discrete volume of control

за четыре года до исхода — Это же величайшая вечеринка в твоей жизни, дружище, какого чёрта ты имеешь в виду, «не иду»? Министерство выложилось на полную — ну, или то, что от него осталось. Будет полное безумие! — Что-то не тянет, — бормочет Гарри, почти зарывшись в одеяло. За окнами гремят фейерверки, наверное, по всем Британским островам, а то и на континенте, взрываясь с такой силой, что дребезжат оконные стекла. — Почему это? — резко спрашивает Рон. Гарри не может разобрать, чего в голосе Рона больше — беспокойства или разочарования. Он не хочет смотреть, боясь увидеть второе. Да и ответить всё равно не смог бы — он и сам толком не знал почему. — Прости. Просто иди с Гермионой и остальными, повеселитесь как следует. Гарри не слышит, чтобы Рон двинулся с места, и рискует взглянуть. Тот хмурится ещё сильнее. Гарри буквально видит миг, когда друг решает упереться рогом, как упрямый бык. — Ты не можешь соскочить. Ты же главное действующее лицо — герой всего года! Давай, вставай, здоровяк. Этот мерзкий ублюдок сгинул навсегда благодаря тебе. Ты это заслужил. Гарри до боли зажмуривается, и перед глазами встаёт картина: Смертельное заклятие бьёт Волдеморта — Тома Риддла — прямо в грудь. Величайший злодей магического мира замертво падает на землю. Все вокруг твердят, что это Гарри его убил, что это Гарри всех спас. Что ж, Гарри думает, что «Гарри» даже не применил для этого нужное заклинание. Его прикончило собственное проклятие Волдеморта. Как и тогда, когда Гарри был бесполезным младенцем. Он хмыкает, думая об этом. Да и имели ли вообще смысл последние семнадцать лет его жизни? Дурацкая правда в том, что самый порочный и злой человек в мире убил самого себя — своё самое порочное и злое «я». А вся эта шумиха и помпезность вокруг «героизма» Гарри лишь скрывает ещё более дурацкий факт: ему просто повезло. Он каким-то образом вытянул счастливый жребий, выжил и оставил всех мертвых неудачников позади. Кажется чудовищной несправедливостью, что все скрывают правду. Словно он проворачивает какую-то аферу, а все вокруг — соучастники его лжи. Избранным вполне мог стать кто-то другой — кто-то куда добрее, честнее и храбрее. Невилл, например. По сравнению с ним Гарри — никто особенный. Вообще ничто. — Я пас, — бормочет он. — Не можешь, — настаивает Рон. — То есть, они скорее отменят всю эту затею, чем позволят тебе, чёрт побери, пропустить собственную вечеринку. И ведь правда отменят, если Гарри скоро не явится на репетицию. Сегодняшняя речь призвана «вернуть уверенность потрясённым массам!». Заранее написанная, разумеется, как и всегда. Гарри хорош для парадов, но не для сочинения речей. Все знают, что он, по сути, не окончил школу, и волшебники постарше обожают посмеиваться, не отправить ли их юных героев обратно на седьмой курс. Честно говоря, сущий ад. — Ага. Знаю. Ему хочется заорать в подушку, что он знает, он, блядь, всё понимает — миру нужен Гарри Поттер, но это лишь сильнее встревожит Рона. Он не кричит. Вытаскивает себя из постели и идёт искать хоть сколько-нибудь приличную мантию. По крайней мере, будет приятно всех увидеть, а та ужасная чушь, что они состряпали для его дурацкой речи, может даже показаться забавной, если посмотреть на неё сощурившись.

***

наши дни Эйвери и Нотт о своей небольшой стычке с Томом помалкивают. Похоже, им даже удалось убедить остальных слизеринцев-первокурсников обходить Тома стороной, что стало неожиданным, но весьма удобным бонусом. Абраксас Малфой всякий раз, когда Том оказывается поблизости, надменно фыркает, но в остальном делает вид, что вовсе его не замечает. Альфард Блэк же, напротив, будто впервые увидел Тома. Он наблюдает за ним с проницательным, оценивающим интересом, словно Том стал новым, любопытным экспонатом. Обретённая дистанция с другими первокурсниками стала облегчением. Ему больше не нужно из кожи вон лезть, чтобы уклоняться от них, — они всё делают за него сами. День за днём его магический контроль крепнет. Большинство заклинаний теперь даются с лёгкостью. Более сложные заклинания пока не так стабильны, как ему хотелось бы, но он нехотя признаёт, что его магическому ядру нужно больше времени. Он превзойдёт этих ничтожеств достаточно скоро. Нужно лишь терпение. С приходом весны, спустя несколько недель, его прогресс стал сладок на вкус, как распускающиеся на землях Хогвартса цветы. Ему потребовалась лишь малая толика времени, которое, должно быть, ушло у чистокровных первокурсников на достижение того же уровня мастерства. Поистине презренно. Даже среди волшебников так много слабаков. По его прикидкам, пройдёт не больше года или двух, прежде чем он затмит всех своих однокашников, и он упивается этим ощущением правоты. Магия принадлежит ему так, словно это предначертано — будто он родился под самой счастливой звездой. В минуту причудливого полёта мысли он даже подумывает, что, возможно, где-то существует пророчество о нём, которое только и ждёт своего часа. Если не считать «инцидента» с Режущим заклинанием, Том был во всех отношениях образцовым учеником. И всё же, чем лучше у него идут дела, тем сильнее он злится. Каждый день обиды впиваются в него, словно тысяча бумажных порезов. Профессора восхищаются его оценками, но всегда — вопреки его «неблагополучному прошлому». Кажется, его достижения сияют ярче всего лишь на фоне той грязи, из которой он выполз. Но больше всего его донимает вечно следящий, колючий взгляд Дамблдора. С тех пор как слизеринцы-первогодки стали его избегать, он оказался в странном коконе, словно бы в ином измерении. Жизнь просачивается сквозь плёнку нереальности — далёкая и тусклая. Зуд под кожей — жажда причинять боль — становится сильнее. Порой от неё чешутся даже зубы. Теперь, познав форму своей магии, он алчет познать и её пределы. Он фантазирует об убийстве однокурсников и профессоров тысячей способов — по одному за каждый порез, что они ему нанесли. Эти фантазии останутся фантазиями — разумеется, если он того пожелает. Он не зверь. Он способен себя контролировать. Куда больше соблазна в том, чтобы причинять людям боль и выходить сухим из воды. Он жаждет направить свою силу на разрушение и увидеть, на что способна должная концентрация. Мысли его неизбежно возвращаются к Гриму. Ему хочется снова выманить его, так почему бы не убить двух зайцев одним ударом? Если кролика Билли хватило, чтобы призвать тварь, то, возможно, сгодится и другое животное. Уход за магическими существами — не тот электив, что доступен первокурсникам, так что придётся искать иной способ раздобыть материал для эксперимента. Для этой попытки он хочет использовать нечто покрупнее кролика. Он стал куда могущественнее, и, быть может, Грима сильнее соблазнит, если подношение будет более весомым. Смерть сама по себе не так уж и сложна. На самом деле, думает Том, это очень просто. Всё умирает. Самое трудное — управляться с живыми. Что бы он ни сделал, следы не должны привести к нему. Прояви он хоть малейшую небрежность, и Дамблдор с превеликим удовольствием упрячет его в палату с мягкими стенами или, что ещё хуже, в Азкабан.

***

Несколько дней спустя, прохладным утром в выходной, Том прогуливался по берегу Чёрного озера. Это одно из немногих удовольствий, которые он себе позволяет между сменами в классе и библиотеке. Он скользит взглядом по безмятежной глади тёмного озера и представляет, как входит в его бездонные воды, погружаясь всё глубже, глубже, глубже в самую их суть. Он мог бы плотно окутать себя тенями; нависать над окнами своей гостиной. Бесчувственный и непостижимый. Краем глаза он заметил лесничего, играющего со стаей крапов. Том пристально наблюдал за ними: твари радостно тявкали, лаяли и гонялись друг за другом. Его расчётливый взгляд проследил за лесничим, когда тот погнал стаю обратно к своей хижине. После ужина, дождавшись, когда лесничий уйдёт, Том наложил на себя Дезиллюминационные чары и проскользнул внутрь, чтобы стащить одного чересчур резвого крапа. Он определённо был крупнее кролика, и, если один такой пропадёт, вряд ли кто-то поднимет шум. Выбранная жертва жалобно извивалась в руках, так что Том оглушил её, а затем заставил левитировать следом за собой. Он решительно направился в Запретный Лес, невзирая на поджидающие там опасности. Риск был необходим: Грим мог и не пробраться сквозь защитные чары Хогвартса. На небольшой поляне он установил несколько охранных заклятий, которые должны были предупредить его, если кто-то пересечёт их черту. Затем выжег в траве небольшой круг из сдерживающих рун. Прикоснувшись к краю палочкой, он напитывал руны магией, пока те не загудели, мягко и шепчуще. Он положил крапа внутрь и привёл в чувство. Тот тут же принялся носиться быстрыми, бессмысленными кругами. Его губы презрительно кривятся: животное напомнило ему младших сирот из приюта Вула. Шумные, грубые и слабые. И в полном неведении о собственной судьбе. Он приседает, и крап подбегает к краю рунного круга. Его глаза, огромные и умоляющие, просят не о пощаде, а о внимании. Том чувствует явное отвращение к своему выбору, но ничего не поделаешь. Нужда заставляет. Он подносит палочку к его морде и вкладывает в заклинание каждую унцию своей силы. — Бомбарда Максима. Воздух с оглушительным треском раскололся. Том моргнул, на мгновение ослеплённый яркой вспышкой. Внутри рунного круга повисла едва различимая дымка, но в остальном ночная тишина была нетронута. Насколько он мог судить, круг был пуст. Результат… разочаровывающе прозаичен. Безболезненная смерть, ни изящная, ни уродливая. Исчезло в одно мгновение. Он и не ждал фейерверков, но не увидеть ровным счётом ничего было немного досадно. Его неудовлетворённый разум ищет луч света в этой тьме. Отсутствие улик, полагает он, значительно упрощает уборку. И если бы он мог проделать то же самое с волшебником, то, вероятно, мог бы стать самым результативным серийным убийцей в истории Волшебного мира. Не то чтобы он стремился к чему-то столь приземлённому. Он станет чем-то куда более уникальным. Однажды, очень скоро, и весь мир будет тому свидетелем. Оставшись наедине с этими мыслями, он скрещивает руки на груди и ждёт Грима. Минуты идут, но ничто не шевелится. Он борется с желанием мерить шагами поляну. Спустя четверть часа, продрогнув до костей, он наконец признался себе: эксперимент провалился. Он чувствует внезапную вспышку смущения. Уж не оскорбился ли Грим его выбором жертвы? В конце концов, он, технически, испарил собаку. Глупое беспокойство, которому он не придаёт большого значения, но, чтобы быть абсолютно уверенным, неделю спустя он отправляется в другую часть леса и потрошит гнома. Он многое извлекает из этого опыта, но уборка превращается в сплошной хаос, особенно по сравнению с первым экспериментом. И, словно соль на рану, эта вторая жертва тоже не срабатывает. Он аккуратно раскладывает останки гнома по непрозрачным банкам и уменьшает их — незачем разбрасываться полезными ингредиентами для будущих зелий и ритуалов — и чувствует, как нарастает его досада. Их первая встреча была явно связана со смертью, но, похоже, убийство случайных существ — не решение. Следующей догадкой Тома было то, что ему не хватает правильного намерения. Оба его эксперимента были какими-то… академичными и, откровенно говоря, неприятными. Когда он убил кролика Билли, его мотивы были куда менее рациональными. Он просто хотел причинить Билли боль. Так что, жертва должна быть принесена из мести? Том надеялся, что нет. В Хогвартсе провернуть такое будет куда сложнее. На носу маячили годовые экзамены, так что Том прекратил эксперименты. Его однокурсники нескромно сплетничали о том, что будут практиковать летом, но Том был скован Надзором. Он не был посвящён в их тайну, но шансы были высоки, что дело в родовой магии их поместий. Для Тома — бесполезно. Он отбрасывает фрустрацию в сторону. Он всё ещё может практиковать магию без палочки.

***

После Хогвартса жизнь в приюте натирает ему до крови. Он ненавидел её каждой клеточкой своего существа. В первый же день по возвращении стало ясно: за время его долгого отсутствия эти паразиты осмелели. Мальчишка помладше, Джимми, попытался вскрыть его сундук. Том ставит его на место. Он приказывает Джимми выйти из окна второго этажа. Глаза мальчика стекленеют, покрываясь бездумным блеском. Беспалочковое принуждение легко укореняется в маггловском ребёнке. Откровенно говоря, это разочаровывает. Джимми выжил, отделавшись двумя сломанными ногами. — Слава небесам, дети такие крепкие! — слишком уж жизнерадостно прочирикала одна из воспитательниц, будто одним своим весельем могла развеять царивший в приюте холод. Том стал опаснее теперь, когда его магия из дубины превратилась в острый нож. Казалось, это чувствовали все. Неслучайно миссис Коул зачастила в часовню. Она утверждала, что ходит возносить за Тома дополнительные молитвы, но Том знал правду. Она пряталась от него там, где чувствовала себя в наибольшей безопасности — рядом с Богом. Иронично. Несмотря на её непоколебимую веру в библейское зло Тома, ничто, по сути, не мешает ему войти в священный дом Божий. В этом отношении он до смешного зауряден. Шайка Билли теперь обходит его стороной. Они называют его чудовищем. Самим Дьяволом. Теперь это звучит не так уж плохо. Он полагает, что ему, пожалуй, следует быть польщённым таким апгрейдом. Возможно, есть определённая выгода в том, чтобы заставить магглов поклоняться ему, а не их Богу. Он бы уж точно нашёл их преданности лучшее применение. Настроение за стенами приюта, как он обнаружил, было ничуть не лучше. Тревога окутала Лондон, словно густой туман. «Ежедневный Пророк» время от времени нерешительно писал о кровавых событиях маггловской войны на континенте. Колумнисты и самоуверенные волшебники напыщенно увиливали от ответа на вопрос, докатится ли конфликт до Британских островов. Лондон, похоже, считал, что докатится. Все помнили Великую войну начала века. Никто не жаждал повторения. В данный момент война кажется Тому скучной затеей. Он вздыхает над газетами. Мировые лидеры — такие дураки, качество, присущее как магглам, так и волшебному люду. А он лишь пассажир, которого несут их дурные идеи. Будь Том взрослым, война могла бы стать куда интереснее. Он мог бы принять в ней участие, нарастить влияние и встать у руля. Шахматная доска размером с Британию — вот это кажется забавным. Вместо этого он — всего лишь двенадцатилетний Том Риддл, сирота экстра-класса. Его палочка без дела пылится в сундуке, а сам он застрял в худшем месте на свете ещё на два долгих, долгих месяца. После года целеустремлённой учёбы отсутствие умственной стимуляции утомляет его до мозга костей. За пределами приюта для такого тощего мальчишки, как Том, по-прежнему нет места. Он не может даже просто поглазеть в лавках без того, чтобы его не обвинили в том, что у него «липкие пальцы». Обвинения беспочвенны, пока нет доказательств, разумеется. Когда Том практикует свою беспалочковую магию, заставляя всевозможные товары левитировать под одежду, он всегда следит, чтобы руки оставались на виду у лавочника. Том, может, и ворует, но не терпит обвинений, когда его не могут поймать с поличным. Однажды ранним утром, во время вылазки в книжный магазин, кассир остановил его на выходе. — Уж не знаю, как ты это делаешь, — проговорил он низким, злобным голосом, с костоломной силой вцепившись Тому в руку. — Но я нутром чую. Крысеныш-воришка. Том в ужасе: ещё немного, и запястье хрустнет. До конца лета ещё столько времени. Это было бы ужасно — особенно если лечиться придётся по-старинке, маггловскими методами. Кассир грубо его обыскивает. Он отдирает тонкий томик «Войны миров», прилипший под рубашкой Тома. Лицо мужчины озарилось победой. Том гневно сверкнул глазами. Контроль был идеальным. Этот человек ничего не видел! Какое право он имел его останавливать? — Отпусти меня, — приказывает он, дёргая рукой. — Ты, безмозглая личинка. Мужчина разинул рот и побагровел, как вишня. — Да как ты смеешь… Сердце Тома заколотилось в груди от удивления. Неужели для взрослого этого недостаточно? Он до боли зажмурился. — Я. Сказал. От. Пусти! Взгляд мужчины смягчился. Затем жёсткий удар тыльной стороной ладони бьёт Тома по лицу. Он едва не валит его на землю, не будь стальной хватки, державшей его. Слёзы рефлекторно выступают на глазах. Он чувствует вкус крови и считает себя счастливчиком, что сохранил все зубы. Книга порхает на пол. Мужчина наклоняется, чтобы её схватить. Том воспользовался моментом и ударил его коленом в лицо. Раздался громкий, окончательный хруст. — Агх! — влажно вскрикнул лавочник, хватаясь за расквашенный нос. Том бросился наутёк. Он бежит без остановки, гонимый жгучим унижением, до самых чугунных ворот приюта Вула. Грудь сдавливает от боли, лёгкие вопят в протесте. Он упирается руками в колени и жадно, судорожно хватает ртом воздух. Пот на рубашке начинает высыхать, и Том дрожит. Несмотря на летний день, ему так холодно. Его бескровные пальцы сжимаются и разжимаются на рваных штанах. Он так отчаянно хочет причинить боль этим грязным, никчёмным магглам, что едва сдерживается, чтобы не закричать. Это сводит с ума. Это возмутительно. Это воплощение всего, что не так с этим миром. Даже его голос — больше, чем заслуживают эти ничтожные черви. Он яростно дышит. Вторая попытка почти сработала. Даже против взрослого мужчины, почти сработала. Без палочки! Лишнее доказательство того, что Тому не место в этой грязи. — Я убью их всех, — прошипел Том, задыхаясь. Теплее от этого не становилось.

***

Когда лето наконец-то заканчивается, Том впервые за долгие месяцы чувствует себя живым. На платформе вокзала Кингс-Кросс — той самой, с дробью в номере, — его бледная палочка теплеет в руке. Он чарами заставляет свои вещи плыть следом, и к горлу подкатывает ком — радость и фрустрация в равной мере. Его никогда не должны были заставлять расставаться с ней. Хогвартс принимает его домой. В первую неделю по возвращении его почти можно было принять за славного. Профессор Слагхорн после первого урока зельеварения на втором курсе замечает, что в походке Тома появилась какая-то особая бодрость. Может, так и есть. Новый учебный год сулит много великих и захватывающих событий. Благодаря году, потраченному на опережающее обучение, занятия на втором курсе кажутся тривиальными. Он продолжает приносить Слизерину стабильный поток очков — достаточный, чтобы обеспечить факультету раннее лидерство. Большую часть времени он живёт в библиотеке, чтобы учиться с ещё большим опережением. Он предпочёл бы изучать Тёмные Искусства, но книги вне Запретной секции «хитроумно» опускают любые детали, которые позволили бы читателю воспроизвести более тёмные заклинания. Так что он ограничивается учебниками. К концу первого курса он уже проштудировал почти все учебники за третий. Если он сохранит тот же темп на втором курсе, то к лету выйдет на уровень материалов для СОВ пятого курса. Настоящая трудность — освоение прикладных дисциплин. Чары и Трансфигурацию он может практиковать самостоятельно, а вот с Травологией, Защитой или Зельями так не выйдет. В теплицы и лаборатории зельеварения он может пробраться, но единственный осмысленный способ практиковать Защиту — это найти партнёра для дуэли. В учебниках по Защите для старших курсов столько интересных заклинаний, и у него руки чешутся применить их против другого волшебника. Возможности манекенов на тренировочных площадках ограничены. Тому нужен партнёр для дуэлей, желательно кто-нибудь постарше, чтобы можно было использовать заклинания помощнее. Впрочем, это пустые мечты. Найти хоть какого-то партнёра — уже непростая задача. Его собственные однокашники скорее плюнут в него, а остальные факультеты ненавидят Слизерин. Он тихо фыркает и открывает очередной учебник по Чарам. Защите придётся подождать.

***

К весне год у Тома выдаётся отличным почти по всем статьям. Он учится столько, сколько хочет. Слагхорн лебезит перед ним и тем внушительным кушем очков, что он в одиночку зарабатывает для Слизерина. Даже Дамблдор больше не может придраться к его Трансфигурации. Он ещё не нашёл идеального способа обеспечить «убийство из мести» для Грима, но в любом случае лучше подождать до лета. Единственной настоящей занозой в боку остаются старшие слизеринцы. Дедовщина в Слизерине, без сомнения, — худшая среди всех четырёх факультетов. Младших студентов, как правило, третируют и мучают старшекурсники из враждующих семей, а в Слизерине вражда особенно ожесточённая. Статус крови Тома на первом курсе, как ни странно, в какой-то мере защищал его от внимания старших, ведь у него не было семьи, о которой стоило бы говорить. Но теперь, с его растущей репутацией, старшие слизеринцы обращают на него всё больше внимания, так что он избегает их при любой возможности. Ему удаётся это на протяжении почти всего года, пока удача наконец не отворачивается от него. Он возвращается в подземелья после затянувшейся ночи в библиотеке. Уже после отбоя, и, хотя он знает, что дежурные старосты уже проверили этот участок, он не хочет мешкать. Он выбирает самый короткий путь, используя все известные уловки. Лестницы Хогвартса обожают выкидывать фокусы. Сегодня Том мастерски уворачивается от одной, что грозила падением с высоты в два этажа. На последнем отрезке пути он срезает, выходя ненадолго на улицу. Он торопливо идёт вдоль стены крытой галереи, с одной стороны обсаженной высокими живыми изгородями. Если достаточно низко пригнуть голову, можно увидеть почти полную луну, без единого серпика, тяжело нависшую в небе. Воздух снаружи немного душный, и лёгкий смрад щекочет ему нос. Запах знакомый. Он уже почти понимает, что это, когда заворачивает за угол и видит Алину Уэйкфилд с полудюжиной её приспешников, сгрудившихся у замковой стены. Они передают по кругу маггловскую сигару. Губы Уэйкфилд скривились в жестокой усмешке, когда она заметила Тома. — Ну-ну, смотрите, кого кошка принесла. Это же Том Риддл. Крошка Томми. Твои родители даже не удосужились назвать тебя Томасом? Какая прелесть. — Голос её звучал мелодично. — Любопытно. Я слышала от змеёнышей помладше, что ты, возможно, нечто особенное. Если бы Слизерин был ульем, Уэйкфилд была бы в нём правящей королевой. Классическая красавица, с брачным контрактом на руках с младшим Аврором Шарпом, она буквально сочилась презрением ко всем, кого считала ниже себя. — Так вот, я дама умная, — говорит она непринуждённо. — Я узнаю грязного грязнокровку, как только увижу. Так что мне бы очень хотелось знать, с какого перепугу ты решил, что ты особенный. Том хотел прикинуться дурачком, но, к его несчастью, Уэйкфилд, несмотря на свою пустоголовую внешность, была талантливой дуэлянткой. Королевой Слизерина не становятся без ядовитого жала в запасе. Более того, Уэйкфилд заняла второе место на последнем дуэльном турнире Хогвартса, и от заветного золота её финальное проклятие отделяла лишь волосяная толщина. Заклинание её противника не промахнулось. То ли она злилась из-за проигрыша, то ли (будем великодушны) ей просто нравилось драться на дуэлях, но она весь год задирала младших слизеринцев. Вряд ли она позволит ему уйти без урока. Это будет его первый настоящий бой. Два года начального курса Защиты от Тёмных Искусств дали ему теорию, но практики не было никогда. Из наступательных заклинаний Отбрасывающий Сглаз, пожалуй, самое сложное в его арсенале. Бесполезность знаний язвит его, но у него нет роскоши в этом погрязнуть. По крайней мере, он может сотворить Протего. Это чары шестого курса, но он сразу осознал ценность их изучения. Состоятельные семьи всегда обучают своих отпрысков задолго до того, как это появляется в программе Хогвартса — бесценное умение против потенциальных похитителей. И всё же пропасть между ними огромна. Он, может, и знал Щитовые чары, но никогда ничего ими не блокировал. Уэйкфилд же, вероятно, отразила тысячи заклинаний. Тем не менее он приготовил палочку. — Я не просто думаю, что я особенный, — выплюнул он, сверкнув ненавидящим взглядом. — Я это знаю. Лицо Уэйкфилд исказилось в уродливой гримасе. Том отчаянно увернулся от её первого заклинания. Жалящее проклятие просвистело мимо плеча. Она выпустила ещё одно, и Том выставил свой первый щит. Он разлетелся вдребезги. Проклятие впилось ему в руку с палочкой, и он стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть. Она продолжала безжалостно швырять в него все то же заклятие. Те, что достигали цели, мгновенно вздувались на коже болезненными красными волдырями. Казалось, его хлещет невидимый кнут. Осознание собственной неопытности впечатывалось в него с мучительной ясностью. Том защищается как может, уворачивается от сглазов, которые не может отразить, и пытается сформулировать контрпроклятие или чары, которые позволят ему перехватить инициативу. Он не может использовать ничего слишком взрывного. Бомбарда или Редукто могут задеть одного из её приспешников, а его самого — привести к исключению. А Обезоруживающие чары он не может сотворить достаточно быстро. Она с лёгкостью блокировала его попытки. Шансы Тома невелики. По правде говоря, их нет вообще. Ещё одно Жалящее проклятие хлестнуло его по лбу, и рефлекторные слёзы застлали глаза. Во рту стоял вкус крови от усилий не закричать. Внезапно до него дошло, что старшая слизеринка даже не использует против него настоящих боевых заклинаний. Его наказывают, как непослушного ребёнка. Он вспомнил ивовые розги воспитательниц, и во рту стало кисло. От яростного унижения у него вспыхнуло лицо. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким ребёнком, как в этот миг. Даже сильнее, чем когда тяжёлая рука лавочника едва не сбила его с ног. Сильнее, чем после каждой из этих невыносимых, снисходительных улыбочек Дамблдора. Несмотря на все отчаянные попытки догнать, стать великим, он всё ещё был слаб. Следующее проклятие хлестнуло по ногам. Он собрал силы на ещё один щит и впился взглядом в Уэйкфилд. Он боролся с желанием кричать и плакать. Он не ребёнок. Он не доставит ей такого удовольствия. Уэйкфилд выглядела заскучавшей и, вместо того чтобы снова атаковать, перенесла вес на заднюю ногу и с лёгким вращением крутанула палочку. — У меня есть идея повеселее, — беззаботно бросила она. — Тут есть одно новое проклятие, которое я давно хотела попробовать. — Её приспешники беспокойно зашевелились. Она продолжила: — Круциатус, конечно, отпадает, но Руквуд тут работает над своей версией. Невероятно милый парень, этот Руквуд. Вы все помните, как он поделился со мной своим заклинанием прошлым летом. Думаю, сейчас отличная возможность его протестировать. Это вызвало куда большее волнение среди её свиты. Одна из девушек запротестовала. — Алина, ты же не серьёзно. Он же ещё ребёнок. Том стиснул зубы и не позволил страху завладеть разумом. Использовать проклятие, созданное для пыток, на ребёнке было бы запредельной жестокостью. Все знали, что у детей естественное сопротивление проклятиям ниже, поэтому любые эффекты усиливаются. Именно из-за этого принципа усиления драконья оспа была особенно опасна как для детей, так и для стариков. Может, притвориться, что он упал в обморок? Уэйкфилд нахмурилась, услышав ответ своих приспешников. — Ты будешь защищать эту тварь? Он грязнокровка. Ниже грязи. Ты знала, что некоторые его однокурсники его боятся? Как думаешь, чем он это заслужил? Она свирепо уставилась на Тома. В её глазах, чёрных как смола, он видел отвращение. Он прочёл название проклятия в её мыслях. Проклятие Сдирания Нервов. Она собиралась применить его на Томе, даже если он потеряет сознание. Проклятие будет возвращать его в чувство ударами тока так долго, как ей захочется. При этой мысли его тело испуганно дёрнулось. — Нет, — безжизненно произнесла Уэйкфилд. — Не могу представить себе существо, которое заслуживало бы этого больше. Холодный пот прошиб Тома. Её палочка лениво нацелилась на него. Где-то на периферии сознания он осознал, что ему страшно. А затем — только боль. Каждый нерв в его теле кричит. Он тонет. Огонь вытесняет воздух из лёгких. Его кожа, мышцы и кости стираются в пыль. Возбуждённый крап носится кругами, а затем распадается на бесчисленные частицы. Десять тысяч игл высверливают его, клетка за клеткой. Он бьётся в конвульсиях на земле, и из его горла вырываются беспомощные, агонизирующие крики. Если бы он мог связать воедино хоть одну мысль, он бы умолял, чтобы это прекратилось. Если это была облегчённая версия Круцио, то каково же было само Круцио? Вокруг него дугами метался красный свет закляний, словно клубок разъярённых змей. Каждый луч трещал, как молния, и увернуться было невозможно. Уэйкфилд, поражённая, прервала проклятие. Её приспешники с криками бросились врассыпную, но было бесполезно. Когда красный свет касался их, они падали на землю, как бревна. Уэйкфилд спасла лишь палочка, уже бывшая у неё в руке. Она сотворила быстрое Протего за миг до того, как дикая магия Тома достигла её. Сквозь пелену слёз он узнаёт этот свет. Ярко-красный, как у Оглушающего заклятия. Его перегруженная магия извергает шипящие щупальца Оглушающего заклятия в отчаянной, инстинктивной защите. Том судорожно хватал ртом воздух, пока его магия угасала. Внезапно галерею окутывает гнетущий жар. Воздух наполняется знакомым ощущением. Внутри шевелится беспокойство, и пульс учащается. Словно приступ тревоги, когда вспоминаешь о незажженной газовой горелке. Словно тревожная тишина кладбища, полного слишком юных и беспокойных душ. Словно сама смерть зашла поздороваться. Том с трудом может в это поверить. Эта сила могла исходить только от Грима. Он пришёл за ним. Ему хотелось рассмеяться, но он едва мог пошевелиться. Он ведь даже никого не убил. Если уж на то пошло, убивали сейчас его самого. Он попытался повернуть голову, чтобы увидеть Грима, но тело не слушалось, а кончики нервов остро тлели. Он попытался сосредоточиться, черпая силы из того островка ледяного спокойствия, в который погружался каждую ночь перед сном. Низкий, угрожающий рокот заставил воздух вибрировать. Это была явная угроза, но Уэйкфилд не сразу съёжилась. Вместо этого она приготовилась к бою с Гримом. Тому ненавистна была мысль отдать Уэйкфилд должное, но её первая реакция была на удивление достойной. По сравнению с его маггловскими обидчиками из приюта, семикурсников Слизерина, по крайней мере, было сложнее напугать. Он наконец заставил себя повернуть голову и увидел свою палочку, слабо зажатую в правой руке. Она с таким же успехом могла быть бесполезной веткой, потому что он не мог даже пошевелить пальцем, чтобы сжать её. Жар усилился, когда Грим приблизился. — Экспекто Патронум! — срывающимся голосом выкрикнула Уэйкфилд. Яркий серебряный медведь вырвался из её палочки и бросился на Грима в конце галереи. Он прошёл сквозь существо, не останавливаясь, и скрылся в живой изгороди, пока совсем не исчез из виду. Уэйкфилд испуганно отступила на шаг. Использовать Патронуса против Грима было разумной догадкой. Как и от дементоров, от него в воздух просачивалась неправильность. Было до боли очевидно, что Грим — Тёмное существо, и само его существование искажало порядок вещей. Пламя в настенных бра дико затрепетало. Каждый огонёк доблестно сражался с наступающей тьмой, прежде чем окончательно погаснуть, и с каждым мгновением коридор становился всё мрачнее. Смертоносный зверь двинулся вперёд со злобным оскалом на морде. Тому он кажется прекрасным. Не той красотой, какой обладают золотые локоны Медеи Гринграсс и её изящно подкрашенные губы. Не чем-то столь пресным. Грим прекрасен, как кровь Нотта, хлещущая из его горла. Как кролик Билли, тихо уходящий в добрую ночь под мягким светом луны. Его собственная магия тянется к Гриму, как подсолнух к солнцу. Головокружительная радость пузырится в груди. Все его нервы всё ещё обнажены, и никогда он не чувствовал себя таким невероятно и абсолютно живым. Атмосфера накаляется, по мере того как Грим подбирается к ним обоим. Он — словно тёмная рана в теле мира. И горит силой мёртвой звезды. Сокрушительная мощь Грима сосредоточилась на Уэйкфилд. Беспокойство в воздухе резко возросло, и Уэйкфилд отшатнулась ещё на шаг. — Нет, — вскрикнула она. Она схватилась за голову, до боли сжав волосы в кулаках. — Нет. Нет! Прошу, прекрати! Её глаза дико метались, ничего не видя, и она издала громкий, неразборчивый вопль. Это звучало ужаснее, чем простой страх. Это было похоже на плач полного отчаяния. Тяжесть силы Грима давила и на него, и он услышал это. Крики матери, получившей письмо без марки: «…жене рядового Фуллера с извещением о его гибели в бою при исполнении…» Вой отца, вытаскивающего безжизненное тело своего ребёнка из-под дымящихся развалин. Словно смерть стучалась в дверь. Сердце его бешено колотилось. Судя по тому, как быстро сломалась Уэйкфилд, он, вероятно, ощущал лишь малую толику того, что чувствовала старшая слизеринка. — Прошу, хватит! — хрипло всхлипывает она, содрогаясь от муки. Палочка выскальзывает из её руки и с дребезжанием падает на землю. Внезапно давление спадает. Грим высвобождает их обоих из-под своей власти. Старшая слизеринка бросилась бежать, и её истеричные крики эхом отдавались вдали. Её полдюжины прихвостней так и остались лежать разбросанными по галерее, без сознания. — При… — слабо прохрипел Том, глядя на зверя, нависшего над ним. Он не смог выговорить слово целиком — должно быть, сорвал горло во время Проклятия Сдирания Нервов. Забавно, что при их второй встрече Том снова валялся на земле, избитый до бесчувствия. Зверь осторожно подхватил палочку Тома пастью, а затем приблизился к его лицу своей большой мохнатой мордой, разглядывая. Его нос был размером со сливу. Том вздохнул, чувствуя странное умиротворение. — Снова здесь. Ради меня. На его лице появилась слабая улыбка. Почему-то ему показалось очень важным дать понять, что он знает, кто это; что даже зная его природу, он не боится ни его самого, ни того, на что он способен. — Я знаю тебя. Ты — Грим, — прохрипел он. Теперь он может пошевелить пальцами, но встать, а тем более идти, не в силах. Грим двигается, чтобы боднуть его своей огромной головой, но Том прерывает его. — Я не могу толком двигать конечностями. — Говорить больно, слова едва слышны, но он слишком долго ждал новой встречи с Гримом, чтобы позволить этому остановить его. Он настаивает: — Можешь забыть о том, чтобы тыкать в меня своей гигантской башкой. Если хочешь помочь, просто побудь со мной, пока я не приду в себя. Том затаил дыхание в ожидании. Существо казалось достаточно разумным, чтобы понять его. Помолчав, огромное создание медленно свернулось вокруг него. Они превратились в груду тёмного меха, где Том уютно устроился у мягкого живота Грима. Плотное прикосновение его тепла и магии делало Тома невыносимо счастливым. Это было правильно. Словно возвращение в Хогвартс после унылой, мучительной пустоты приюта Вула. Словно первое посещение Косой Аллеи — миг абсолютного, неоспоримого волшебства. Тепло волнами омывает его, смывая боль. Глаза Грима ярко светятся в темноте, их взгляд пристально устремлён на Тома, но Том ничего не чувствует. Ни единой эмоции или мысли в этих глазах — и это странно расстраивает. Он же определённо прочёл что-то в его мыслях, когда они встретились в приюте. Неужели тот как-то его блокирует? Полностью обессиленный, он смежил веки и потерял счёт времени. Оценив состояние своего магического ядра, он понял, что истощён даже сильнее, чем думал. Мощный всплеск стихийной магии, должно быть, колоссально его опустошил. Неудивительно, что он ничего не почувствовал, встретившись взглядом с Гримом. Легилименция не работает, если на неё не осталось сил. Уютное тепло смежало веки, но внезапная тревога заставила его вздрогнуть. Он не мог позволить себе здесь заснуть. Хотя поздний час и исключал появление новых свидетелей, приспешники Уэйкфилд в конце концов очнутся. И когда это произойдёт, Том предпочёл бы быть уже далеко. Он забрал свою палочку из пасти Грима и наложил на них обоих до смешного слабые Дезиллюминационные чары. Они были настолько слабы, что скорее напоминали лишь совет смотреть в другую сторону. И всё же, лучше, чем ничего. — Можешь отнести меня в комнаты слизеринцев-второкурсников? — спросил он. В его голосе снова появилась сила. Грим фыркает, словно в знак согласия, и двигается. Он высвобождается из-под Тома и, ухватив его за мантию, втаскивает на свою широкую спину. Любой миг без его прикосновения невыносимо мучителен. В итоге Том лежит на животе, перекинувшись через спину зверя, как седло явно человеческой формы. Мех лезет в лицо, но он слишком устал, чтобы об этом заботиться. Пока он не попадает в рот, можно потерпеть. Ещё одна посторонняя мысль кольнула его. Грим должен оставаться в тайне, а это значит, с Уэйкфилд придётся разобраться. Последнее, чего ему не хватало под конец второго курса, — это чтобы рыдающий директор Диппет натравил на него Дамблдора с официального разрешения. Одной ищейки в его жизни было более чем достаточно. Грим поднимается и без колебаний направляется к подземельям, так что, по крайней мере, похищением это не кажется. Он лениво гадает, откуда тот знает дорогу. Пока они идут, магия Тома возвращается по капле. Грим почти наверняка снова исчезнет, как только доставит его на место. Грим может появляться и исчезать по своему желанию, и Том не может помешать ему уйти. Он откашливается. — Ты уже второй раз помогаешь мне из ниоткуда, — говорит он. — Думаю, ты должен мне ответы. — Существо пренебрежительно фыркает, но Том настаивает. — Я тебя знаю? Ничего. Он нахмурился и раз дёрнул Грима за шерсть. — Ты Анимаг? Ты был когда-то человеком? Грим даже не дёрнулся. Его пульс участился. — Ты здесь из-за меня? Зверь наконец взглянул на Тома, все ещё свисавшего с его бока. Когда их взгляды встретились, Том почувствовал отчётливый импульс веселья. Чтобы его легилименция сработала, внутри Грима должен был быть хоть сколько-нибудь человекоподобный разум. Он определённо его понимал и просто игнорировал. — Мог бы хотя бы кивнуть или покачать головой, — резко говорит он, вспылив. Он смещается, чтобы лежать вдоль спины, а не поперёк, как седло. Собственный неконтролируемо-надутый тон злит его ещё больше. Существо невозмутимо продолжало идти. В груди Тома закипало раздражение. Он смеет его игнорировать? Когда он — источник половины сегодняшних неприятностей? В конце концов, теперь Тому придётся прикрывать и Грима. Нужно будет найти Уэйкфилд утром и угрозами заставить её молчать. И всё потому, что Грим явился его «спасать». Совершенно без спроса. У Тома всё было под контролем. Не то чтобы одно жалкое проклятие могло его прикончить. Этот поток мыслей был одновременно и возмущённым, и до смешного нелепым. Он не озвучил ничего из этого, чтобы не дай бог не развлечь назойливого вредителя. Они подходят ко входу в общую гостиную. Том демонстративно не произносит пароль. — Ты не можешь меня игнорировать. Грим, разумеется, продолжает делать именно это. Том кипит от негодования. Ладно. Будем по-плохому. Он собирает в голосе всю возможную угрозу. — Я доложу о тебе директору Диппету, и тогда на тебя в течение месяца откроют охоту. Это наконец приносит результат. Грим резко встряхивается, и Том с визгом бесцеремонно летит на пол. Потеря контакта — словно ведро ледяной воды, вылитое на лицо. Он поднимается на ноги, разглаживая помятую мантию, и вперился взглядом в переросшую псину. Ментальная связь снова кольнула. Сосредоточившись, Том ощутил ртутное движение чужого разума — словно маленький лесной ручей, журчащий потоком мыслей. Он скользнул по поверхности его эмоций. Грим был зол. Неприкрытая сила этой эмоции ударила Тома в грудь. Он едва не отступил на шаг. Грим был в дикой ярости, как и в самую первую их встречу в приюте. И это был «он». Открытие было ошеломляющим. Хоть Том и не мог ухватить ни единой мысли, за этими ярко-зелеными глазами ощущалась яростно сильная личность: мужское присутствие, казавшееся неоспоримо человеческим. — Кто ты? — спросил Том, бесхитростно и с искренним любопытством. Сокрушительная волна печали обрушилась на него. «Никто. Ничто». Слова прозвучали в сознании Тома ясно и чётко. У него отвисла челюсть. Грим умеет говорить! А затем зверь исчез. В мгновение ока холодный воздух ворвался в образовавшуюся пустоту. Наконец, испепеляющая ярость Тома прорывается наружу. Он сжимает палочку так сильно, что костяшки пальцев белеют. Бессмысленное разрушение школьного имущества ничего не даст, но ему больше всего на свете хочется разнести этот коридор в щепки. Его всё ещё слабая магия беспокойно вихрится вокруг. Неужели Грим думает, что может вот так вламываться в его жизнь, а потом исчезать по щелчку пальцев? Словно пушистый спасатель, вытаскивающий глупого ребёнка, который забрёл на глубину. Адский зверь является лишь для того, чтобы вытаскивать Тома из его передряг, словно жалкий мокрый свёрток? И, конечно же, он исчезает, подкинув напоследок ещё одну загадку. Никто и ничто. Что это вообще значит? Том заскрипел зубами. Знакомый зуд насилия жёг под кожей. Он прошептал слизеринский пароль и прошёл через пустую общую гостиную к спальне второкурсников. Лунный свет просачивался сквозь толщу Чёрного озера над головой, качаясь зелёными волнами на стенах и полу. Обычно это его успокаивало, но сегодня его разум неистово гудел. Он требовал мести. Как они посмели унизить его и обращаться с ним, как с простым ребёнком? Том стиснул зубы и подавил этот голос. Контроль — его величайшее оружие. Если жизнь требует терпения, он будет терпелив. Когда придёт время, он заберёт то, что ему должны. Всему своё время.

***

Уэйкфилд со своими приспешниками на завтрак всегда занимают скамьи у входа в Большой зал. Словно стая гиен у общего водопоя, они превратили в спорт язвительные насмешки над входящими в зал студентами. Том предпочёл бы разобраться с ней наедине, но это его лучший шанс пресечь на корню любые слухи о вчерашнем происшествии. Гордость, скорее всего, до сих пор заставляет её молчать, но это не продлится вечно. Он подходит и прокашливается. Уэйкфилд разворачивается на скамье, чтобы взглянуть на него, и её тёмные волосы взлетают. — Риддл, — ровно поприветствовала она с настороженным выражением на лице. — Удивлена, что после вчерашнего ты ещё в одном куске. Том одарил её своей самой слащавой улыбкой. — И впрямь. Я вполне посвежел. Хотел поблагодарить тебя за то, что проводила меня до подземелий. Глупо, конечно, я до сих пор умудряюсь плутать. Лестницы Хогвартса — поистине самая досадная вещь на свете. — Её лицо морщится, но, прежде чем она успевает ответить, Том продолжает: — Ты должна понять. Мои родители мне немногое оставили. Только здоровье, светлую голову на плечах и… — он наклоняется ближе, — очень могущественного друга. Она сверлит его взглядом, поджав губы. Её мысли звучат громко. «Меня не на капустной грядке нашли. Эта тварь была проклятием. Темнее не бывает». — К чему ты клонишь? — выплюнула она. — Нам обоим будет лучше, если ты сохранишь в тайне то, что произошло между нами. Я не планирую снова звать на помощь, но если меня вынудят… Он пока не мог призвать Грима, но угроза пришлась как нельзя кстати — и он прочёл в её мыслях миг поражения. «Мне не справиться с этой тварью. Её вообще не должно существовать». Уэйкфилд издаёт разочарованный вздох, закатывая глаза. — Ладно, я поняла! Мерлин, это не составило труда, ясно? А теперь свали. Куда более искренняя улыбка тронула губы Тома, и он с коротким кивком повиновался. Кокон её друзей снова сомкнулся, и раздался быстрый, сбивчивый шёпот. Как могла Алина Уэйкфилд так легко отпустить «маленького грязнокровку»? Она рявкнула на своих приспешников, чтобы оставили её в покое. Словно пчела, упавшая в горшок с собственным мёдом: барахтается, но тонет — медленно, пока не захлебнётся окончательно. И в самом деле, как?

***

В течение всего дня он снова и снова прокручивает в голове вчерашнюю встречу. Ощущение, будто он стоит снаружи некого грандиозного строения. Дверей нет, но если присмотреться достаточно внимательно, можно найти трещину — слабое место, которое позволит ему проскользнуть внутрь. Том упустил свой шанс получить ответы от Грима. Он был не готов, но не совершит ту же ошибку дважды. В следующий раз он загонит его в угол. Не даст ему спрятаться. Подчинит себе. Разум Тома жадно вгрызается в проблему. При следующей встрече Том больше не даст ему уйти.