовало бежать, роняя боты, в попытке спасти туловище от такого монстра, но в техно-клубе в Берлине мне не о чем беспокоиться. Не убьют уж точно — максимум выебут, а меня таким не напугать.       — Ты кто? — ору я ему в лицо по-русски, но заметив чуть хмурый излом бровей и полное непонимание на лице, соображаю, что по-привычке заговорил на родном. Цокаю, перехожу на немецкий и повторяю вопрос: — Кто ты, спрашиваю?       Зрение, наконец-то, привыкает, и я, так и не отпустив чужие предплечья, во все глаза пялюсь на огромную, татуированную махину с такой обезоруживающе-дружелюбной улыбкой, что понимаю — парень молодой, гораздо младше, чем кажется на первый взгляд, но явно совершеннолетний. Лицо какое-то уж совсем пиздюшачье, контрастирующее с мощным телом — он меня так легко стащил с танцпола прямо над сабвуфером, будто я нихера не вешу вместе с Нью Роками. И все еще держит, не отпускает. А что происходит вообще?       Малолетний титан наклоняется ко мне, орет в ухо, чей он брат, неопределенно машет рукой в сторону людей, которых я, по всей видимости, должен бы знать, но в темноте клуба, разрезаемой лазерными вспышками света, мне не удается никого идентифицировать. Да тут по всей территории размазаны мои более или менее знакомые, откуда такая тяга выдернуть меня из музыкального дурмана?       — Ага… а зачем звал? — все еще не понимаю я, также как и пропускаю момент, когда отказываюсь близко подтянут к его мускулистому телу и практически размазан по нему.       Хм, я же правильно понимаю?       Парень привлекательный, конечно… даже очень. Миловидное лицо, большой рост, крепкое тело, плотно разрисованное татуировками. Он не сильно выбивается из современной техно-тусовки: большинство из них сейчас выглядят как звезды Onlyfans или тату-модели из Instagram. Берлин давно стал эпицентром разнообразных культур, смешивая в себе, как в огромном адском котле, всевозможные направления стилей и трендов, создавая новых арт-существ: то ли музыкантов, то ли тусовщиков, то ли деятелей искусств. Разноплановые, творческие, яркие, они всегда бросались в глаза и привлекали внимание стрит-фотографов, и сейчас по одному лишь внешнему виду уже не отличить, с кем имеешь дело.       Крепкие руки скользят по талии, как-то совсем уж в лоб намекают, а я удивленно вскидываю украшенные стразами брови и смотрю в незнакомое, симпатичное лицо. Он тянет меня за собой, к друзьям, к кому-то, кого он хотел, чтобы я увидел, а я, поплывший от веществ и этой огромной, массивной фигуры, прижимающей меня к себе, вообще не согласен фокусироваться на чем-то другом. Стоя размазанным по твердому, спортивному парню, прижимаясь к нему спиной и чувствуя, как осторожные, но грубоватые пальцы, скользят под майку, дразнят кожу в самом низу живота — я вообще растекаюсь в бесформенную жижу, и дело не только в той странной дряни, что мне щедро подсыпал в коктейль братанчик.       Самое острое, самое жаркое просыпается внутри меня, поднимаясь с низа живота до глотки, придушивая легким спазмом желания. Это отдельный кайф — чувствовать мужчину, с одной единственной целью и желанием прижимающегося к моей заднице. Прямой, неразбавленный лишними двусмысленностями намек-приглашение.       В Берлине совсем не сложно найти секс: он слишком доступен и не требует никаких усилий, но стало сильно сложнее встретить настоящее желание. Похоть, жажду, а не просто ачивку. Когда пропадает необходимость заполучить, добиться чего-либо — то пропадает и азарт, и интерес. Пресно даже трахаться, когда это просто физиология, без флирта и игр. Без до ахуя важной в эти моменты жадности. Тони говорит, что это потому что мы эмигранты. Типа у людей, которые привыкли жить в стабильности и безопасности — отсутствует потребность вгрызаться в жизнь зубами и брать от нее максимум. Они просто не выходят из зоны комфорта, плывут по течению, наслаждаются своей стабильностью и даже успевают от нее приуныть. Невыносимая легкость бытия.       Мы же не такие: нам надо больше, быстрее, мы выжимаем себя на максимум, стремясь получить то, что местным просто дано по факту их рождения. Так что, по всем признакам, Тони прав. И в данный момент я буквально на себе ощущаю подтверждение его слов: мне уже мало просто получить сексуальное внимание — мне критически важно, чтобы меня хотели, до дрожи в пальцах хотели. И не потому, что я такой охуенно горячий, а потому, что без этой остроты — все пресно, одноразово и скучно. Не цепляет.       А этот незнакомый парень, каким-то удивительном образом смешавший в прикосновениях осторожность и напор — вот он демонстрирует то, чего мне мало. Чего давно и сильно не хватает.       Я поддаюсь его рукам, притираюсь спиной к груди, затылком откидываюсь на плечо и прикрываю глаза, игнорируя яркий цветной шум вокруг нас. Меня о чем-то спрашивают, а может, и не меня, парень за спиной отвечает на невнятный вопрос, а я позволяю его напору взять верх над здравым смыслом. Охуенно. То, что надо. И грубость пальцев внизу живота, заползающих под шорты и путающихся в сетке колготок, царапающих лобок — он все правильно понял и останавливаться не собирается.       Внизу живота жаром спазмирует, и я кусаю губы, бесстыже трусь задницей о стояк в штанах — он не просто правильно понял, он абсолютно и полностью все за нас двоих решил. Я вскидываю накрашенные глаза — и как он такой огромный? — и долго, недвусмысленно смотрю на него. Не хочу знать как его зовут. Не хочу запоминать ничего, кроме этого неоново-колючего момента, затягивающего меня в тьму похоти в его глазах. Мы растягиваем время как карамельную нугу, позволяя себе кайфануть от этого тока между нами, от накатывающей волны похоти.       Он срывается первым: вынимает пальцы у меня из трусов, хватает за запястье и тянет в сторону уборной, разворачиваясь спиной к толпе, а лицом — ко мне. Я не стараюсь его запомнить, но очень хочу рассмотреть, и мне определенно нравится то, что я вижу. Он здоровый, плотно забитый по рукам, груди и шее, и если присмотреться — то взгляд у него вообще не малолетний, слишком осознанный и зрелый. Хотя, не стоит отрицать, что это все магия света, драйва и стаффа.       Меня вжимают скулой в черную кафельную стену туалетной кабинки, давят не больно на затылок и, неосторожно царапая бедра, пытаются содрать джинсовые шорты, сейчас неуместно-сильно обтягивающие задницу. Я дышу через раз, подставляю задницу, и с ухмылкой вспоминаю, что сегодня-то надел джоки, а не привычные мне боксеры. Как знал.       Забитая бесконечной рутиной внутренняя блядь ликует, и я матерюсь сквозь зубы, когда парень за спиной подцепляет пальцами сетку колготок, и с характерным звуком надрывает их, вцепляясь в оголенную ягодицу. Я дергаюсь, коротко успев пожалеть симпатичную вещицу, но он хватает мое запястье, жестко заламывает руку, прижимая к пояснице, и наваливается грудью, не давая двинуться.       Задыхаюсь под жаром его мощного тела, реагирую на наглые пальцы, проскальзывающие между ягодиц. Они с отчаянно-нужной грубостью мажут, разогревают, растирают, пытаются проникнуть: делают чуть больно и горячо, делают сладко и невыносимо голодно. Он кусает плечи, ведет носом по загривку, повторяет движение языком. Тяжело дышит и за моей спиной натягивает презерватив, наскоро скользнув по обтянутом члену кулаком — мне остается только надеяться, что он нанес дополнительную смазку, а даже если нет — мне сейчас так охуительно-возбуждающе-жадно, что я не остановлюсь.       Неразработанные мышцы обжигает болью первого толчка, и чужая рука глушит мой жалобный стон. Грубоватая ладонь обхватывает лицо, оцарапывает губы короткими ногтями: указательный и средний пальцы скользят с нажимом между зубов по языку, и во рту смешивается горечь никотина и мои стоны. Он не спешит, даже медлит, жарко дышит в затылок, целует и прихватывает губами кожу, и охуеть как держится, потому что я, несмотря на дискомфорт, уже суечусь под ним, пытаюсь двинуться навстречу, подмахнуть и получить.       Парень что-то шепчет на ухо, неразборчиво и с придыханием, а мне его слова — вообще нахуй не нужны, лишь бы двигался, лишь бы сжигал в этом охренеть каком нужном пожаре.       И размер еще хороший такой, то что надо. Внутренний голод сшибает все мыслимые и немыслимые барьеры, отключает критическое мышление — хотя, поздновато уже размышлять, не тогда, когда член в заднице, а пальцы в глотке. Не тогда, когда толчки ускоряются, удовольствие прокатывает по телу колючими волнами, и я весь подаюсь навстречу кайфу, подставляя зад в рваных колготках. Мне не нужно его имя, мне посрать на то, откуда он меня знает, мне важно только чтобы он не останавливался, двигался также глубоко и сильно, натягивал на себя как куклу и скользил грубыми руками по телу, а горячим языком вылизывал загривок.       Чувствую себя добычей, и мне это охуенно нравится.       Мне нравится, что меня имеет, как шлюху, в туалете незнакомый пацан, нравится, что он кайфует от этого совершенно взаимно, и от его толчков плывет сознание. Я царапаю кафель, подмахиваю и разве что не вскрикиваю, когда чужая рука сползает по животу вниз и обхватывает член. Его движения становятся резче: может потому что, что он чувствует, как у меня стоит, может потому, что я, обезумев, вылизываю и обсасываю его пальцы, вскидываю глаза, повернув голову, ищу взглядом его смазанное лицо и задыхаюсь в наслаждении, подрагивая всем телом.       Время теряется, потому что мне слишком хорошо, мне слишком правильно, я так дико скучал по этой животной страсти, что не готов отказываться ни на секунду. Вот он я, здесь: в туалете берлинского Berghain — элитном и пафосном клубе, куда не так уж и просто попасть, и меня ебут, как оголодавшую шлюху, в туалете, размазывая лицом по, наверняка, не очень чистому кафелю.       Не спасайте меня — я там, где хочу быть.

***

      К четырем утра уже совсем холодно. Ветер в метро обжигает задницу в рваных колготках, а короткий бомбер не согревает совсем. Не знаю, на что я рассчитывал, надевая его, но явно не думал о том, что ранним утром от подобной телогрейки не будет никакого толку.       Вокруг меня несколько таких же прибитых парней и девчонок — я не видел их в клубе, я в целом-то не заморачиваюсь о лицах, с которыми пересекаюсь на тусовках. Мы все друг для друга одноразовые, даже если по нелепой случайности называемся друзьями. На техно нет друзей — там есть только эмоции, и я их сегодня сожрал через край.       На языке горчит никотиновый налет, и голова отдает пульсирующей болью: сознательно я ничего не принимал, а вот чем угощали, и что было в щедро предложенных коктейлях… нет, заведение не травит посетителей, но техно-тусовка не парится о веществах — они просто позволяют открыть в себе новое состояние, повеселиться или отдохнуть.       По телу — неприятная дрожь, и я бездумно кутаюсь в одежду, уже не понимая, отчего меня именно трясет. Поезд появляется вслед за ледяным ветром, останавливается, ждет. Роняю задницу на твердую сидушку, залезаю в телефон: три пропущенных звонка и месседж от Антона: «Эй, ты в порядке?». А потом еще один, но в вотсапе: «Я не могу с тобой связаться. Ты же должен был раньше прийти, нам завтра за документами».       Точно. Я все нахрен забыл, а Тони, наверное, тревожится…       Разочарование вырывается наружу вместе со стоном: мне спать дай бог чтобы часа три, и это если не считать того, что я еще не доехал, не содрал макияж, не стер следы чужого мужика с тела…       Вагон трогается, и я вздрагиваю, будто от пощечины. Тони. Я же… мы же не договаривались так. О чем вы вообще договаривались?       Наши отношения завязались как-то так резко и без обсуждения, что я напрочь пропустил этот момент. Жизнь в этот период неслась с оглушающей скоростью, и я как-то заякорился именно на нем — мне нужно было что-то понятное и стабильное в суматошной жизни, а рыжий веснушчатый Антоша с необычными глазами и широкий, мягкой улыбкой — отлично подошел на роль стабилизатора.       Мы познакомились в центре первичного приема беженцев, в тот период жизни, когда все хаотично и страшно, и вокруг — никакой стабильности. Ему было только двадцать, я — не сильно старше, а еще он, несмотря на растерянность и беспомощность, даже без лоска, который к нему вернулся буквально через несколько месяцев, выглядел охренительно красиво. Я залип на его огромные глаза, мягкую улыбку, рассыпанные по всему телу веснушки: не плотно, но как-то так, будто его солнце мазнуло золотистыми объятиями. Он никак не вписывался в мои предпочтения, вот парнишка из клуба — да, десять из десяти. А Антон… его красота привлекала, завораживала, и в то же время я быстро понял: мы оба любим трахаться в нижней позиции, и как с этим жить — непонятно. Тони как-то не видел проблемы, решив за двоих, что такие вопросы мы будем решать потом, а сейчас, пока нам обоим надо выгрести из непредсказуемого пиздеца связанного с эмиграцией — держаться кого-то, кто вызывает симпатию и доверие — важнее всего.       Я согласился. И как-то сам не заметил, как прошло два года. Как койка в пункте первичного приема сменилась уютной квартиркой один плюс один в десяти минутах от Александреплац, с милейшим балконом, который Тони украсил лампочками и гирляндами, и добытыми на блошке креслами-подушками. Время неслось с нереальной скоростью, погребая нас под ворохом бытовых проблем, бюрократических сражений и попыток выстроить новую жизнь в чужой, непривычной для нас стране.       Мы держались друг друга как маленькие выдры, боящиеся потерять партнера в потоке событий, и когда все стабилизировалось, я уже слишком привык к тому, что Антон рядом. Что он просто выступает плечом, персональной броней и поддержкой, готовый в любой момент и с нереальным азартом обосрать всех пидорасов, портящих мне жизнь, или отправиться за моим любимым лимонным тартом за двадцать минут до закрытия кофейни, просто потому, что я слишком жалобно на него смотрел с нашего королевского матраса. Он окружил меня собой, и, честно говоря, я любил его и нашу жизнь, игнорируя растущий сексуальный голод.       Хотя, наверное, не игнорируя — подавляя. Было в нашей реальности что-то уникальное и ценное, чем я не был готов жертвовать.       Видимо, до сегодняшней ночи.