Искра под дождём

Хогвартс, шестой курс, сезон дождей

Никита Саровский терпеть не мог Когтевранскую башню. Не потому, что там было плохо — просто каждый раз, когда он поднимался по винтовой лестнице к дверям гостиной Когтеврана, его встречал очередной заумный вопрос, на который он, честный гриффиндорец, предпочитал отвечать молчаливым стуком кулака в дверь. Сегодня заклинание-страж спросило: «Что разбивается, но никогда не падает?» Никита застыл с поднятым кулаком. — Сердце? — неуверенно предположил он. Дверь не шелохнулась. — Обещание? Время? Чёрт… — Тишина, — раздался у него за спиной спокойный голос. — Тишина разбивается криком, но она не падает. Коля Угожаев стоял на ступеньку выше, запахнув сине-бронзовую мантию, и смотрел на Никиту с той мягкой полуулыбкой, которая сводила того с ума уже полтора года. — Спасибо, — буркнул Никита и тут же добавил: — Я не за тобой пришёл. Мне нужен Миша. — Миша в библиотеке с Владом, — Коля поправил очки, которые всё равно сползали на кончик носа. — Они готовятся к СОВ. Впрочем, как и все. Ты что, забыл? Никита поморщился. СОВ приближались, как гиппогриф на полном скаку, и все нормальные студенты сидели над учебниками. Все, кроме Сарновского, который до последнего надеялся на чудо. — Я забыл пергамент с зельеварением в вашей гостиной. На прошлой неделе, когда мы… эм… — Когда ты проиграл мне в шахматы? — подсказал Коля, и уголки его губ дрогнули. — Я не проиграл, — соврал Никита. — Ничья. Внутри Когтевранской башни было тепло и пахло старыми книгами и дымным чаем. Никита ненавидел этот запах. Потому что после него он всегда слишком долго не выветривался из его собственной гриффиндорской мантии. На балконе гостиной, делая странные круговые движения руками, стоял декан Когтеврана Алексей Ягудин — он каждое утро проводил «ритуал бодрости», который студенты тихо называли «фигурное вращение без метлы». Коля махнул ему рукой, Ягудин подмигнул и продолжил разминку. — Твой декан — чудак, — заметил Никита. — Зато живой, — улыбнулся Коля. — Твой пергамент под третьим стеллажом. И, Никита? — М? — Завтра тренировка по квиддичу. Не опаздывай. Это была их странная традиция: встречаться на пустом поле за полчаса до официальной тренировки. Сначала — чтобы повторить тактику. Потом — чтобы просто побыть вдвоём. Никита так и не смог объяснить себе, почему ловит себя на мысли, что пергамент он забыл вовсе не случайно.

***

Библиотека, Евгений Плющенко вне себя от ярости

В дальнем углу, за стеллажом с историей магии, Миша Шайдоров пытался одновременно читать «Продвинутую трансфигурацию» и делать вид, что не замечает, как Влад Дикиджи чертит что-то на полях его конспекта. — Влад, это не блокнот для твоих драконов. — Это не драконы, — голос Влада звучал приглушённо и опасно близко от Мишиного уха. — Это ты. Миша осторожно заглянул в тетрадь. Схематичный рисунок изображал кудрявого человека в мантии, стоящего на горе книг, с короной из звёзд над головой. — Я похож на короля? — На того, кто украл мой сон, — невозмутимо ответил Влад. — И мою ручку. Верни ручку. — Не крал я твою ручку. — Она у тебя в кармане. Миша опустил взгляд. Чёрная ручка Влада действительно торчала из кармана его мантии, и он понятия не имел, как она туда попала. Впрочем, он уже привык, что вещи Влада имеют привычку оказываться рядом с ним. Как и сам Влад. — Ладно, — сдался Миша. — Но если мы провалим зельеварение, я буду знать, на кого жаловаться. — На профессора Тутберидзе? — Влад усмехнулся. — Удачи. Она скорее заставит тебя прыгать через костёр, чем поставит «выше ожидаемого». Из-за соседнего стеллажа послышался громкий шёпот: «Марк, прекрати кидать в меня жёваными жабками, это библиотека!» — «Женя, это не жабки, это фокус. Смотри, сейчас они превратятся в цветы». Звук маленького взрыва опроверг это заявление. Библиотекарь Евгений Плющенко — бывший чемпион, а ныне грозный хранитель книг — услышал шум и в одно мгновение оказался у стеллажа, исполнив по пути идеальный тройной тулуп. Он замер перед Марком и Женей с видом разъярённого мантикора. — Тишина в библиотеке! — рявкнул Плющенко. — Следующий, кто кинет жвачку, будет переписывать «Историю магии» от корки до корки пером без чернил. — Но мы ничего не кидали, — попытался оправдаться Марк. — Я слышал хлопок. Это был взрыв вашей совести, — отрезал Плющенко и эффектно развернулся на коньках (которые никогда не снимал, даже в душе). — Ещё раз — отправлю на уборку совятника к завхозу Урманову. А он не любит шум. Марк и Женя синхронно закрыли рты.

***

Пустой класс трансфигурации, час назад

Петя Гумменик сидел на парте, болтая ногами, и смотрел, как Илья Малинин — идеальный, собранный, слизеринский принц, которого сама декан Тутберидзе называла «образцом выдержки» (и который от этого прозвища тихо ненавидел её уже два года) — открывает окно, впуская влажный вечерний воздух. — Ты мог бы просто написать мне совой, — сказал Илья, не оборачиваясь. — Не обязательно было подходить ко мне после ужина на глазах у всего Большого зала. — А ты бы ответил на письмо? — Петя наклонил голову. В его голосе не было обиды — только спокойная уверенность. — Ты никогда не отвечаешь на письма, Малинин. Илья наконец повернулся. Свет падал на его лицо, делая его похожим на статую — красивую и холодную. Но Пете было всё равно. За этой холодностью он уже много раз видел то, чего другие не замечали: как Илья поправляет сползшее одеяло у спящего первокурсника из своей гостиной, как оставляет еду для кота Ягудина (завхоза Урманова), как держит его руку, когда никто не видит. — Чего ты хочешь? — спросил Илья. — Чтобы ты перестал притворяться, — ответил Петя. — Идёт дождь. У нас закрытый класс. Никто не придёт. Побудь собой хотя бы десять минут. Илья долго молчал. А потом медленно выдохнул, стянул галстук-Слизерин и сел рядом — достаточно близко, чтобы Петя ощутил тепло его плеча через ткань мантий. — Десять минут, — сказал Илья. — Идёт, — согласился Петя и положил голову ему на плечо. За окном хлестал дождь. Внутри было тихо, как в Выручай-комнате, загадавшей покой.

***

Квиддичное поле, следующее утро

Коля ждал у раздевалок, когда Никита — вечно опаздывающий, вечно гремящий щитками и путающий левую и правую перчатки — выбежит на поле с растрёпанными волосами и дикими глазами. — Я не опоздал! — крикнул Никита ещё издалека. — Ты опоздал на семь минут, — спокойно заметил Коля. — Гриффиндорское время, — усмехнулся Никита, натягивая перчатки, а потом посмотрел на Колю — на его спокойное лицо, на родинку под глазом, на то, как он уверенно держал метлу, словно та была продолжением его рук. — Эй. — М? — Спасибо. За вчера. Я бы до утра стоял перед твоей дверью. — Знаю, — Коля улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Никиты внутри всё переворачивалось. — Поэтому я и спустился. Не хотел, чтобы ты замёрз. Никита хотел сказать что-то колкое, гриффиндорское, бравое. Но вместо этого сказал: — А если бы вопрос был про что-то сложное? Ну там… что такое любовь или типа того? Коля посмотрел на небо, потом перевёл взгляд на башню Когтеврана, где на балконе всё ещё стоял декан Ягудин и с серьёзным лицом повторял вращения. — Я бы сказал, что любовь — это когда ты готов терпеть даже утреннюю зарядку декана, лишь бы увидеть, как этот человек улыбается, — Коля посмотрел прямо на Никиту. — Или когда человек забывает пергамент с зельеварением у тебя в гостиной уже в третий раз за месяц. — В четвёртый, — прошептал Никита. — В прошлый раз я тоже нарочно забыл. Они стояли на мокрой траве, и до официальной тренировки оставалось пятнадцать минут, и весь Хогвартс ещё спал, и в этом было что-то своё, особенное — то, что не вписывалось ни в один учебник, ни в одну карту Мародёров. — Летишь? — спросил Коля, поднимая метлу. — За тобой? Всегда, — ответил Никита и улыбнулся так, что даже небо над Когтевраном, кажется, стало чуточку светлее. Они взлетели вместе — гриффиндорец и когтевранец — и их тени на мгновение слились на мокром поле, прежде чем раствориться в утреннем золотом свете. А внизу, на трибунах, только что усевшийся с термосом Миша Шайдоров протянул кружку Владу и прокомментировал: — Они такие глупые. — Такие, — согласился Влад. — Но твоя ручка опять у меня в кармане. Отдай. — Не отдам. И это было началом ещё одного дня в Хогвартсе — месте, где магия была повсюду, но самой необъяснимой магией всё равно оставались люди, которых тянуло друг к другу вопреки всем правилам, факультетам и здравому смыслу.