Искра под дождём

Теплицы номер семь, после гербологии

Глеб Лутфулин ненавидел мандрагору. Не потому, что она орала — к этому он привык ещё на втором курсе. А потому, что сегодня Матвей Ветлугин, его сосед по парте в теплицах, надел новую форму Пуффендуя, и жёлто-чёрный галстук так оттенял его глаза, что Глеб забывал, с какой стороны у горшка дренаж. — Ты снова не слушаешь, — сказал Матвей, бережно пересаживая крошечный росток. Его ладони были в земле, на щеке — грязь, но он умудрялся выглядеть так, будто позирует для портрета в директорской. — Слушаю, — соврал Глеб. — Профессор Москвина сказала, что мандрагоры… — …нужно поливать только после захода солнца, иначе они обидятся. Глеб. Ты смотрел на мой галстук десять минут. — Я смотрел на тебя, — поправил Глеб тихо. — Галстук тут ни при чём. Матвей покраснел. Он всегда краснел, но в теплицах это было особенно заметно — на фоне зелени и влажной земли. — Мы в классе, — напомнил он шёпотом. — Никого нет, — Глеб обвёл взглядом пустые ряды. Вся группа разбежалась по своим делам после звонка, только они задержались — якобы досаживать цветущие кактусы. — Матвей. — М? — Можно я тебя поцелую? Здесь и сейчас? — А если кто войдёт? — спросил Матвей, но сам уже потянулся вперёд. — Тогда увидят самого везучего слизеринца в школе, — ответил Глеб и поцеловал его. — К тому же, декан Дайнеко в это время всегда в гостиной Пуффендуя поёт колыбельные кактусам. Серьёзно, она странная. Но милая. Матвей пах землёй, сладким соком мандрагоры и чем-то неуловимо пуффендуйским — домашним уютом и свежим хлебом из кухни. Глеб осторожно придержал его за талию, испачкав мантию в торфе, и совершенно не пожалел. Из-за стеллажа с ползучими плющами послышалось сдавленное: «О, а это кто?» — и тут же: «Женя, не подглядывай!» — «Сам не подглядывай, Марк!». Глеб отстранился и рявкнул в сторону плющей: — Выходите, засранцы. Из-за зарослей показались взлохмаченный Женя Семененко и Марк Кондратюк. У обоих были помятые мантии и подозрительно припухшие губы. — Мы ничего не видели, — бодро заявил Марк. — Мы целовались за плющом, — честно добавил Женя. — Но у нас это уже обычное дело. А вы, смотрю, только начинаете? Матвей закрыл лицо ладонями. Глеб притянул его к себе и сказал с абсолютно каменным слизеринским спокойствием: — Обсуждать будем за ужином. Свободны. — Глеб, ты не декан, — усмехнулся Марк, но всё же потянул Женю к выходу. Когда они остались одни, Матвей прошептал в плечо Глеба: — Теперь вся школа узнает. — И что? — Глеб поцеловал его в висок. — Я уже узнал главное. Ты меня тоже любишь? Матвей поднял голову. Глаза блестели — то ли от слёз, то ли от счастья. — Давно. В теплице пахло весной, хотя за окном всё ещё лил дождь. Но внутри у Глеба внезапно выглянуло солнце.

***

Библиотека, запретная секция, время обеда

Миша Шайдоров и Влад Дикиджи спорили уже полчаса. Предмет спора был велик: кто первым признался в чувствах. Миша утверждал, что это сделал он, когда украл у Влада ручку и написал на ней «Ты мне нравишься». Влад доказывал, что первым был он, потому что за две недели до этого положил в рюкзак Мише записку с сердечком. — Это была не записка, — возмущался Миша. — Это была каракуля! — Каракюля в форме сердца! — парировал Влад. Они сидели в самом дальнем углу запретной секции, куда их пустили только благодаря записке от профессора Авербуха — Илья Авербух преподавал чары и славился тем, что требовал «идеального баланса движения и заклинания». Он подписал записку, даже не прочитав, потому что Миша пообещал ему достать редкую книгу о четверных прыжках на метле. — Твой декан — чудак, — заметил Влад. — Зато живой, — ответил Миша. Вокруг возвышались пыльные фолианты, а на столе лежало раскрытое «Высшее зельеварение» — больше для вида. — Знаешь что, — сказал Влад, резко подаваясь вперёд. — Давай прекратим спорить. — И что предложишь? — Вот это. Влад поцеловал его. Не нежно, не быстро — а так, словно хотел выиграть и этот спор. Миша охнул в поцелуй, но тут же ответил — вцепился пальцами в чужую мантию, притянул ближе. За спиной скрипнул стеллаж, посыпалась пыль, но им было всё равно. Когда они отстранились, у обоих кружилась голова. — Ничья, — выдохнул Миша. — Согласен, — прошептал Влад и снова потянулся к нему. А за соседним стеллажом библиотекарь Евгений Плющенко сделал вид, что ничего не слышит. Он даже позволил себе лёгкую улыбку и прошептал: «Молодость…» — после чего бесшумно уехал на коньках в сторону кафедры, оставив влюблённых в покое. Он уже давно смирился.

***

Башня астрономии, после ужина

Петя Гумменик и Илья Малинин встречались здесь каждую пятницу. Илья поднимался первым — ему было сложнее скрываться от слизеринцев, особенно от старост, которых декан Тутберидзе натаскивала лично. Петя приходил следом — гриффиндорская смелость позволяла ему врать напропалую. Сегодня они стояли у перил, глядя на чёрное озеро. Звёзды отражались в воде, как осколки разбитой тарелки. — Ты сегодня грустный, — сказал Петя. — Экзамены, — коротко ответил Илья. — Тутберидзе сказала, что моё зельеварение недостаточно хорошо для СОВ. — Она всем говорит, что оно недостаточно хорошо. Даже Валиева говорила. — Мне не легче. Петя взял его за руку. Пальцы Ильи были холодными — он всегда забывал перчатки. — Знаешь, что помогает от грусти? — спросил Петя. — Книги? Тишина? Смерть врагов? — Нет. Я. И он поцеловал Илью так, будто пытался вылечить его одним прикосновением. Илья сначала замер — слизеринская выдержка не позволяла ему расслабляться даже на башне, — а потом ответил. Обнял, прижал к себе, уткнулся носом в Петин висок. — Ты дурак, — сказал Илья шёпотом. — Твой дурак, — согласился Петя. Снизу донёсся чей-то крик: «Слайтерин рулит!» — но здесь, наверху, никакие факультеты не имели значения.

***

Гриффиндорская гостиная, поздний вечер

Никита Сарновский сидел перед камином и мусолил в руках тот самый пергамент с зельеварением. Он уже трижды перечитал первые две строчки и всё равно не понимал, о чём там речь. Перед глазами стоял Коля Угожаев — его спокойное лицо, его голос, его слова на квиддичном поле этим утром. «Я бы сказал, что любовь — это когда человек забывает пергамент в четвёртый раз». Никита вздохнул и вдруг почувствовал, как кто-то опускается на диван рядом. Это был Коля. — Как ты… — начал Никита. — У меня есть доступ в вашу гостиную. Я когтевранец, мы умеем находить лазейки, — сказал Коля без тени улыбки. — Пароль я услышал от твоего же соседа, который его громко повторял перед портретом Екатерины Гордеевой. Идиот. — Кто идиот? Я? — Твой сосед. А ты — просто слепой, — Коля развернулся к нему. — Никита. Сколько можно? Четыре раза ты «забывал» у меня пергамент. Я каждый раз выходил тебя встречать. Ты проигрывал мне в шахматы нарочно, потому что не умеешь играть. — Умею! — возмутился Никита. — Ты поставил короля под шах два раза подряд. Это невозможно сделать, если ты не хочешь проиграть, — Коля приблизился. — Зачем? Никита молчал. Сердце колотилось где-то в горле. Вокруг гриффиндорцы спали или учились, камин трещал, и весь мир сузился до двух синих глаз за очками. — Потому что я боюсь, — наконец признался Никита. — Я гриффиндорец, я не должен бояться. Но я боюсь, что если скажу тебе прямо… ты улыбнёшься своей умной улыбкой и скажешь, что это нелогично. — А ты попробуй, — прошептал Коля. — Я тебя люблю, — выпалил Никита. — Давно. С третьего курса. С тех пор как ты подарил мне леденец от укачивания на метле, хотя я сказал, что меня никогда не укачивает. Я тогда соврал. Меня укачивало всегда. Коля медленно снял очки. Без них его глаза казались ещё больше, ещё серьёзнее. — Знаешь, — сказал он, — когтевранцы тоже умеют бояться. Я боялся этого разговора полтора года. — И что теперь? — А теперь — перестань говорить и поцелуй меня, наконец. Никита не заставил себя просить. Он потянулся к Коле, неуклюже, по-гриффиндорски — слишком быстро, слишком жадно, но Коля подхватил его, придержал за затылок и поцеловал мягко, словно объясняя: можно медленно, можно не спешить, я никуда не уйду. Когда они отстранились, у Никиты были мокрые щёки. — Я не плачу, — сказал он. — Знаю, — Коля вытер его слёзы подолом своей мантии. — У тебя просто ресницы промокли. Камин догорал. В гостиной было тихо, и только портрет Екатерины Гордеевой прикрыл глаза рукой и прошептал: «Наконец-то, детки, я уж думала, вы никогда не признаетесь».

***

Большой зал, завтрак следующего дня

За слизеринским столом Глеб Лутфулин не сводил глаз с пуффендуйского стола, за которым Матвей Ветлугин улыбался в тарелку с кашей. — Он тебя загипнотизировал? — спросил сидевший рядом Илья Малинин. — Ещё нет, — ответил Глеб. — Но я разрешу. За гриффиндорским столом Петя Гумменик кормил Илью тостом через весь стол с помощью акцио, чем вызывал гнев декана Соколовской: «Молодые люди, трансфигурация не для кормёжки!» — и умиление Жени Семененко. — Смотри, — сказал Женя Марку, кивая на Петю. — А ты меня никогда так не кормил. — Потому что ты сам всё сметаешь за секунду, — ответил Марк и украдкой поцеловал Женю в щёку. Влад Дикиджи положил голову на плечо Мише Шайдорову и пробормотал: — Спасибо, что не украл сегодня мою ручку. — Не за что, — Миша поцеловал его в макушку. — Украду завтра. А за когтевранским столом Коля Угожаев переписывал свой конспект по зельеварению, потому что Никита случайно пролил на него тыквенный сок. — Извини, — сказал Никита, сияя. — Я больше не буду забывать пергамент. — Врёшь, — усмехнулся Коля. — Вру, — согласился Никита и поцеловал его при всех. И никто не удивился. Даже декан Слизерина Этери Тутберидзе только закатила глаза — но без обычной злости, потому что у неё было хорошее настроение (вчера её факультет выиграл по квиддичу). Декан Когтеврана Алексей Ягудин в этот момент показывал первокурсникам сальто на метле прямо над столом, за что получил тыквой по голове от декана Пуффендуя Вероники Дайнеко, которая крикнула: — Алексей, вы не студент! Прекратите позорить факультет! — Это называется артистизм, Вероника! — крикнул Ягудин в ответ, но с метлы слез. Декан Гриффиндора Светлана Соколовская вздохнула, отпила тыквенный сок и сказала сидящему рядом Никите: — Саровский, если вы с Угожаевым опоздаете на трансфигурацию, я сниму тридцать очков. С обоих. — Мы не опоздаем, профессор Соколовская, — заверил Никита, но тут же поймал взгляд Коли и понял, что они определённо опоздают. А в дверях библиотеки появился Евгений Плющенко. Он строго посмотрел на всех влюблённых, покачал головой и прошептал: «В моё время мы просто катались, а не целовались на каждом углу». После чего уехал на коньках проверять тишину в читальном зале.