discrete volume of control

за три года до исхода Дни набегают и отступают, словно морской прилив. Всю свою жизнь Гарри провёл в открытом море. Без лодки — просто мальчик за бортом. Раньше, из бурлящего крошева солёных волн, он ловил отчаянные проблески спокойного берега. Но все его мысли были поглощены мучительной борьбой за выживание — лишь бы не утонуть, — а не тем, что будет после. Ему и впрямь казалось, что до суши не добраться никогда, так какой в этом смысл? Война была отбойным течением, незримым и искусным потоком, что оживил некто Том Риддл со своей весёлой ватагой злодеев, дабы заставить Гарри яростно сражаться с прибоем с самого рождения и до самой смерти. И Гарри собирался там умереть. Он был готов. Он вылепил из себя праведную душу, готовую сгинуть в бесчувственной, непостижимой пучине, — лишь бы его запомнили добрым и храбрым. Теперь он сидит на побережье собственной жизни, умиротворённый, и ждёт иного конца. Время от времени ещё случаются водовороты и завихрения — приходится усмирять Пожирателей-одиночек, — и выжидающие взгляды неотступно следят за Гарри, надеясь, что он снова нырнёт в пучину. Но Джинни ясно даёт понять: она готова двигаться дальше — вглубь суши, к возвышенностям. Она говорит о покупке милого коттеджа, о вечерах с друзьями в пабе и о будущем, в котором он возвращается домой с работы. Она набрасывает эскиз того Гарри, который может оставить службу в кабинете, словно пальто, слишком тёплое для их общего домашнего очага. Она вручает ему чертёж его лучшей версии: Гарри, которому не снятся войны. Он может построить новую жизнь. Быть счастливым, быть в безопасности и, главное, быть любимым. Из этих трёх составляющих любовь ему понятнее всего. В конце концов, любовь — единственное, чему у него был пример. Единственный урок, преподанный родителями. Любовь — это самоотдача. Поместив эту версию себя — Гарри, Мальчика-Который-Выжил-и-Умер-Как-Все-Остальные, — в маленькую стеклянную бутылку, он бросает её в море. Пускается в дрейф, отпускает прошлое и надеется однажды обрести будущее, в котором не будет места тому, кем был раньше.

***

наши дни Один раз — случайность, два — закономерность. Грим — его защитник. Он является лишь в моменты крайнего упадка сил, словно Том — какая-то девица в беде из маггловской сказки. От одной мысли об этом его бросает в жар от смущения. Как неподобающе. Том мог бы и сам подстроить опасную ситуацию, но от одной мысли об этом его мутит. Это не только ниже его достоинства, но и, скорее всего, излишне. Том готов признать — пусть это и уязвляет его гордость, — что путь к величию усеян неприятностями. Однажды его уже ничто не остановит. И всё, что для этого потребуется, он исполнит безропотно. Он с головой уходит в изучение магических уз, зачитывается фолиантами и трактатами, пока уравнения и теории не начинают кружиться у него перед глазами, даже когда он закрывает их, чтобы уснуть. Раз Грим является лишь в исключительно неприятных обстоятельствах, то Том согласен только на гарантии. Ему нужен ошейник и поводок: несокрушимые. Незыблемые. Совершенные узы. При столь жёстких требованиях Том нутром чует: создать их придётся самому. Спустя несколько дней усердных изысканий он приходит к выводу, что самый верный путь лежит через искусное применение Древних Рун. Этот предмет изучают только на третьем курсе, поэтому Том обращается к молодой преподавательнице, Профессору Батшеде Бабблинг, с лучшим своим изображением искреннего любопытства и юношеской скороспелости. Учитывая его зарождающуюся репутацию юного дарования Хогвартса, он с удовлетворением отмечает, что она, похоже, тут же проявила интерес к его словам. Он объясняет, что ищет совета и поддержки для личного проекта: устройства, способного гуманно усмирять Фестралов. Набеги диких Фестралов на шотландские фермы нередко оставляли за собой след из расчленённых овец и приводили в ужас местных магглов. Огромный пёс, на которого Том намеревался надеть ошейник, настолько мифичен и могуществен, что большинство волшебников даже не до конца уверены в его существовании, — и Том хотел бы, чтобы так и оставалось. Фестралы — отличное прикрытие. Для их усмирения магизоологи традиционно использовали грубые связывающие проклятия, причинявшие созданиям боль, так что это был особенно удобный повод, чтобы надавить на жалость Бабблинг. — Боже, какая чудесная, полная сострадания идея, — произносит она. Но затем она отклоняет его просьбу об индивидуальных занятиях. Тому стоит огромных усилий, чтобы сохранить на лице вежливую мину. Бабблинг успокаивает его — от доброты своего, очевидно, кровоточащего сердца. — И глазом моргнуть не успеешь, как окажешься у меня на занятиях! В сознании внезапно и ярко вспыхивает видение: он вонзает ей палочку прямо в глаз. Картина рождает жгучее, непреодолимое желание воплотить её в жизнь. Ему приходится дважды моргнуть, чтобы прогнать наваждение. Если Бабблинг настаивает на эмоциональном спектакле, то, по крайней мере, Том к нему подготовился. Он поджимает губы. — Профессор. Я понимаю вашу нерешительность. Правда, понимаю, — тихо говорит он, беспокойно ёрзая. — Но для меня это так много значит. Я вырос в лондонском приюте, и у меня не было никого, кого я мог бы назвать другом. Остальные меня сторонились — из-за моей магии, понимаете ли, — так что моим единственным спутником был маленький белый кролик. О, я любил её как никого на свете. — Он жалобно шмыгает носом. — Другие сироты завидовали. Они пытались отнять её, и о-она в панике… — его голос срывается на всхлипе, он утирает нос и продолжает: — Она была моим единственным другом… Мне так тяжело об этом вспоминать. Бабблинг воркует сочувственно: — Ах ты, бедняжка. — Так вот, одна мысль о Фестрале, который страдает так бессмысленно, даже не зная, за что ему причиняют боль… — Он прикусывает губу и смотрит на Бабблинг исподлобья, из-под спавшей на лоб пряди. За спиной он впивается ногтями в мякоть левой ладони, пока боль не становится нестерпимой. Бабблинг с лёгким ужасом наблюдает, как на его глазах и впрямь наворачиваются слёзы. Он выдавливает из себя две крупные слезы, яростно моргая, и наносит решающий удар. — Пожалуйста, помогите мне, Профессор. Мне больше не к кому обратиться. Бабблинг протягивает ему платок и вскакивает с места, чтобы заварить ромашковый чай — для его нервов. В конце концов она соглашается встречаться с ним на час десятого числа каждого месяца. Она также будет сопровождать его и станет его глазами во время посещений местного реабилитационного центра для Фестралов.

***

Создание ошейника для контроля над Фестралами — задача непростая, и сразу по двум причинам. Во-первых, их видят лишь те, кто был свидетелем смерти человека. Стыдно признаться, но Том этому условию не соответствует. По крайней мере, пока. К счастью, Бабблинг их видит и поможет подтвердить результаты его опытов, но всё же немного глупо работать с существом, которое для тебя невидимо. Во-вторых, будучи неразрывно связаны со смертью — понятием зыбким в лучшие времена, — Фестралы обладают очень высокой врожденной сопротивляемостью к большинству видов магии. Придумать нечто, способное их усмирить, станет настоящим испытанием. Он создаёт две конструкции: одну, настроенную под Фестралов, он показывает Бабблинг, а вторую, куда более сложную, посвящённую исключительно Гриму, хранит в своих личных записях. Вторую конструкцию он незаметно прячет в замаскированном фолианте и работает над ней с осторожностью — лишь когда уверен, что поблизости никого нет. Эта тайная конструкция в полной мере учитывает грозную мощь Грима, и каждый её аспект вдвое превосходит по силе то, что потребовалось бы для усмирения Фестрала. Бабблинг порой догадывается, что вопросы Тома сложнее, чем того требует конструкция, над которой он якобы работает, но ему удаётся всё списать на простое любопытство. С каждой их встречей Бабблинг лишь восторженнее отзывается о талантах Тома. Она угощает его сладостями и чаем и, вероятно, считает себя кем-то вроде приёмной матери. Её манера постоянно лезть с объятиями особенно невыносима. Тем не менее, Тому в целом нравится её внимание и похвала; особенно похвала. Началось всё, как это обычно бывает со взрослыми, с того, что Бабблинг постоянно сопровождала оценку его работы удивлением по поводу его возраста. Однако после нескольких занятий, когда они углубились в проблему, он обнаружил, что иметь собеседника для обмена идеями на удивление приятно. Вполне закономерно, что его первый достойный собеседник оказался втрое старше; наконец-то подходящая интеллектуальная весовая категория. Бабблинг даже подталкивает его к дальнейшей доработке некоторых частей конструкции, и они погружаются во всё более эзотерические методы вплетения рун. Это почти… весело. Бабблинг, к тому же, — кладезь полезных ресурсов, к которым у Тома в одиночку никогда не было бы доступа. Разумеется, когда речь заходит о вещах, к которым у Тома не должно быть доступа, его игра в благонамеренную невинность всегда безотказно развеивает любые её сомнения. Приятно, когда Профессор так прочно сидит у тебя в кармане. К примеру, Том упоминает интересующий его фолиант — «Договоры и Соглашения с Магическими Существами», — который, как раз, хранится в Запретной Секции. — Замечательная идея, — ободряюще говорит она, но, заметив местонахождение книги, тут же мрачнеет. — Разумеется, существуют строгие правила выдачи книг из Запретной Секции, особенно несовершеннолетним вроде вас. Том разыгрывает крайнее уныние. Бабблинг на мгновение смущённо хихикает, а затем тает, словно тёплая ириска, которую она принесла сегодня. — Полагаю, я могла бы написать для вас записку, — произносит она. Бабблинг достаёт небольшой кусок пергамента, кивая своим мыслям. На нём она торопливо выводит название, имя Тома и короткую просьбу сделать исключение. Она размашисто ставит подпись и с добродушной улыбкой протягивает записку Тому. — Библиотекарь принесёт её вам. Читать книгу разрешат только в библиотеке. Том благодарно кивает. Ограничение раздражает, но зато это хорошее прикрытие, чтобы чаще околачиваться у Запретной Секции. Отличная возможность поискать лазейки.

***

Том прочёсывает примеры договоров, устных и письменных. Он ищет способ надёжно призвать свою цель и, что важнее, обеспечить её абсолютное повиновение. Не годится ведь нацепить ошейник на Грима, чтобы тут же лишиться головы. Большая часть «Договоров и Соглашений с Магическими Существами» посвящена наилучшим практикам заключения устных договоров, что, по сути, сводится к тому, как избежать мучительной смерти или расчленения. Известно, что в магических договорах легко допустить ошибку. Читая дальше, Том осознаёт, что способов оступиться и умереть куда больше, чем он мог себе представить. Это чудовищно. Он оживляется, лишь когда доходит до раздела о связывающих договорах для бесов и простейших демонов. К сожалению, что касается высших демонов, там содержится лишь предостережение против их призыва. В главе также разбросаны упоминания о магии души, и от неё тоже настоятельно предостерегают. Весь фолиант — один сплошной выдох на тему того, во что не следует вмешиваться. И как раз когда он уже готов был отчаяться, ему на глаза попадается весьма интересный ритуал. В груди змеёй свивается паранойя. Он прерывает чтение, чтобы убедиться, что все остальные ученики в библиотеке уткнулись в свои книги. Удостоверившись, что это так, он придвигает фолиант поближе и с волнением читает дальше. Целью ритуала было привязать верного пса к участку земли. К его облегчению, ритуал увенчался полным успехом. Дух пса смог защищать ту самую часовню на протяжении ста лет после своей естественной смерти. Узы были настолько крепки, что разорвались лишь тогда, когда саму часовню закрыли, а магия, пронизывающая землю, была разрушена и переписана. Зверь, привязанный и в жизни, и в смерти. Том также обнаруживает, что в книге воспроизведён ритуальный круг. На первый взгляд, сложность его почти ошеломляет. Основной круг, исчерченный чёткими геометрическими линиями, несколько концентрических окружностей и густая россыпь рун. Поверх этой основы, на равном удалении друг от друга, расположены три дополнительных круга. Каждый содержит собственную целостную структуру — составную часть большего ритуала. Мощь. Точность. Тройственный замысел, призванный привязать всю сущность существа к месту — телом и душой. Фантастическая находка. Том не может целиком перенести ритуал на свой ошейник, но он может упростить определённые элементы и доработать их до необходимого минимума. Он безмерно рад, что не поскупился на усилия, дабы втереться к Бабблинг в доверие; иначе, кто знает, сколько времени ушло бы на то, чтобы заполучить эту книгу? Он изучает схему внимательнее. По всем четырём сторонам света начертана руна, похожая на сломанную стрелу: одна половина указывает вверх, другая — вниз. Эйваз. Он вспоминает её значение: Равновесие. Смерть. Возрождение. Совершенство. Он тут же понимает: эта руна станет краеугольным камнем ошейника.

***

Получив от Бабблинг ещё одно особое разрешение, Том смог взять на лето все книги по построению ритуальных кругов и теории чар, какие только хотел. Он заставляет себя уменьшать каждую книгу ровно настолько, чтобы текст оставался читаемым. Это ограничивает его всего парой стопок, и он со злостью запихивает их в сундук. Он бы рад увезти в «Вул» всю коллекцию, но без палочки увеличить книги обратно не получится. Когда «Хогвартс-экспресс» прибывает на вокзал Кингс-Кросс, в груди Тома тяжёлым камнем лежит страх. Ещё до конца семестра он изучил сводки маггловских новостей, и обстановка в Лондоне, откровенно говоря, выглядела безрадостной. Пока Том был в отъезде, война обрушилась на Британию, и ввели продуктовые пайки. Когда Том возвращается в Вул, последствия оказываются ещё страшнее, чем он ожидал. Сахар практически исчез. Как и фрукты, большинство овощей и мясо. Хлеб и крупы ещё были в свободной продаже, но средства приюта таяли на глазах. Короне нужно было вооружать бойцов, и в казне не нашлось ни гроша для кучки своенравных сирот. Большинство ночей дети ложатся спать без ужина. Многие отправляются в постель пораньше, пытаясь сном заглушить голод. Воспитательницы сокрушаются, что с затянувшейся войной голодных ртов станет только больше. К концу первой недели Большой Зал Хогвартса с его нескончаемым изобилием кажется далёким сном. Хотя воспитательницы и обеспечивают сносный обед каждый день, на ужин никогда ничего не остаётся. От других сирот разит таким отчаянием, что, если бы Том попытался открыто вытребовать у воспитательниц больше еды, был шанс, что он довёл бы их до того, что они перерезали бы ему глотку ночью. Голод гложет их всех. Мышцы Тома тают на костях, и к середине лета он выглядит определённо истощённым. Ему ненавистно это постоянное чувство холода, даже в жару. К счастью, учёба отвлекает его от сосущей пустоты в желудке, и он запирается в комнате, чтобы корпеть над взятыми книгами. Он выходит лишь на обед и на тренировки, оттачивая беспалочковое принуждение на паре старших сирот. Он не заставляет их делать что-то сомнительное или гнусное. Чаще всего он отрабатывает приказ: «ты меня не видел». Они, очевидно, боятся Тома до смерти — возможно, страшатся, что однажды он сорвётся и прикажет им спрыгнуть с крыши, — но, когда Том велит им ежедневно встречаться в саду, они покорно выстраиваются в очередь для его опытов. Неожиданный дар для его самообладания. Он упражняется в беспалочковом принуждении, как атлеты растягивают мышцы, — усердно и сосредоточенно, каждый день. Наращивая ментальную мускулатуру. За месяц до возвращения в Хогвартс книги заканчиваются. Пару дней он проводит в апатии, слишком голодный, чтобы двигаться. Он чувствует себя змеёй, которую слишком долго продержали на холоде и которая жаждет хотя бы крохотного лучика солнца. Или, быть может, змеёй, которую нашла ватага слабоумных мальчишек. Он заставляет себя двигаться и, вскоре, снова оказывается на улицах. Смерть нависла над городом, и Тома тошнит, но в желудке нет ничего, кроме желчи. В последние недели бомбили Кардифф и Плимут. Страх, что следующим разбомбят Лондон, висит в воздухе, как дурной запах. Он преследует его наяву и цепляется за края сновидений — не кошмаров, но достаточно жутких, чтобы не раз спугнуть дрёму. В приюте он чувствует себя крысой в ловушке, и потому часто уходит. Уж лучше умереть под открытым небом, чем в этой яме. Карманные кражи — жалкое занятие, когда у большинства прохожих у самих в карманах ветер гуляет. И всё же он упорствует и тащит любую мелочь, до которой может дотянуться. На этот раз его не ловят, но, даже если бы и поймали, он куда увереннее в том, что сможет приказать своим жертвам забыть, что они его видели. Пусть его ненавистное бренное тело и слабеет, но магия становится лишь сильнее. К концу каникул Том наворовал достаточно, чтобы купить себе целую буханку хлеба. Он пожирает её за один присест — в «Вуле» это пиршество, роскошная трапеза. Он подбирает каждую крошку, упавшую на колени. Он не может допустить, чтобы хоть что-то пропало зря.

***

На Пир в честь начала третьего учебного года Том изо всех сил пытается казаться нормальным. Он заметно исхудал, и от одного вида свежих овощей и белковой пищи рот неконтролируемо наполняется слюной. Его соседи по факультету болтают вокруг, невероятно слепые к тому абсурдному изобилию, что раскинулось перед ними на столе. Телесные потребности терзают его разум. Он берёт свой кубок с тыквенным соком и заставляет себя сделать один-единственный глоток. Летом голод был его вечным спутником, но теперь он превратился в неукротимый инстинкт. Он высасывает весь воздух и здравый смысл и заполняет всё страхом. Шёпот в голове твердит ему, что нужно съесть всё, что он видит, пока это не съели другие. Том берёт тарелку и механически накладывает на неё по одной ложке каждого блюда. Внутренний голос вопит, требуя засунуть сервировочную ложку в рот и жрать так быстро, как только можно. Не жевать — даже если подавишься. Чтобы сопротивляться, он засекает время. Он отсчитывает секунду на каждые два укуса и заставляет себя жевать не быстрее, как бы ни вопил и ни молил его разум. При каждом глотке желудок переворачивается. Он заканчивает трапезу, но вместо облегчения его захлёстывает волна отвращения. Кажется, будто еда сопротивляется, бунтует против него за то, что он посмел её съесть. Спина под рубашкой становится холодной и липкой от пота. Хуже всего то, что подступающая тошнота ничуть не унимает его скребущий голод. Ему дурно, и дело не только в отвратительном бурлении внутри. Том рождён для великого, и неужели одно голодное лето низвело его до такого состояния? Почти сломленный низменными инстинктами? Он едва отличает свои мысли от мыслей зверя. К концу ужина он вымотан, скрывая эту с таким трудом выигранную битву. Он съел столько же, сколько и все, но желудок так больно давит на рёбра, что ему всё ещё приходится бороться с подступающей к горлу рвотой. Он намеревался после ужина пойти в библиотеку, чтобы продолжить изучение начертания связывающих рун, но теперь эта задача кажется невыполнимой. Опираясь рукой о стены замка, он медленно бредёт к подземельям Слизерина. Он заползает в кровать, и тело бросает то в жар, то в ледяной пот. Никогда в жизни ему не было так плохо. На одно застывшее, леденящее душу мгновение его животный разум решает, что он, возможно, умирает. Он обхватывает себя руками, дрожа, и убеждает себя, что это лишь игры разума. В конце концов, ужасное чувство отступает. Как он уснул, он не помнит.

***

После той ужасной ночи есть становится легче. Усвоив урок, он уже не так усердно пытается казаться нормальным и позволяет себе порции поменьше, постепенно возвращаясь к привычному объёму еды. С каждой трапезой уходит и давящая тревога, что его разоблачат. Его соседи по факультету слишком поглощены собой, чтобы заметить что-то неладное. Иногда возникает желание припрятать еду на потом, но Том без труда давит в себе этот порыв. Учёба на третьем курсе, как и ожидалось, не представляет сложности. Том удерживает звание лучшего ученика без особых усилий. Он перестаёт заниматься наперёд, чтобы больше времени уделять ошейнику. Многие выходные уходят на эксперименты с заклинаниями для обработки металлов, чтобы определиться с материалами. В Хогвартсе мало литературы по столь узкой теме, как магическая металлургия. К счастью, приближаются первые выходные в Хогсмиде. На остатки своей скудной стипендии на школьные принадлежности, меньше горсти Галлеонов, он покупает пару пособий по кузнечному делу в маленьком книжном магазине, затерявшемся на окраине деревни. В конце концов, он решает использовать сплав железа и серебра. Существа менее устойчивы к этим элементам, а правильно приготовленный сплав позволит использовать лучшие качества обоих металлов. Серебро станет основным компонентом, поскольку оно — сильный проводник электричества, но слабый — для магии. Железо же укрепит сплав, чтобы Грим не смог сорвать его грубой силой. Конечный результат к тому же выглядит красиво. Яркий, аристократичный и приятно-изящный. Кто-то счёл бы тщеславием придавать такое значение эстетике, но Тому всё равно. Прекрасный ошейник для прекрасного существа — сам по себе награда. Он всё ещё ежемесячно встречается с Бабблинг ради новых ресурсов. Каждый раз, приходя к ней, он разворачивает из своего блокнота огромное полотно схем и управляющих рун, такое большое, что оно свешивается с краёв её стола. Очень редко Бабблинг подаёт дельную мысль. Том ссылается на её «мудрость и чуткое руководство», но Бабблинг лишь отмахивается. — Ха! Следующей осенью вы с таким же успехом сможете вести мой курс вместо меня! — шутит она. — Я была бы рада маленькому ассистенту. — Сомневаюсь, что Директор Диппет одобрит, Профессор, — с лёгкостью отвечает Том, хотя ему всё равно лестно. Он не любит Бабблинг, но с удивлением обнаруживает, что она ему стала по-своему симпатична — как странная ракушка-прилипала, разливающая чай. Он не чувствует побуждения сделать для неё что-то хорошее, но решает, что и нарочно отдирать её от себя не станет. К весне работа над заклинаниями завершена. Осталось лишь создать сам ошейник и нанести на него связывающие чары. Несколько встреч назад Том попросил Бабблинг навести справки о ком-нибудь, кто мог бы помочь с этой задачей, и, похоже, она справилась. На их последней встрече — последней из ежемесячных, поскольку работа над связывающей схемой была закончена, — Бабблинг сводит его с кузнецом из Хогсмида по имени Бродди Джейдспайн. Он чувствует, что его словно выбили из равновесия, осознав, что их регулярные визиты подошли к своему неизбежному концу. Он ведь почти начал их ждать. При встрече с Джейдспайном Том обнаруживает, что кузнец отталкивающе непримечателен. Черты его лица плохо сочетаются друг с другом. Он, по-видимому, был подмастерьем в дварфийской кузнице — что впечатляет, учитывая, как яростно Дварфы оберегают свои секреты, чтобы те не просочились к их соперникам-гоблинам. Должно быть, Джейдспайн сделал что-то правильно, пусть это и не касалось его внешности. Том излагает Джейдспайну свои требования к ошейнику и график работы, и тот согласно кивает. Делиться подробностями схемы нет нужды, поскольку накладывать чары будет сам Том. Когда он упоминает, насколько необычен опыт ученичества Джейдспайна, тот откидывается на спинку стула и кривит губы в сухой усмешке. — И не надейся такого же подцепить. Я ж на четверть Дварф. По мне не скажешь, знаю, но моя матушка — наполовину Великанша. И вуаля, вот он я. Том не может скрыть удивления. Полукровки магических существ часто бесплодны, а родители Джейдспайна оба были полукровками. Шансы на зачатие были астрономически малы. Он уверен, некоторые сочли бы само существование Джейдспайна невероятно романтичным — доказательством триумфа любви, — но сейчас он лишь отчаянно пытается перестать представлять, чего это стоило. Ужасно. — Что ж, — произносит Том с натянутой улыбкой. — Поздравляю с вашим крайне маловероятным зачатием. Он говорит это абсолютно неискренне, и Джейдспайн понимающе гогочет. Джейдспайн ведёт его в свою кузницу, приютившуюся у кромки леса за рядом лавок. Из приземистой кирпичной трубы вырываются клубы густого чёрного дыма. Внутри немедленно обдаёт жаром. Воздух настолько пропитан зноем, что кажется почти весомым. Они вешают мантии у двери и входят в саму кузницу. Вся комната залита оранжевым светом от яростного рёва пламени в горне. Большие мехи томно вздымаются и опадают, зачарованные поддерживать ровный огонь по команде Джейдспайна. Том заранее заказал все компоненты в кузницу, и он замечает два больших ящика с рудой, ожидающих у горна. Сегодня они предпримут первую попытку создать сплав. — Приступим? — спрашивает Том. Джейдспайн ухмыляется и зачерпывает пригоршни руды из каждого ящика. Пока Джейдспайн контролирует температуру плавки, Том вплетает чары, гармонизирующие потоки серебра и железа. К концу плавки вся одежда Тома промокает от пота. Рубашка липнет к телу, став полупрозрачной, и ему определённо придётся наложить на себя пару сушащих заклинаний, прежде чем они закончат на сегодня. Результатом их усилий становится один мерцающий слиток толщиной в полдюйма. Это сплав железа и серебра, более прочный, но сохранивший свой блеск. Без магического вмешательства железо и серебро могут образовать сплав, но он обычно получается хрупким и легко крошится. И хотя этот магический сплав — не новое изобретение, его создание остаётся впечатляюще сложной задачей. И, похоже, они справились. Том черкает короткую записку и отправляет её с хогвартской совой к Бабблинг, чтобы сообщить об их успехе.

***

На следующих выходных он встречается с Бабблинг у главного школьного Летучего Пороха, чтобы отправиться в реабилитационный центр к их подопытному Фестралу. Подойдя к пустому загону с ведром яблок в карамели, Том чувствует себя почти глупо. Он берёт одно яблоко и протягивает его в пустоту. Он невольно вздрагивает, когда половина предложенного лакомства исчезает с громким хрустом. Он скармливает существу остаток яблока, а затем ещё два, и это подношение позволяет ему подойти ближе и прикоснуться к нему. Он чувствует его упругий бок и слышит сопение, хотя не видит ровным счётом ничего. Совершенная невидимость. Он снова гладит его, изумляясь. Даже сейчас чудеса магии порой застают его врасплох. Спустя мгновение Фестрал нетерпеливо фыркает. Точно. Он ведь здесь сегодня ради очень важного испытания. Он достаёт из кармана прототип слитка из сплава. Если в сплаве слишком много железа, он обожжёт зверя. Если слишком много серебра — он ожидает почувствовать лёгкий разряд магической энергии. Если же не произойдёт ни того ни другого — это будет очень хороший знак. Отставив ведро, он осторожно прижимает прототип слитка к пустоте перед собой, пока тот не упирается в тело Фестрала. Ничего. Ни разряда. Ни реакции. Металл теплеет, но существо не отстраняется. Он видит новый отпечаток копыта — Фестрал нетерпеливо переминается с ноги на ногу в ожидании ещё угощения, — и позволяет себе тихий смешок облегчения. В яблочко.

***

Несколько недель уходит на изготовление сплава. Когда небольшая плетёная корзина наполняется слитками, они наконец готовы выковать ошейник. В случае неудачи переработать сырьё, возможно, не удастся. Переплавка всего заново отбросит их на несколько недель назад. Том не может понять, стали ли ладони более липкими, чем обычно, — рубашка всё равно промокает от пота за считаные минуты. К испепеляющему жару кузницы привыкнуть невозможно. Джейдспайн расплавляет слитки серебряного сплава и готовится залить его в длинную прямоугольную форму. На верстаке разложены чертежи связывающей схемы Тома. Он перепроверяет их в третий раз за вечер. Ему придётся вплетать чары в металл, пока Джейдспайн будет его выковывать. У них будет лишь одна попытка. В центре конструкции ошейника расположена руна эйваз. Он должен убедиться, что её выравнивание безупречно; это центральная руна, связывающая воедино все сегменты схемы, которая заставит Грима являться на его зов, подчиняться его приказам и, наконец, свяжет их намерения воедино. Последний пункт особенно важен, поскольку он позволяет обойти проблему выверения каждой интонации и мельчайшей детали в приказе. К примеру, лампы с Джиннами бесполезнее хлама, ибо их волю нельзя связать намерением. Почти каждый волшебник, пытавшийся перехитрить Джинна, попадался на какой-нибудь ничтожной, но критически важной, упущенной из виду лазейке и был впоследствии сожран. Для договоров с магическими существами оговорка о намерении — обычное дело, поскольку магия волшебника способна усиливать намерение и с лёгкостью подавлять низменные животные инстинкты. Джейдспайн заканчивает отливку и выбивает длинную серебряную пластину. Он берёт свой мифриловый молот и заносит его над наковальней. — Готов? — спрашивает он. Том облизывает губы, чувствуя вкус пота в ложбинке над ними. Медлить нельзя. Он поднимает палочку, направляя её на серебряную пластину, и кивает. Джейдспайн начинает медленно выковывать из плоской пластины простой обруч. Пока он раскатывает сплав, Том накладывает двойные чары. Первое заклинание — для полировки поверхности, второе — для нанесения связывающей схемы. Чтобы вытравить узор на сплаве, требуется немало магии. Том тренировался на одном из слитков и обнаружил, что даже гравировка небольшого участка изрядно его вымотала. Он с горечью расплачивается за низкую магическую проводимость серебра. Оба слоя чар должны быть наложены, пока формируется ошейник, поэтому они работают мучительно медленно. Джейдспайн то и дело просит Тома прервать колдовство, чтобы вернуть частично готовый ошейник в горн. Всего несколько мгновений в ослепительно-белом жаре — и металл снова достаточно раскалён для ковки. Каждая передышка изматывает. Том должен поддерживать поток магии, питающий чары, пока вся схема не будет завершена. В сухом жаре кузницы это особенно изнурительная задача. Проходят долгие минуты, и Джейдспайн в последний раз поворачивает ошейник на наковальне. Том выводит последний сектор и запечатывает схему вспышкой золотого света. Как только он опускает палочку, Джейдспайн подхватывает раскалённый докрасна металл и окунает его в чан с водой, из которого вырывается оглушительное шипение и вздымается огромное облако пара. Том обмякает. Готово. Джейдспайн сияет от удовлетворения и протягивает Тому закалённый ошейник. Он больше метра в диаметре — скорее огромный обруч, чем ошейник. Серебряный сплав образует идеальный круг без шарниров и застёжек. Вообще-то, опустить их предложил Джейдспайн. — Нечего возиться с твоей заумной схемой. Просто используешь Уменьшающие чары, — сказал он. — Мы сделаем его здоровым, чтоб ты мог сначала накинуть его на разъярённую зверюгу, а потом уже париться с подгонкой. Том представляет, как надевает ошейник на Грима, как его испепеляющая аура нагревает металл так, что к нему почти невозможно прикоснуться. Он видит, как зелёные глаза Грима сверкают гневом, а затем — поражением, когда тот осознаёт, что бессилен снять сияющий серебряный обруч со своей шеи. Грим Тома. От этих мыслей пульс опасно учащается, и его охватывает невыразимое ликование. — Эй, приятель, ты чего весь красный такой? — замечает Джейдспайн. — Может, выйдешь из кузни? Не стесняйся, тут чертовски жарко. — Нет, — грубо бросает Том. Он крепче стискивает серебро, чтобы унять дрожь. — Я в полном порядке.

***

Он чарами делает узор на ошейнике обманчиво простым, и Бабблинг отправляется с ним для ещё одного испытания. Когда он дёргает за узы призыва, она подтверждает, что Фестрал тут же оказывается у его ног. По приказу Тома тот делает в небе идеальную «бочку». Бабблинг радостно кричит, и Том позволяет себе довольную улыбку. Каждое испытание проходит безупречно. С первой попытки. Настоящая проверка ещё впереди, но у него хорошее предчувствие. — Я так невероятно горжусь, — произносит Бабблинг, и её глаза опасно блестят. — Вы безмерно талантливы, Том Риддл. И какая же у вас удивительно сострадательная душа, раз вы посвятили свой дар помощи существу, которое так часто не понимают. Одна лишь работа над чарами — это уже революция. Искра чего-то гораздо большего, чем мы с вами. О, Том… — Она запускает руку в его тщательно уложенные волосы и безжалостно их взъерошивает. — Вас ждёт долгое и поистине великолепное будущее. Я жду от вас великих свершений. У Тома пересыхает в горле, и предательский румянец заливает лицо. — Да, — отрывисто отвечает он. Бабблинг сгребает его в объятия, и он старается не дёргаться. — Спасибо, — запоздало добавляет он.

***

В своей статье он, разумеется, ограничивается описанием более слабой конструкции, предназначенной только для Фестралов. Впрочем, и в этой версии достаточно новаторских чар, чтобы принести ему немалое признание. Несколько дней он оттачивает черновики. Он не желает, чтобы кто-либо из читателей счёл его кем-то меньшим, чем полноправным учёным, — его возраст должен лишь подчёркивать, насколько исключительны его и без того выдающиеся открытия. В разделе благодарностей он упоминает Бродди Джейдспайна как одного из ключевых участников проекта. Тому претит делить с кем-то славу, но он признаёт, что в будущем помощь Джейдспайна может снова понадобиться. Мимолётное упоминание в статье — сносная плата. Когда он показывает Профессору Бабблинг чистовик, та приходит в неописуемый восторг и с готовностью соглашается стать спонсором публикации. Они отправляют статью в несколько журналов, и в скором времени её принимают в «Зачарованиях» — ведущем издании в этой области. Он получает письмо с подтверждением, что его статья выйдет уже в следующем ежемесячном номере. В честь этого Бабблинг покупает ему целую коробку шоколадных лягушек и снова заключает в сокрушительные объятия, которые он не в силах ненавидеть. Итоговые экзамены проносятся вихрем. И хотя работа над ошейником отняла у него уйму учебного времени, Том получает высшие баллы. Он доверху набивает сундук коллекцией уменьшенных заклинанием книг и небольшим запасом снеди. Это всё калорийные, непортящиеся продукты, которые он утаскивал из Большого Зала в последние недели года. Он отказывается провести ещё три месяца на грани голодной смерти. Этого, конечно, не хватит, чтобы питаться досыта, но станет хоть каким-то подспорьем к убогим трапезам. Затем он осторожно кладёт нераспечатанную коробку шоколадных лягушек поверх всего, чтобы не помять. Их как раз хватит — по одной лягушке на каждую неделю лета. Он видит в них маленькие противоядия от неизбежного отчаяния, напоминания о не зря прожитом годе. Лето вступает в свои права, и он возвращается в лежащий в руинах Лондон.

***

Блиц сровнял с землёй почти всё. За последний год на Лондон обрушились тысячи бомб — фугасные и россыпь мелких зажигательных, так называемых «Брандбомбен». Это была кампания нечеловеческой жестокости, пролившаяся на город дождём из смерти, пыли и отчаяния. Доки лежали в руинах, и вместе с ними город лишился бесперебойного потока свободной торговли. Безжалостные челюсти звериного отчаяния сомкнулись на скудном ручейке припасов и продовольствия, предназначенном для города, наводнённого беженцами. От голода никто не умирал — во всяком случае, не напрямую, — но вечная нехватка и обострённое чувство утраты делали всех озлобленными и запуганными. К лету Блиц «закончился» — в том смысле, что прекратились ночные налёты немецкой авиации. С небес больше не падали со свистом бомбы. Однако, учитывая обстоятельства, восстановление города продвигалось черепашьими темпами. Трепетный страх и пустой, всепоглощающий ужас глубоко въелись в души всех лондонцев. Каждый со страшной уверенностью знал: бомбы могут вернуться — и почти наверняка вернутся, ведь война продолжается. Сироты вздрагивали от любого воя или гула мотора, слишком похожего на приближающийся гул вражеского бомбардировщика. Это была кампания террора, живущая своей собственной, отдельной жизнью. Одна бомба упала в саду приюта Вула поздней весной, но, к счастью, не взорвалась — удачная осечка, — и вместо того, чтобы сравнять с землёй всё вокруг, снаряд лишь вырыл в земле широкую траншею. По словам воспитательниц, Военные Сапёрные Службы были перегружены сверх всякой меры. Так что любые работы по извлечению бомбы будут идти ещё медленнее, чем жалкие попытки города отстроиться заново. Пройдут недели, если не месяцы, прежде чем они смогут забрать неразорвавшийся снаряд. До тех пор сад будет строжайше закрыт, но в остальном жизнь шла своим чередом. Воспитательницы говорили так, будто остаться было их взвешенным решением, хотя жестокая правда заключалась в том, что выбора у них не было вовсе. Им больше некуда было идти. В долгосрочных убежищах и при эвакуации из города никогда не находилось места для оборванной ватаги сирот. Воспитательницы в один голос твердили, что сироты должны быть благодарны уже за то, что у них вообще есть крыша над головой. Том видит из окна неразорвавшуюся бомбу, и его пробирает дрожь. А что, если она просто спит? Снятся ли бомбам сны о смерти? Что, если она проснётся и вспомнит, для чего её сюда принесли? Он задёргивает шторы, и каждую ночь заснуть ему труднее, чем когда-либо прежде. Без палочки, худея с каждым днём, максимум, на что он способен, — это слабое Протего, пока бодрствует. Во сне он беззащитен. Он уродлив в своей беспомощной смертности. Смерть таится в каждом углу, и это наполняет его холодным, неослабевающим ужасом. Прошлым летом с карточной системой было тяжело, но сейчас скудные пайки стали ещё хуже. По приюту проносится затяжной кашель, и многие ослабшие тела сдаются. Из-за недоедания и страха — страха новых авианалётов, страха хрипящих лёгких — четверть коек пустеет, и их тут же заправляют, готовя для свежеиспечённых сирот. Том никогда не болел во время эпидемий, прокатывавшихся по приюту, но с детства панически их боялся. Теперь он понимал, что его магия защищает его от маггловских болезней, но кашель всё равно пробуждал в памяти непрошеные воспоминания о собственных детских страхах. Он провёл много зимних ночей, напряжённо свернувшись под тонким одеялом, слушая предсмертные хрипы в лёгких других детей и обещая себе, что не станет следующим. Сил на слёзы почти не оставалось, но младшие дети всё ещё время от времени срывались на плач в темноте. В конце концов, Том пробирался в их комнаты и приказывал им замолчать. Это, впрочем, ничего не меняло. Он по-прежнему с трудом проваливался в сон. Невостребованные тела больше нельзя было хоронить за садом, поэтому воспитательницы договаривались, чтобы их увозили и кремировали. До войны кремация считалась варварским и еретическим обрядом, который не позволит верующим воскреснуть в день спасения. Теперь мисс Коул молилась своему милосердному и справедливому Богу, чтобы он простил их грехи и вернул то, что было утеряно, в тот обещанный день. Она умоляюще объясняла, что мёртвые были лишены выбора, — чтобы он не вменял им их грехи, ибо они не желали этого. Мысль о том, что его мёртвое тело обратят в пепел, приводила Тома в дикую ярость. Он не желает этого. И никогда не позволит. Поскольку Лондон лежал в руинах, в этом году Тому не было смысла бродить по улицам. Он отвлекался от парализующей вони смерти, проводя долгие часы за разработкой новых, экспериментальных рунических схем, погребая себя под растущими горами записей в своей комнате. Связывающая схема ошейника ограничивалась подчинением существ, но на полях своих книг Том находил дразнящие намёки. Случайный проблеск идеи о том, что магия, теоретически, может распространить узы за пределы материального мира. Можно ли магией связать душу? Саму нить жизни? Смерть? Существует ли такая магическая конструкция, что сможет остановить смерть и не дать ей прикоснуться к нему? Неразорвавшаяся бомба за окном тяжёлым грузом давит на мысли. Он представляет, как она тикает, тикает, тикает, обещая конец. Он вспоминает руну эйваз, и это похоже на солнечный блик, отразившийся от оконного стекла и ослепительно ударивший в глаза. Ослепительно. Обещание вечности. Свобода от смерти и свобода от страха. Он представляет, как бомба взрывается, и вот, из дымящихся обломков и разбросанных тел он сам, Том, выходит без единой царапины. Он представляет, как уходит в будущее. Это даёт ему чувство силы. Успокаивает его ненавистную тревогу, словно прохладный бальзам. Он лихорадочно бросается на поиски. Его крохотная, продуваемая сквозняками комната в приюте заклеена листами, испещрёнными диаграммами и эзотерическими символами. Мисс Коул крестится каждый раз, проходя мимо. В последнюю неделю лета он позволяет последней шоколадной лягушке полностью растаять во рту. Она кажется невероятно сладкой. Воспоминание о победе, достигнутой ценой долгого терпения, усилий и заботы. Вкус, который он не позволит себе забыть.

***

После пира в честь начала четвёртого курса — пира, во время которого Том тщательно ковырялся примерно в четверти тарелки самой безвкусной еды, — Директор Диппет вызвал его к себе в кабинет, чтобы лично поздравить с публикацией. К счастью, Дамблдора там не оказалось. — Наша первая научная публикация от студента почти за двадцать лет! — восторженно воскликнул Диппет, от избытка чувств крепко стискивая руку Тома. — Да ещё и в «Зачарованиях»! Подумать только, уму непостижимо! Возраст иссушил лицо старика, но это лишь придавало ему мудрый вид. Диппет был настолько стар, что, вероятно, уже не ел полноценно из-за отсутствия аппетита — в отличие от Тома, которого выпотрошили недели мучительного, беспощадного голода. Он всё ещё с трудом доедал полные тарелки за обеденным столом. Рефидинг-синдром. За лето он узнал, что у этого есть маггловское название. Когда они прощались, Диппет крепко похлопал Тома по спине. — Тебе бы мяса на кости нарастить, дитя моё, — тепло проговорил он, будто разыгрывая роль какого-то добродушного дядюшки. От этих слов Тому захотелось выхватить палочку и наслать на него Круцио. Посмотрел бы он, как Диппет наращивал бы мясо на кости, если бы ему приходилось каждый день выживать на одном-единственном яйце и ошмётке чёрствого, мучнистого хлеба. — Для растущего молодого человека, такого как вы, очень важно хорошо питаться, — продолжал Диппет, разглагольствуя, чтобы заполнить ледяное молчание Тома. — Должен признаться, я и сам порой нахожу блюда в нашем Большом Зале слишком жирными на мой вкус. У вас есть какие-нибудь любимые блюда из до… — Диппет запнулся и нахмурился. Том почувствовал, как холодная ярость сковывает грудь, будто сердце превратилось в лёд. Он тщательно следил, чтобы лицо оставалось бесстрастным. — Ох, дитя моё, — сказал Диппет, — мне ужасно жаль. Мне вечно нужен Альбус, чтобы напоминать. Маггловская война, ведь так? Как там поживает наш старый добрый Лондон? Том вежливо улыбнулся. — Вполне сносно, сэр. — Хорошо, хорошо. Что ж, пожалуйста, не стесняйтесь просить об изменениях в меню. Домовые эльфы будут в восторге, если наш любимый мистер Риддл обратится к ним с особыми пожеланиями. — Непременно, сэр, — голос его был сладок, хоть мысленно он и проламывал Диппету его жалкий череп. — Спасибо, что всегда так заботитесь обо мне.

***

В этом году в Хогвартсе имя Тома Риддла было у всех на устах. Он во всех отношениях являл собой образец для подражания — вежливый, скромный, да к тому же и магический гений. Целый трактат за плечами в поразительном возрасте всего-то четырнадцати лет. Как признанному учёному, Запретная Секция для него больше не была закрыта. Он получил к ней полный доступ на целых два года раньше — обычно туда пускали лишь Профессоров и студентов, работающих над материалами уровня ЖАБА. Плоды его трудов над ошейником оказались даже лучше, чем он мог надеяться. Грим всё больше казался благословением. Идеальный подарок для Тома. Подобранный судьбой, лишь для него одного. Его маггловское происхождение было прискорбным фактом, но многие с радостью готовы были закрыть на него глаза ради его блестящих достижений. Другие, более «широко мыслящие» волшебники, вроде Слизнорта, и вовсе осыпали его похвалами за то, что он сумел подняться так высоко над своим положением. Оба типа подхалимов он находил одинаково омерзительными: и те, и другие приковывали его к статусу крови. Это был его крест, который он вынужден нести, словно первородный грех всего магического мира. Смехотворно, насколько на самом деле это не имело никакого значения. В жизни важна лишь власть — и то, что требуется, чтобы её захватить. Отношения с однокурсниками-слизеринцами всё ещё оставались прохладными, но теперь они куда реже отваживались открыто обмениваться колкостями с «золотым мальчиком» Диппета. Все Профессора, за вычетом одной занозы, его обожали. Каким-то образом, по мере того, как положение Тома становилось всё престижнее, иррациональная неприязнь Дамблдора к нему тоже росла. Том не был настолько наивен, чтобы полагать, будто сможет когда-либо понравиться Дамблдору, но он очень старался не давать этому человеку ни малейшего повода для жалоб. Душещипательный проект не только не смягчил старика, но, казалось, лишь сильнее его разозлил. Трансфигурация из простой досады превратилась в предмет, который по-настояшему испытывал терпение Тома. Он безупречно выполнял все практические задания и сдавал эссе, которые заткнули бы за пояс аналитические работы уровня ЖАБА. Несмотря на это, Дамблдор ни разу не присудил Тому ни единого балла за его выдающиеся успехи. Эта выходка была более чем ребяческой, и он скрипел зубами над каждым заданием. Трансфигурация, к несчастью, была обязательным предметом в первые пять лет обучения в Хогвартсе. Как этот ненавистный человек находил время и преподавать, и исполнять обязанности заместителя Директора — для многих оставалось загадкой, но Том страстно желал, чтобы это напряжение хотя бы из приличия его прикончило. Но, несмотря на эту единственную занозу в боку, четвёртый год обучения обещал стать лучшим за всё время. Аргентумный ошейник, как его стали называть, принёс Тому некоторую известность среди волшебников-умельцев. Он уже получил несколько предложений стать подмастерьем у довольно именитых артефакторов. К своему смятению, он также получил одно непомерно длинное и восторженное письмо от какого-то спятившего борца за права существ, завершавшееся весьма цветистым предложением руки и сердца. «С восторженным предвкушением ожидаю Вашего ответного послания. Ваш, в пылком обожании». Он едва не поперхнулся утренним чаем. Конечно же, он не поперхнулся. Том Риддл — само изящество, он бы никогда так не поступил. Он просто сомневался, что пыл поклонника не угас бы, узнай тот истинную причину, по которой он создал аргентумный ошейник.

***

Получив полный доступ к Запретной Секции, Том с головой уходит в самые тёмные из Тёмных Искусств. Он не боится нащупать дно. В сумрачных лугах Запретного Леса он всего себя отдавал практике гнуснейших заклятий, какие только мог отыскать. Уменьшенный до размеров кольца, аргентумный ошейник он теперь всегда носил на указательном пальце левой руки. В лунном свете кольцо сияло особенно прекрасно. Ночь за ночью отсветы заклятий плясали на его изящном изгибе. Из всех тёмных заклинаний, что он изучил, неудивительно, что любимыми стали Непростительные. В особенности Проклятие Круциатус. Чтобы оно сработало, нужно этого по-настоящему желать. Как удачно, что колодец гнева и жажды причинять боль у Тома был бездонен. Проклятие Империус, разумеется, тоже далось ему с поразительной лёгкостью. Он подчинял себе магглов задолго до Хогвартса — ещё до того, как узнал, что у этой способности подчинять чужую волю есть название, не говоря уже о целом заклятии с богатой историей. Он с удовольствием отмечал, что Империо, сотворённое его тисовой палочкой, куда мощнее своего беспалочкового аналога. Он заставлял жаб плясать до изнеможения, семейство лечурок — целыми днями собирать корзину редких трав, и даже приказал излишне любопытной кентаврице никому не рассказывать об увиденном и вернуться в своё стадо. Он упивался этой лёгкостью. Подчинить воле старшекурсника из Рейвенкло для еженедельных дуэлей оказалось простой задачей. Его навыки росли не по дням, а по часам. Это отражалось и на его успехах в учёбе, и на положении в Доме. Любое проклятие, брошенное в его сторону, возвращалось вчетверо. Том мастерски заметал следы и заставлял болтливые языки помалкивать. Он был неуязвим, и это пьянило. Он проводил столько же времени, перебирая стопки и полки в недрах библиотеки, сколько и практикуя в лесу ужасные вещи, о которых там узнавал. Одним весенним вечером в самых глубинах библиотеки он наткнулся на гримуар, который сместил ось его мира. Он проштудировал большинство текстов о проклятиях и заклинаниях и пролистал все фолианты, что хоть как-то касались бессмертия. Больше всего его интерес разжёг Эликсир Жизни. У него было меньше всего недостатков, но, к сожалению, Том не смог найти ни единого намёка на то, как воссоздать Философский Камень. Пришлось отбросить этот вариант. Существовали и ритуалы, способные приблизить к бессмертию. Они подразумевали слияние со всевозможными существами — Василисками, вампирами, любыми долгоживущими видами, какие только можно вообразить, — но все, казалось, имели ярко выраженные побочные эффекты. Ему весьма нравилось общество змей, но он предпочёл бы не остаться одной из них до конца своих дней. В «Тайнах Наитемнейшего Искусства» он наконец нашёл самый многообещающий вариант — Хоркруксы. Судя по описанию, это был ужасно болезненный ритуал, расщепляющий душу и заключающий её в предмет, делая сам предмет практически нерушимым. Том припомнил многочисленные предостережения об опасностях магии души. Однако, когда он попытался найти какие-либо конкретные свидетельства о последствиях, то обнаружил лишь туманные теории — утверждения, что повреждённая душа ведёт к психической нестабильности. Откровенно говоря, всё это казалось преувеличением. Награда в виде вечности с лихвой перевешивала необоснованные опасения. Алчный до новых знаний, он забирался всё глубже и глубже в Запретную Секцию. В пыльном углу он обнаружил полку, посвящённую Тёмным пергаментам и книгам на неизвестных или утерянных языках. Его внимание тут же привлёк старинный гримуар в переплёте из змеиной кожи. Внутри он нашёл россыпь извивающихся, рукописных букв. Он не узнал язык ни по одному из своих предыдущих исследований и с удивлением обнаружил, что понимает его. Первая страница гласила, что это дневник — о различных путешествиях некоего М. Певерелла. Он пролистал до конца и нашёл записку для читателя: «Многие из моих сокровищ я отдал под опеку гоблинов, но самые ценные предметы я распределю поровну между сыновьями. Поскольку этот рассказ о моих путешествиях записан на Парселскрипте, он предназначен только для моих наследников. Вы обнаружите, что он защищён от перевода чарами. Любая попытка передать сокрытые здесь знания тем, кто не принадлежит к роду Салазара, повлечёт за собой тяжкое несчастье. Да будут змеи вечно процветать во тьме. — Матрис Певерелл» Сердце Тома дико заколотилось в груди. Здесь, погребённое среди давно забытых фолиантов, он наконец нашёл доказательство своего величия. Наследник Салазара Слизерина. Из груди вырвался насмешливый смешок. Ах, мерзкая шляпа. «Юный Наследник». Так она знала. Интересно, кто ещё в этой школе знал и скрывал от него правду? Годами его презирали те, кто знал его лишь как грязного грязнокровку Риддла. Но этому пришёл конец. С самого рождения величие наполнило его жилы голубой кровью. Сам Хогвартс — его наследие. От этой мысли радость понеслась вскачь по венам, словно необузданная кобылица. Вопросы безудержным табуном проносились в его голове. Кем был его отец? Он, должно быть, был великим человеком. Как иначе его благородная мать могла в него влюбиться? И если его матери пришлось от него отказаться — если она умерла так жалко на пороге маггловского приюта, — значит, его родители, должно быть, стали жертвами ужасного заговора. Фантазия рождалась в его мыслях и обретала собственную жизнь. Он всегда подозревал, что его фамилия — хитроумная уловка, и теперь это казалось почти несомненным. Мать вполне могла назвать его Томом Риддлом — коварный трюк, чтобы скрыть его рождение от врагов. Теперь, когда правда открылась, Том явится в Слизерин как их новый Лорд. Он сложил осколки своей жизни в новую картину, и следующий шаг был очевиден. Он должен отыскать Тайную Комнату Слизерина.