discrete volume of control

«Я обязан взвесить, не принесёт ли это в долгосрочной перспективе больше бед, чем тех, от которых избавляет сейчас. Ибо даже при всей моей мнимой проницательности последствия не так-то легко предугадать». Иммануил Кант, «Основы метафизики нравственности»

***

Он убивает кролика Билли Стаббса. Всего лишь маленькое белое нечто в его руках, но оно оказалось тяжелее, чем он ожидал, когда вытаскивал его из наспех сколоченной клетки. Сворачивая ему шею, он не почувствовал никакого удовольствия. Он думает о своей маленькой бурой садовой гадюке. Он не дал ей имени, но до этого они говорили дважды. Их беседы были просты, но он, тем не менее, находил их приятными. — Говорящий! — воскликнула маленькая змея. — Я поняла, что ты рядом. Она показалась из-под корней яблони на краю приютского садика. Он наклонился и протянул руку, позволяя ей обвиться вокруг ладони и запястья. Она обвивалась вокруг его руки — медленно из-за холода, но всё равно восторженно. — Здравствуй, малышка. Откуда ты узнала, что я могу с тобой говорить? — с любопытством спросил он. Животные не должны говорить. Но он всегда знал, что отличается от остальных. Да и как иначе, если остальные едва ли лучше самих животных? Животные заговорят ради Тома. — Иногда, когда ты с другими детьми, я понимаю твой гнев, — прошипела она. Он не придал этому значения, хотя и вправду иногда шипел на других детей — если только миссис Коул не было поблизости. — Ты сказал им, что желаешь им смерти, — произнесла она. И это была правда. Он желал им этого всякий раз. Но теперь мертва была лишь его маленькая змейка. Билли и двое его гнусных, мерзких дружков раздавили её насмерть садовым совком. Она умерла, боряся за жизнь, и потому её голова была не аккуратно отсечена, а жутко изуродована. Том нашёл её, когда голова лишь наполовину держалась на шее. Он молча похоронил её в холодной, плотной земле, и у него не было иного выбора, кроме как сделать это всё тем же совком. Воспоминание об этом мучительно саднит. Не только потому, что его змейку убили столь никчёмные создания, но и потому, что убившие её дети сделали это так уродливо. Она не заслужила такой смерти. Когда Том умрёт, он точно не захочет, чтобы это было так. Когда он убивал кролика Билли, тот лишь пискнул, и всё. Ни крови, ни борьбы. Он не сделал его смерть уродливой; глухой ночью никто даже не проснулся, чтобы услышать, как он умирает. Том кладёт тельце обратно в клетку, и на миг ему почти удаётся поверить, что кролик просто умер во сне. Но тут он вспоминает, как нашёл свою змейку, и холодный гнев оседает на дне желудка. Нет. Билли не будет позволено думать о смерти его кролика нечто столь благостное. Он пошлёт ему послание, которое тот не сможет проигнорировать. Которое тот не сможет выдать за что-то иное, кроме как за праведное возмездие. Том наскрёб где-то кусок бечёвки и обвязал ею ещё тёплое тельце кролика. Он силой мысли поднимает один конец бечёвки к потолку, обматывая его вокруг стропил над главной лестницей атриума. Полоска лунного света ярко отражается от белоснежной шкурки, и мёртвый кролик повисает над атриумом, точно звезда. Он выглядит прекрасно и умиротворённо, и от этого в груди Тома поднимается ужасное чувство. Он-то думал, что от этого ему станет лучше, но почему-то стало только хуже. Какая-то окончательность. Да, кролик Билли мёртв, но и маленькая змейка Тома тоже мертва. Смерть, насколько знает Том, — это навсегда. Он смотрит, как кролик Билли плавно вращается в вышине, и ему хочется лишь одного — сорвать его вниз. Иррациональный порыв. Глаза начинает щипать, и это ужасное чувство грозит перелиться через край, поэтому он дважды моргает и отворачивается. Если бы только он мог вернуться в прошлое и убить Билли, прежде чем эта омерзительная тварь наложила лапу на его маленькую змею. Тогда она не умерла бы такой ужасной смертью. Он клянётся в холодном зимнем атриуме, один на один с луной и звёздами (и той звездой, что он сам повесил на небо), что больше никто и никогда не причинит вреда тому, что принадлежит ему. Том проскальзывает обратно в кровать и ждёт криков.

***

Приют Вула, по меркам лондонских приютов, мог бы оказаться и похуже. Воспитательницы здесь довольно добры. Они изо всех сил — в сущности, тщетно — пытаются найти семьи, готовые приютить чумазого сироту. Несмотря на нищету, душившую коридоры, их подопечные были худы, но не голодали. Когда воспитательницы доставали ивовые розги для порки, они никогда не били до крови. Том — другой. В отличие от воспитательниц, он не боится пустить кровь. За это его часто бьют. Ему нравится, что другие сироты его боятся. Нравится, что и воспитательницы тоже. Прошли годы с тех пор, как его в последний раз ловили с поличным, но воспитательницы всё равно любят вешать на него каждый инцидент. Последний раз, когда он всерьёз причинил кому-то боль, был тот самый «инцидент» с Бетти. Он испытывает жестокое удовлетворение оттого, что она до сих пор с трудом пишет левой рукой. Том думает, что с лёгкостью мог бы сделать и больше; за такое преступление — попытку стащить что-то из его тайника с драгоценностями, жалкой горстки сокровищ, спрятанной в шкафу, — он мог бы её и убить. После того случая воспитательницы заперли его в комнате на три дня и отказывали в еде, пока он не раскается. Разумеется, Том предпочёл упасть в голодный обморок, чем добровольно совершить подобную глупость. У воспитательниц не было доказательств, что травма Бетти — его рук дело. Тому часто говорят, что он неправ. Что он — отродье Дьявола. Когда воспитательницы находят кролика, миссис Коул, старшая воспитательница, кажется, отказывается от розги. Вместо этого она приглашает приходского священника, чтобы тот попытался изгнать из него бесов перед завтраком. Ему не страшно. Если бы Бог был реален и воистину справедлив, он бы первым покарал Билли. Поэтому Том послушно сидит на стуле, вытащенном на середину его маленькой комнаты, и позволяет дряхлому старику читать над ним молитвы на дежурной латыни. Позволяет ему несколько раз окропить себя святой водой из обычного кувшина для питья. Священник кружит вокруг стула Тома, словно исполняет цирковой номер, и явно старается произвести впечатление. Миссис Коул взирает на это с до смешного благоговейным видом. Когда священник заканчивает обряд, она спешит его поблагодарить. — Спасибо, что согласились помочь, отец, — говорит она, и пылкое рвение грубо стекает с её губ. — С этим ребёнком я просто ума не приложу. Кажется, она испытывает облегчение, делясь своими бедами со священником. «Миссис Коул, — с кривой усмешкой думает Том, — вам бы это на исповеди рассказывать». — Миссис Коул, вы должны помнить, что он всего лишь дитя, — кротко замечает священник. — Наш долг как опекунов — наставить его на путь Господень. Вспомните Его слово: «Не будь побеждён злом, но побеждай зло добром». Том узнаёт этот избитый стишок из «Послания к Римлянам». Миссис Коул едва заметно хмурится, но слабо кивает. После ухода священника она осматривает его, словно надеясь увидеть, как внутри него расцветают перемены. Ищет знак того, что зло изгнано из его тела. Том дарит ей свою самую дружелюбную улыбку, но её лицо тут же захлопывается. Похоже, возможность для такого обмана давно упущена. Может, в другой жизни он и смог бы обманом выманить у неё толику сострадания или благосклонности, и это сделало бы его жизнь в приюте более сносной. Но в этой жизни миссис Коул, кажется, твёрдо решила его ненавидеть. Она, верно, и задушила бы его, не бойся она обречь себя на адские муки. На самом деле, она, вероятно, привела священника, чтобы «спасти его», лишь из страха за собственное проклятие, убеждённая, что должна хотя бы попытаться ходатайствовать за него перед Богом. Улыбка сходит с его лица. — Я могу идти? Старшая воспитательница поджимает губы. Том пристально смотрит на неё. — Можете, — говорит она. Он утирает с лица святую воду и возвращается к остальным сиротам.

***

Билли со своими прихвостнями находит его в саду после завтрака. — Ты, блядь, убил моего кролика, чокнутый урод! Я знаю, это ты! — сплюнул Билли. Лицо его побагровело от гнева. Его высокий белобрысый дружок тупо кивал, предвкушающе ухмыляясь. Тот, что пониже, выглядел нервным. — Я тебя сломаю, Томми. Можешь орать, сколько влезет. — Не очень-то умно, — ровно отвечает Том. — Если попадёшься, воспитательницы тебя накажут. — Не-а, если они, блядь, не увидят, то и не накажут. Ты ж всегда был совсем рехнувшийся! Бетти говорила, ты и её покалечил. Раз воспитательницы с тобой не справятся, то я справлюсь. Билли впечатывает его в кирпичную стену. Том улыбается ему своей самой ангельской улыбкой. — Обо мне никто не заботится. Но я бы посмотрел, как ты попробуешь. Животное. Все они были тощими и драчливыми, но Билли с дружками — на пару лет старше Тома. К тому же, трое против одного. Том сгруппировался, но первый же удар под рёбра всё равно заставил его ахнуть. Он не хотел издавать ни звука и почувствовал себя глупо, удивившись тому, как это больно. Задыхаясь, он осел на землю. И всё же под болью вспыхнула искра удовлетворения. Даже когда бок вопил от боли, пьянящая сила хлынула по венам. В приюте Вула к дракам — нулевая терпимость. Наказание — целый день в чулане в атриуме. Он для пальто, в нём едва можно сесть, и снаружи запирается на мёртвый засов. Даже Билли боялся чулана. Но он всё равно вцепился в рубашку Тома, рванул его на себя и злобно ткнул кулаком в грудь. Впервые Тому удалось довести Билли до того, что тот рискнул нарваться на чулан. Билли окончательно потерял контроль, и Том, несмотря на обстоятельства, ухмыльнулся. Удары сыпались без остановки, и было чертовски больно. Том свернулся на мёрзлой земле, прикусив губу, чтобы не заскулить, так сильно, что почувствовал вкус крови. Дыхание стало рваным, и он вскинул руки, пытаясь защитить голову и лицо. — Чего молчишь?! — заорал Билли, и его лицо исказила уродливая гримаса. Что ж. Если он закричит, придут воспитательницы и слишком быстро всё прекратят. За то, что посмел наложить на Тома свои омерзительные руки, Билли заслуживает большего, чем день в чулане. Удар ногой в грудину. Его сводит от боли — яркой, дезориентирующей. Никчёмные дружки Билли всё ещё здесь, смотрят, насмехаются. Проходит мгновение, прежде чем он понимает, что от удара перехватило дух. Дышать невозможно. А раз он не может дышать, то не может и кричать. Никто не придёт на помощь. Его сдавленные хрипы, кажется, только раззадоривают их. Может, он зашёл слишком далеко… А что, если Билли не остановится? Края зрения сереют, хоть он и отчаянно пытается вдохнуть. Том слабо дёргается, внезапно испугавшись. Он не хочет умирать. Не сейчас, когда мир ему задолжал. Не сейчас, когда он ещё не закончил. Он видит, как высокий белобрысый дружок Билли тоже замахивается кулаком, наконец набравшись храбрости, чтобы присоединиться к веселью. Том закрывает глаза и делает вид, что его здесь больше нет. Сад погружается в жуткую тишину. Он ждёт, но удара не следует. Когда он открывает глаза, все трое смотрят мимо него, вглубь сада. — Билли! — в панике шепчет тот, что пониже. — Что это?! — Не знаю… — тупо мямлит Билли. — Надо валить отсюда! — вопит белобрысый. Крик приводит троицу в движение. Билли бросает Тома и вскакивает на ноги. Неровный ритм накладывающихся друг на друга шагов исчезает в приюте, и дверь глухо захлопывается. Он пытается прийти в себя, но разум вял. Он тяжело дышит от боли в побитых рёбрах и звона в голове, поэтому слегка разводит руки, чтобы лучше видеть. В углу сада темнеет фигура. Огромная. И она движется к нему. «Собака?» — думает он. Она становится всё больше и больше и… Нет. Волк. Он никогда не видел волков. Пот холодит шею. Волки едят детей? Он не успеет отдышаться, чтобы убежать, да и с той скоростью, с которой волк приближается к нему широкими шагами… Он не может сдаться. Он приподнимается до половины, тяжело садясь и прислоняясь к кирпичной стене. Это всё, на что он способен. Голова кружится. Волк мягко ступает прямо к нему. Даже для волка он кажется очень большим. Он буквально возвышается над Томом — размером с добрую лошадь. Его избитый мозг не в состоянии осознать его истинные размеры. Слабость плоти ещё никогда не ощущалась так остро, как сейчас, когда тело дрожит от страха. Он благодарен, что хотя бы разум прояснился. И лихорадочно пытается занести в каталог каждую деталь этого странного существа. Шерсть тёмная, как чернила. Клоки жёсткой, дикой шерсти торчат во все стороны. Но на морде, которая сейчас так близко к лицу Тома, шерсть кажется мягкой. Пушистой. Тому отчасти хочется его погладить, но он боится, что, если попробует, может лишиться целой руки. Утро холодное, но Том этого уже не чувствует. От зверя исходит неестественный жар, словно он сидит у пылающего камина. В воздухе висит гнетущее чувство тревоги и неправильности. Ощущение, словно замирает сердце, словно надвигается смерть. Сам воздух ощущается неправильным, давит на него, заставляя задыхаться ещё сильнее. На языке — резкий привкус железа. Он заставляет себя посмотреть волку в глаза. Если уж умирать, то не съёжившись от страха. Сияющие зелёные глаза пылают — за ними разум, кипучая жизнь и глубоко непостижимая сила. Гнев и смятение захлёстывают Тома, но исходят не от него. На самом деле, ему кажется, что эти эмоции касаются его самого. Неужели это чувства волка? Том истерично фыркает. — Ты тоже разговариваешь? Волк моргает один раз, и его пронзительный взгляд скользит с лица Тома на его измятую рубашку, а затем на красные ссадины, виднеющиеся из-под подола. Том надеется, что не выглядит слишком аппетитно. Зверь опускает свою массивную голову. Он зажмуривается. Утро выдалось ужасным. Несмотря на странный жар в воздухе, ему до ужаса холодно. Если так ему суждено умереть, он клянётся, что вернётся призраком и будет преследовать Билли Стаббса и его друзей, пока они не покончат с собой. Вместо ожидаемой боли Том чувствует уверенный толчок в бедро. От прикосновения расходится тепло, словно растапливая изнутри ледяную корку. Ощущение почти утешительное — и дико противоречит ужасному предчувствию рока в воздухе. Том открывает глаза и видит, как волк тычется мордой ему в бок, подталкивая, будто хочет зачерпнуть и поднять его на ноги. Каждое прикосновение согревает его, словно поцелуй лета, прогоняющий последний весенний холод. Опираясь рукой о стену, Том повинуется. Стоя, волк всё ещё ошеломляюще, пугающе огромен. Один щелчок челюстей — и он с лёгкостью откусит Тому голову. И большую часть туловища тоже. Волк снова тычется в него, подталкивая к чёрному ходу. — Хочешь, чтобы я вернулся внутрь? — ошеломлённо спрашивает Том. Ещё один, более настойчивый тычок. С ним расцветает уют и тепло. Том мельком замечает дьявольски острые клыки. — Ладно! — рявкает он, но тут же быстро и тише поправляется. — Иду. Том не хочет отводить от волка глаз, но кажется разумнее послушаться, раз уж тот так настойчив. Лишь дойдя до двери, он решается обернуться. Волк исчез. Словно его и не было, лишь странный сон. Но Том знает каждой фиброй своей души, что волк не был простым сном. Он хватается за хлипкую дверную ручку и делает вдох, чтобы прийти в себя. В коридоре он тут же натыкается на одну из младших воспитательниц, которая ахает, заметив кровь у него на губах и лице. Она воркует над ним и ведёт его в умывальню, чтобы промыть ссадины и смыть грязь. Когда она поднимает его рубашку, на рёбрах и грудине виднеются большие, болезненные на вид синяки, уже налившиеся трупной синевой. Когда она надавливает на гневные отметины на его груди — «может, сломано», — бормочет она, — он позволяет себе взвизгнуть и выдавить пару крокодиловых слёз. Он старается не думать о том, как легко дались ему эти слёзы. Они и так были слишком близко. Ещё он старается не думать о том, как его разум отключился от страха во время избиения. Он потерял контроль — над ситуацией, над собой — и больше не совершит этой ошибки. Когда Том говорит воспитательнице, что Билли напал на него без всякого повода, её губы сжимаются в твёрдую линию. Она обещает, что поговорит с миссис Коул и «вправит Билли мозги как следует». Билли всё равно отделывается лишь сутками в чулане.

***

В последующие дни Тому часто снится, как он убивает Билли. Он просыпается, а перед глазами — безмятежно-мёртвое лицо Билли, и от гнева его лицо кривится в оскале. Билли не заслуживает покоя. Он заслуживает умереть так же, как умерла его маленькая змейка. Уродливо. Отчаянно цепляясь за жизнь. Каждый день его пробирает невыносимый холод. Рёбра заживают медленно. Стоит ему кашлянуть, как боль заставляет его бросить всё и сосредоточиться на том, чтобы не вскрикнуть. Ярость накатывает на него, стоит лишь вспомнить, каково это — задыхаться. Как горели лёгкие. Он хочет причинить Билли боль, и он хочет, чтобы она длилась как можно дольше. Однако у жизни на него другие планы. Прежде чем Том успевает остановиться на самом удовлетворительном способе покончить с жизнью Билли, появляется мужчина в уродливом шарфе, приносит ему письмо и поджигает его затхлый шкаф одной лишь палочкой. Он говорит Тому, что его зовут Альбус Дамблдор и что он — заместитель директора Школы Чародейства и Волшебства «Хогвартс». Он говорит Тому, что тот — волшебник.

***

Косая Аллея. Том получает свою собственную волшебную палочку. Тринадцать дюймов, перо феникса, обвитая прекрасным бледным тисом. Он закупается к школе на улице, что буквально кишит волшебством. Новые виды и звуки почти оглушают его. Его ошеломляет осознание: он едет в школу. В настоящую. Не в класс, пристроенный к приютской часовне и заставленный шаткими партами. Том всегда был блестяще умён и всё схватывал на лету, так что в Хогвартсе у него всё должно получиться. Эта мысль делает его счастливым, и на душе становится легче. Жизнь его, казалось, была перекошенной картиной, которая вдруг решительно встала на место. Это — лишь отблеск того, что он всегда заслуживал по праву. Волшебный мир пришёл за Томом на одиннадцать лет позже, чем следовало, но, видя бесчисленные чудеса вокруг, он почти не чувствует привычного укола обиды. Приют Вула тает, словно дурной сон, пока он с безудержным трепетом разглядывает всё вокруг. Совы тихо ухают из позолоченных клеток. Стеклянные витрины пестрят умопомрачительным разнообразием цветов и фактур. Свёртки и сумки послушно плывут в воздухе за своими хозяевами. Все эти ведьмы и волшебники снуют вокруг, и он с неприкрытой радостью осознаёт, что он — один из них. Том — волшебник, и всё это великолепие — его право по рождению. Несколько часов спустя он стоит на Платформе Девять и Три Четверти, ожидая у вишнёво-красного «Хогвартс-экспресса» со своей небольшой сумкой новых вещей. Ну правда, что за платформа с дробями в названии? К нему топает мальчишка с пепельно-каштановыми волосами. На вид — ровесник Тома, но тот сразу понимает: мальчишка из обеспеченной семьи. Во-первых, ткань его мантии куда лучше, чем у Тома, а вышагивает он с самоуверенностью изнеженного принца. Приблизившись, мальчишка громко восклицает: — Кто-то забыл здесь уличную крысу?! Да уж, эти лохмотья просто отвратительны. В памяти вспыхивает приютский сад. Задира. Он узнаёт гнусное племя Билли, едва его завидев. — Ты тоже первокурсник? — спрашивает мальчишка с ноткой оскорблённой озабоченности. — Вижу, отец не шутил, когда говорил, что стандарты Хогвартса и впрямь упали. Том украдкой оглядывает платформу. Множество семей уже ждут посадки. Почти все выглядят совершенно непринуждённо. Среди разбросанных по платформе первокурсников, которых, как он догадался, можно опознать по бесцветным мантиям, один лишь Том стоит без сопровождения. С ноткой разочарования он осознаёт, что ученики из немагических семей, должно быть, в Хогвартсе редкость. И уж точно среди них нет сирот вроде него. Было бы очень неразумно устраивать здесь сцену, если он и так уже выделяется. Наконец вышеупомянутый отец догоняет своего сына. — Таддеус, — голос у отца холодный. — Что я говорил тебе о том, чтобы убегать? Мальчик надувает губы. — Прости, отец. Отец оглядывает Таддеуса, затем Тома. Том отчётливо чувствует, как его оценивают, и, судя по презрительно скривившимся губам мужчины, оценку эту он не прошёл. Отец берёт сына за руку. — Мы не тратим время на тех, кто ниже нас, Таддеус. Идём. Твоя мать захочет попрощаться с тобой как следует, прежде чем Фрилби закончит грузить твои вещи в экспресс. Они уходят без дальнейших церемоний. Том борется с подступающим к шее румянцем стыда и упорно игнорирует любопытные взгляды, что развернулись в его сторону. Он пытается вспомнить то чувство волшебства и трепета, что окрыляло его душу всего несколько часов назад. Теперь оно кажется таким далёким.

***

Вся уверенность, что осталась у него после той ужасной стычки на платформе, в поезде разбилась вдребезги. Ученики всех возрастов беззаботно смеялись и делились историями о своих летних приключениях. В этих разговорах он узнаёт слишком мало имён и названий. Все одеты вычурно и говорят ещё более вычурно; это совершенно новый язык, который он должен выучить, чтобы никто не заподозрил в нём кого-то низшего. Том попытался представить себя губкой. Он хотел впитать всё это как можно быстрее. Когда Том впервые увидел Хогвартс, он был ошеломлён его великолепием. Его новая школа была замком. Невероятно огромным — возможно, самым большим строением, которое он когда-либо видел. Исполинские башни взмывали в небо, каждая размером почти с целый дом. В груди запузырилось предвкушение. Другие первокурсники вокруг него тоже возбуждённо щебетали. Это не просто школа. Хогвартс — его новый дом. Их ввели в фантастически огромный зал. Четыре до смешного длинных стола тянулись к высокому столу в дальнем конце, где уже сидели профессора. Он поднял голову и увидел усыпанное звёздами небо, весело мерцавшее над головой. Он старался не глазеть, но всё равно не мог оторвать взгляда. С волной изумления он осознал, что перед ним не просто копия ночного неба, а ещё одно проявление невозможной магии. Потолок зала так высок, что кажется, будто он открывается в само небо. Невероятно. Абсурдно. Сердце Тома пропустило удар от всей этой красоты. Директор Армандо Диппет представился сам и представил преподавателей, после чего тепло поприветствовал сгрудившихся первокурсников. Он объяснил, что это — Пир по случаю начала учебного года, который ежегодно проводится в Большом Зале, и что перед началом трапезы школа сначала проведёт Церемонию Распределения, чтобы определить Факультет каждого ученика на следующие семь лет в Хогвартсе. Семь лет — это больше, чем Том вообще мог вспомнить из своей жизни. За каждым длинным столом сидел целый факультет. Сотни новых лиц, которые Тому предстояло выучить. Всё происходящее казалось невероятно знаменательным, и Том был ослеплён. А ещё его слегка мутило. Он замечает, как из боковой двери входит Дамблдор со странно ожившей шляпой в руках. Мужчина с головы до ног одет в безвкусные узоры красного цвета. Когда шляпа запела свою странную песню, представляя четыре великих факультета, Том понял, что Дамблдор, должно быть, одет в цвета Гриффиндора. До Тома доходит, что в этом огромном Большом Зале он знает в лицо лишь двоих — Дамблдора и Таддеуса. И каждый из них, поговорив с Томом всего раз, уже решил, что тот им не нравится. Это досадное осознание жалит. Зал и так казался слишком большим, и Тому кажется, что он разрастается с каждой секундой. Он выпрямил спину. Он не позволит себя запугать. Первокурсников одного за другим вызывали к табурету. Когда первого ученика определили в Слизерин, студенты с других столов громко загудели. Директор Диппет попытался призвать их к порядку — «Единство факультетов превыше всего!» — но насмешки не утихали. Дамблдор лишь нахмурился. Том узнаёт, что наглого мальчишку зовут Таддеус Нотт. Нотта, разумеется, определяют в самый ненавистный факультет. Том чувствует жестокое удовлетворение, когда старшекурсник из Рейвенкло насмехается над Ноттом, пока тот идёт к столу Слизерина. Постепенно очередь из нервных первокурсников редеет, и большая часть курса расходится по своим новым домам. — Том Марволо Риддл! — выкрикнул Дамблдор. Лицо его было совершенно бесстрастным. Том знал, что это почти наверняка — хорошо отработанная ложь. Дамблдор водрузил «Распределяющую Шляпу» Тому на голову. Том услышал голос шляпы у себя в голове. «А, блудный сын…» — проговорила она с лёгким неудовольствием. «Почему я вам не нравлюсь? Мы ведь только что познакомились», — обиженно подумал он. Шляпа смеётся. «А вот и спесивая гордыня. Что ж, приятно познакомиться, маленький наследник. Твоё место, без всякого сомнения…» — СЛИЗЕРИН! — выкрикнула шляпа. Естественно, по залу прокатился гул неодобрения. Том постарался, чтобы волна разочарования его не смутила. Он надеялся на Рейвенкло или Хаффлпафф. Казалось, на этих факультетах ему было бы проще всего не высовываться. Он заметил, что со стола Слизерина донеслись лишь жидкие, почти растерянные аплодисменты. Хотя другие факультеты и освистывали каждого нового слизеринца, сам факультет принимал своих с энтузиазмом. Том не был уверен, что в нём было такого необычного. Он окинул взглядом стол, за которым сидели ученики в зелёных мантиях, и не нашёл ни одного дружелюбного лица. Когда Том пошёл садиться на пустой край стола, другие первокурсники, включая Нотта, не таясь, захихикали. — Ну и вонь от этой грязи, — сказал мальчик рядом с Ноттом. Том сжал челюсти, но проглотил ответ. Это было даже хуже, чем он думал. Не стоило наживать врагов в самый первый день, но он утешил себя мыслью, что со временем сможет доказать, чего стоит. Следующего первокурсника определили в Гриффиндор, и ненавистные глаза Дамблдора блеснули. По крайней мере, он не в Гриффиндоре.

***

Том быстро усвоил, что Слизерин — это ад. Насколько он мог судить, он был единственным учеником на факультете, пришедшим из мира магглов, и разница между жизнью в приюте и новым домом оказалась почти ошеломляющей. Однокурсники постоянно заставали его врасплох и с презрительным злорадством насмехались над ним. Поначалу он пытался слиться с толпой, но быстро стало очевидно, что это невозможно. Он был безнадёжно, трагически, донельзя магглом. Пропасть в его знаниях о новом мире была зияющей. Он упустил тысячелетия истории. Целый новый мир праздников и диковинных обычаев, о которых он никогда не слышал. Он не мог усвоить всё достаточно быстро. Том борется с отчаянием. Как и прежде, он с болезненной ясностью понимает, что отличается от остальных детей. Чистокровные в Слизерине представлены в чрезмерном, уродливом изобилии, и многие из его ровесников знают друг друга с колыбели. Та малая доля полукровок, что была на факультете, старалась держаться от них подальше. Те, кто поумнее, незаметно растворялись в тени, потому что любой намёк на маггловское происхождение безжалостно высмеивался. Он негодовал на Дамблдора за то, что тот не появился раньше. Он негодовал на одиннадцать лет, впустую потраченных среди дворняг, в вечной погоне за крохами. Слизерин — факультет для хитрых и амбициозных, и его ученики готовы на всё, чтобы вскарабкаться наверх. К несчастью, любая лестница для Тома начиналась в грязи. Месяцы тянулись, и он проводил каждую свободную минуту в библиотеке, поглощая книгу за книгой. Нынешних знаний и умений Тому не хватало, чтобы отплатить однокурсникам за их колкости, но он не собирался долго мириться с таким положением дел. Знание — сила, а сила — это власть. Он прочёл учебники за первый курс от корки до корки, а затем перешёл к более сложной литературе. Он изучал генеалогию волшебников и прочёсывал родословные древа «Священных двадцати восьми». Он узнал среди них нескольких одноклассников и обращал особое внимание на любую информацию, касающуюся недавней истории их семей. За всё время этих яростных изысканий он так и не наткнулся на фамилию «Риддл». Сердце камнем ухнуло вниз. В конце концов, он был вынужден признать, что действительно носит маггловскую фамилию. Неоспоримое доказательство того, что его отец был магглом. Эта мерзкая шляпа назвала его «маленьким наследником», значит, всё, что он унаследовал, досталось ему по материнской линии. Если его магический род был настолько незначителен, что не оставил следа в истории, стала бы шляпа вообще о нём упоминать? Он почувствовал странную неуверенность, и от этого ощущения по коже побежали мурашки. «Неважно, что у меня нет волшебных предков», — твёрдо решает Том. Он никогда не нуждался в семье, и этот факт не изменился лишь оттого, что он приехал в Хогвартс. Если когда-то и существовал мальчик, что отчаянно мечтал о сказочной семье — красивой, богатой, безмерно сожалеющей о том, что не забрала его раньше, — то Том похоронил этого мальчика, едва покинув Лондон. Ему не нужно особое наследие, чтобы преуспеть, и он докажет свою мощь, полагаясь лишь на собственный талант и усердие. Поздними вечерами, когда библиотека пустела, Том заучивал сотни страниц пособий по этикету. Его раздражало, что каждое пособие явно предназначалось либо для детей помладше, либо для их измотанных гувернёров — напоминание о том, как сильно он отстаёт от сверстников. Это чувство лишь укрепляло его решимость впитать в себя каждое неписаное правило. Тому Риддлу одиннадцать лет, и это будет последний год, когда он на что-либо указывает пальцем. Отныне он будет лишь мягко указывать на предметы открытой ладонью. Том также узнал, что в библиотеке Хогвартса есть Запретная Секция. Тысячи книг, хранящих глубокие, тайные знания, были так соблазнительно недосягаемы. Он твёрдо решил найти способ попасть туда как можно скорее. Сквозь всю эту усердную учёбу в закоулках его памяти шевелился образ волка, которого он встретил в приюте Вула. Это, должно быть, волшебное существо — такое же, как он, как эта школа. Если он сосредотачивается на воспоминаниях, то всё ещё может ощутить его порочный жар, что сходил с его огромного тёмного тела. Жар, что был так близко, что мог бы заклеймить его. Волк должен быть волшебным, потому что это не поддавалось никакому другому объяснению. Словами едва ли можно было описать, каково это было — стоять перед ним в тот день. Он находит вводный учебник по магическим существам и узнаёт об одном виде волшебных волков: ликантропах. Углубившись в изучение оборотней, он с разочарованием обнаруживает, что эти существа не подходят под описание. Оборотни — это люди, и в своей полной трансформации они размером с обычных волков. А не глыба непостижимой тьмы размером с взрослую лошадь. Он оставляет эту линию расследования и прочёсывает все доступные тексты о волшебных зверях. Ничего. В животе злобно трепыхается. Не должно же быть так трудно найти хоть что-то об этом звере. Несмотря на досаду от того, что он не смог откопать ничего полезного, он также чувствует странную гордость. Даже в этом Том был особенным. Волк, очевидно, — редкое волшебное существо, и всё же он пришёл именно к нему. Его мысли обращаются к Запретной Секции, и он задаётся вопросом, не хранит ли один из тёмных гримуаров, запертых от него, ответы на его вопросы.

***

Свой первый Йоль Том проводит в Хогвартсе. Он — единственный ученик, оставшийся на каникулы в спальнях Слизерина, и он упивается свободой от однокурсников — от их насмешек, сглазов и вечно пропадающих без объяснения причин вещей. Тишина дарует ему уйму времени для учёбы наперёд, и он намерен извлечь из этого максимум пользы. Та странная искра гордости от чувства собственной особенности окончательно прокисла и превратилась в негодование. Он так и не нашёл ничего о волке, и это было просто нечестно. Он потратил впустую много часов на поиски разгадки его сущности, до такой степени, что это начало непомерно мешать его основной учёбе. Он клянётся себе, что на время Йоля отложит эту тайну. Твёрдо решив больше не искать, он находит ответ почти сразу же. Из всех возможных мест он был погребён в учебнике по Прорицаниям за второй курс. Ответ кроется в единственном мимолётном комментарии под главой о звериных знамениях и смерти. Вселенная, должно быть, смеётся над ним; брови Тома взлетают вверх, пока он читает. Волкоподобное существо, тёмное, как безлунная ночь. Крайне необычное и очень могущественное. Грим. Учебник предостерегал дорогого читателя, что Грим — не просто предзнаменование смерти, но и, по многим свидетельствам, её вестник. Сердце Тома колотится. Грим был смертоносен. Опасен. Убийцей, как и он сам. Он всё ещё переваривает своё открытие, когда в библиотеку, шатаясь, вваливается старшекурсник из Хаффлпаффа, таща за собой другого ученика — старосту-пятикурсника с Гриффиндора. Том притаился в тёмном углу, и они его не замечают. Парочка танцует по читальному залу, натыкаясь на стулья, хихикая и недвусмысленно распуская руки. Время от времени они закручиваются в небольшом вычурном па и пируэте. Том чуть ли не за версту чует запах Огневиски. Честно говоря, даже впечатляет, что они вообще ещё на ногах держатся. Хаффлпаффец проверяет время с помощью мерцающего серебряного Темпуса. — О, Мерлин! Уже почти полночь! — Выручай-комната сегодня, может, и откроется, — хихикая и раскрасневшись, отвечает гриффиндорец. — Здесь почти никого не осталось. Хочешь встретить Новый год вместе? Хаффлпаффец багровеет и яростно кивает. Они, спотыкаясь, уходят, и в библиотеке вновь воцаряется тишина. Том чувствует странный укол тоски, когда тишина снова смыкается вокруг него. Она давит на пустоту. Под грудой книг он потерял счёт дням. Если сегодня канун Нового года, значит, сегодня его день рождения. По крайней мере, ещё несколько минут. Двенадцать. Он чувствует себя таким взрослым в этом огромном, пустынном пространстве… и чуточку одиноким. На мгновение он представляет, что он не школьник, а владелец огромного книжного магазина. Он здесь хозяин, он решает, какие книги продавать. Он не одинок; он просто ждёт своего первого покупателя. Эта фантазия помогает ему почувствовать себя капельку лучше. Он проводит большим пальцем по строчке о Гриме. Узнать его имя — это почти как получить подарок от вселенной в этом году. Его самый первый подарок на день рождения. Какая слащавая сентиментальность. Том отряхивается от бесплодных размышлений. Он проводит долгие часы, копаясь в сопутствующей литературе, пока первые лучи солнца не прокрадываются сквозь высокие окна библиотеки, озаряя пространство бледно-оранжевым светом. Даже вооружившись его именем, он с разочарованием обнаруживает, что в архивах Хогвартса о нём почти ничего нет. Одно из немногих, что ему удаётся откопать, — это серия статей, в которых, похоже, ведётся очень чопорная и академическая полемика о том, реален ли Грим или же он плод разыгравшегося воображения. Есть также горстка свидетельств очевидцев, которые звучат откровенно фантастически. Они напоминают ему истории, которые он читал ещё в приюте Вула, — тоненькие брошюрки о вторжениях инопланетян и космических кораблях. Оттого, что Грима называют бредом, у него неприятно скручивает живот. Грим не был бредом. Том его не выдумал. Том лишь хотел бы знать, почему тот решил явиться именно к нему. Неужели Билли всё-таки собирался его убить? Или дело было в кролике? Первое убийство Тома. Пульс заходится в горле. Если это и впрямь был Грим, смерть, несомненно, должна была его привлечь. У Тома руки чешутся немедленно проверить эту идею, но разум подавляет порыв. Он уже совершил одну глупую ошибку, высказав всё, что думает, Дамблдору ещё в приюте. Он-то полагал, что кто-то другой, такой же, как он, кто-то могущественный, как Дамблдор, поймёт, каково это — обладать такой невероятной силой среди ничтожных червей. Он рассказал этому человеку всё о том, как может управлять другими детьми. Том был наивен. Теперь Дамблдор похож на хищную птицу с глазами-бусинками, готовую спикировать и схватить его. Успех потребует терпения — и чего-то, что стоит убить.

***

Вторая половина первого года в Хогвартсе прошла заметно лучше, чем первая. Теоретическое понимание магии у Тома росло не по дням, а по часам. Он уже далеко обогнал большинство своих сверстников, мог быстро и точно ответить на любой вопрос, дополняя его деталями благодаря усердным занятиям наперёд. На Зельеварении он блистал, и профессор Слагхорн сиял всё ярче каждый раз, проходя мимо его рабочего места. Он даже заработал для Слизерина пару десятков очков — больше, чем любой другой первокурсник. К несчастью, когда дело доходило до практического применения заклинаний, он всё ещё несколько отставал от однокурсников. Его магическое ядро уже было мощнее, чем у других учеников его возраста, но в сравнении с ними у него было меньше практики в концентрации магии через проводник. Когда всё получается идеально, его палочка помогает ему достигать впечатляющих результатов. Однако с точностью, по сравнению с тем, к чему Том привык при беспалочковой магии, дело всё ещё обстояло неважно. Палочка прекрасно отзывалась на его намерение, но порой казалось, что делает это даже слишком рьяно. Словно Том пытался обуздать брыкающуюся лошадь соломенной уздечкой. Хотя контроль с помощью палочки заметно улучшился с начала года, он всё ещё не был идеальным. К его досаде, больше всего от этой проблемы страдала трансфигурация. Том хотел искоренить все свои несовершенства, но нетерпение лишь ухудшало его успехи в классе. На одном из уроков Дамблдор показал им, как превратить спичку в иголку, и попросил сделать то же самое со спичками на их партах. Том в точности повторил движения палочки Дамблдора, и его игла выглядела безупречно, но, когда он попытался ею шить, она с треском разломилась ровно пополам. Он отменил трансфигурацию, починил спичку и попробовал снова. Игла ломается пополам. Том подавил вспышку гнева и снова сосредоточился на отмене трансфигурации. Он чувствует, что привлёк острый взгляд Дамблдора. Эмоции он определённо запрятал достаточно глубоко, но холодная тяжесть подозрения нервирует. Он упорно не отрывал взгляда от своей работы. Он прочёл пару текстов о магии разума и ознакомился с основными понятиями легилименции. Это та самая магия, которую Том всегда мог применять к другим детям в приюте Вула — сканируя их мысли и эмоции через зрительный контакт. Бульварные газетёнки любят трубить о Дамблдоре и хихикать, что он — величайший Легилимент эпохи. Применение магии разума к несовершеннолетним незаконно, но Том предпочёл бы не выяснять, заботит ли Дамблдора этот конкретный закон. Если бы Том мог делать то же самое, он бы использовал легилименцию при каждом удобном случае. Особенно если бы это могло сойти ему с рук, как, вероятно, сходило Дамблдору. Стандартным противодействием легилименции была окклюменция, и Том уже работал над освоением этого искусства, основываясь на тех крупицах практических советов, что ему удалось собрать. Каждый вечер перед сном он проводил короткий сеанс медитации, чтобы укрепить свои ментальные щиты. Он не мог проверить своё умение, но был уверен, что того, чего он добился, не хватит, чтобы противостоять Дамблдору. На это, вероятно, потребуются годы тренировок, которых у Тома не было. Сейчас Тому оставалось лишь смириться с тем, что этот ненавистный старик может выудить любой секрет из его разума, если только пожелает. Лучшее, что мог сделать Том — это просто никогда не встречаться с профессором взглядом, словно крыса, юркающая прочь от взора голодного кота. От негодования у него скручивает живот. Том планирует стать величайшим Легилиментом и Окклюментом их эпохи. Он демонстративно проигнорировал Дамблдора и быстро наложил на сломанную спичку Репаро. Он попробовал снова, и на этот раз игла с лёгкостью пронзила ткань. Как и должно быть.

***

Многочисленные успехи Тома не ускользнули от внимания его однокурсников, и в конце концов это привело к столкновению. Он проходил через общую гостиную после уроков, надеясь добраться до своей комнаты, прежде чем столкнётся с кем-либо из сокурсников. Гостиная обычно пустовала, если он торопился туда сразу после занятий, поскольку уроки у первокурсников заканчивались раньше. На этот раз, однако, ему не повезло. В гостиной уже сидели двое других первокурсников: Эвандер Эйвери и Таддеус Нотт. Они развалились в креслах у камина. Они отсутствовали на последнем уроке, и, должно быть, они решили скоротать время именно здесь. «Прогульщики», — с отвращением подумал Том. С их гувернёрами, нанятыми с младых ногтей, программа первого курса для этих отпрысков благородных семейств была, скорее всего, лишь повторением пройденного, но откровенные прогулы всё равно бросали на них тень. Ещё одна привилегия, почти непостижимая для Тома. Он не мог позволить себе выглядеть в дурном свете. Обе пары глаз метнулись к Тому, и он заметил, как их лица скривились в уродливых гримасах. — Держу пари, этот убогий возомнил себя гением, — нарочито громко сказал Эйвери, чтобы его услышали. — Должен признать, он добился определённых успехов. Похвальный прогресс для грязнокровки. Челюсти Тома сжались, но он продолжал идти к своей спальне. Лучше не поддаваться на колкости избалованных школьников. Нотт злорадно захихикал. — Да. Я слышал, грязнокровка оставался в Хогвартсе на Йоль, — сказал он. — Можешь себе представить? Даже его родители, должно быть, считают его слишком мерзким, чтобы забирать домой. Кровь застыла в жилах Тома. Мало того, что он был безродным и нищим грязнокровкой. Но слышать, как Нотт оскорбляет его за то, чего у него даже не было, безмерно его взбесило. Том — безродный, нищий сирота-грязнокровка, и дома, о котором можно было бы говорить, у него не было. У него не было родителей, которых можно было бы разочаровать. Кровь бросилась ему в лицо. Не стоит ввязываться. Ввязаться — значит совершить ошибку. Нотт продолжал: — Им стоило бы от него отречься, честное слово. По-моему, он даже грязи под ногами не достоин. Кровь Тома вскипела. Он резко развернулся. — А я вот что слышал, — выплюнул он, — семья Ноттов едва сводит концы с концами, цепляясь за последний галлеон. — Насилие забурлило под кожей, и магия затрепетала в воздухе. — Твой папаша снова проигрался в квиддичном салоне? Или, может, спустил всё на шлюху, из которой ты, должно быть, и выполз? Нотт побледнел. Том знал, что мальчишка на самом деле не бастард, но из уст того, кого Нотт считал «низшим», это всё равно было тяжким оскорблением. Эйвери выхватил палочку. — Да как ты смеешь! — крикнул он. Палочка была из простого тёмного дерева с маленькой шарообразной рукоятью. Том с презрением оглядел её. Далеко не его бледный тис. Он фыркнул и вскинул голову. — Защищаешь честь своей подружки, Эйвери? Мальчишка побагровел. — Флипендо! — выкрикнул он. Ярко-жёлтый луч сорвался с кончика его жалкой палочки. Том отпрыгнул в сторону. Заклинание просвистело мимо плеча. Эйвери напыжился ещё больше и приготовился выстрелить новым проклятием. Том перекатился за кресло и потянулся за своей палочкой в складках мантии. Эйвери резко разворачивается к нему. — Флипендо! Снова то же заклинание. Опять мимо. Из-за спины он услышал, как Нотт сотворил свой собственный Отталкивающий сглаз, но на этот раз Тому некуда было деваться. Заклинание ударило ему прямо в грудь, и он с болью влетел в столик из красного дерева. От силы удара деревянная ножка хрустнула, и весь стол с громким треском опрокинулся на угол. Он был немного ошеломлён, но первой его мыслью было отвращение. Эти безмозглые идиоты и впрямь трижды использовали одно и то же заклинание. Какое убогое отсутствие воображения. Он поднял палочку и направил её на Эйвери, призывая магию повиноваться. — Инкарцеро! Толстые верёвки хлестнули по ногам и торсу Эйвери, свалив его с ног. Он возмущённо вскрикнул, упав лицом в персидский ковёр. Том перевёл внимание на Нотта, который, казалось, был больше в ужасе от сломанной мебели, чем от своего барахтающегося друга. Рухнувший столик взорвался дождём щепок, и одна металлическая ручка печально стукнулась о ковёр. С опозданием Том понял, что его магия вырвалась из-под контроля. Он обуздал её и впился взглядом в Нотта. — Извинись, — потребовал Том. Взгляд Нотта метнулся к Тому, а затем к его поднятой палочке. Медленно Нотт ухмыльнулся. — Можешь и не мечтать, что я когда-нибудь послушаюсь приказа из твоего грязного рта. Том сорвался. Он рассёк воздух палочкой в сторону Нотта. Нежная кожа мальчика разошлась ровной красной линией, а затем завеса крови хлынула наружу, жадно, словно водопад. Том заворожённо следил за потоком. Ярко-алая кровь мальчика растекалась в полумраке, и эта пульсирующая жизнь наполняла тусклые краски мира. Позже, оглядываясь назад, он рассудит, что выбор проклятия в тот момент не был следствием потери контроля. Он просто хотел доказать свою правоту. На деле же Том швырнул прямо в бледное горло мальчика очень даже смертоносное Диффиндо, режущее заклинание. Лихорадочный жар в голове Тома схлынул. Нотт умирает. Сознание Тома наполнилось безмятежным покоем и медленным, тягучим, как патока, удовольствием. Словно кот, наконец-то поймавший юркую мышь в стенах, — маленькая жизнь, крепко зажатая в его челюстях. Он молча наблюдал мгновение, прежде чем новая мысль с резкой ясностью ворвалась в его разум. На самом деле убить Нотта было бы крайне проблематично. Даже катастрофично. Ему следовало что-то предпринять, чтобы это остановить. Шестерёнки в его мозгу вращались с точностью часового механизма, даже когда жажда крови сворачивалась в кольца томного удовлетворения. Он хладнокровно осмотрел рану. Несмотря на обилие крови, он отметил, что порез довольно неглубокий. Он рассёк кожу, но не задел трахею, лишь царапнул, но не перерезал яремную вену. У них было по меньшей мере минут двенадцать, прежде чем мальчишка истечёт кровью. Сам мальчишка был куда менее спокоен насчёт состояния своей шеи. Его глаза вылезли из орбит, и он закричал, вскинув руки к ране и скользко вцепившись в неё. Воротник его белой рубашки быстро пропитался кровью, а его хватка на палочке, ставшей скользкой, ослабела, пока та не упала на пол. Том бесстрастно наблюдал за этой борьбой. Судя по тому, как мальчик плакал и задыхался, можно было подумать, что он никогда в жизни не резался. Том также заметил, что Эйвери удалось перевернуться, и он замер на земле. Он смотрел на Тома широко раскрытыми глазами. Кровь продолжала хлестать из шеи Нотта, и мальчишка пошатнулся, жалобно причитая. Рану нужно было залечить, иначе кровотечение, несомненно, сведёт Нотта в могилу. Том ещё не выучил ни одного лечебного заклинания, так что ему придётся отвести Нотта в больничное крыло. Дамблдор наверняка узнает, что рану нанёс Том. Наконец он почувствовал трепет беспокойства. Его что, исключат? Он почувствовал, как его пульс лениво учащается, словно его вытаскивают из тёплого кокона. Он пробыл в Хогвартсе всего четыре месяца; он даже не начал откалывать куски от горы знаний, сокрытой в его стенах. В груди начал зарождаться холодный ужас. Он не может уйти. Он отказывается. Он заставил себя игнорировать бешено колотящееся сердце и плотно сосредоточился на следующем действии. Если у него нет ответа, он может быть у одного из этих дураков. Он подошёл к Нотту и толкнул рыдающего мальчика обратно в кресло. — Заткнись! — рявкнул он. Рот Нотта захлопнулся. Мальчик всё ещё тяжело дышал носом, дрожа, как осиновый лист на ветру. — Ты, — обратился Том к мальчишке на полу. — Знаешь какие-нибудь лечебные заклинания? Эйвери со всхлипом покачал головой. Он снова повернулся к истекающему кровью мальчику. — А ты? Нотт кивнул, и от этого хлынуло ещё больше крови. Он всхлипнул. Том почувствовал смутное облегчение. Он схватил упавшую палочку Нотта и протянул её мальчику. — Учи меня, — сказал Том. — Какое заклинание? Перестань хвататься за шею. Твоя паника бесполезна. Я зажму рану, пока ты будешь показывать мне движение палочкой. Несмотря на его чёткие инструкции, Нотт, казалось, застыл. — Не заставляй меня повторять, — мрачно проговорил Том. Угроза, похоже, сдвинула Нотта с мёртвой точки, и он дрожащей рукой схватил палочку. Том подошёл ближе, чтобы крепко прижать руки к шее Нотта. Положение было невероятно уязвимым для Нотта. Животный инстинкт Тома замурлыкал. Вот так он мог бы с лёгкостью покончить с жизнью Нотта, используя лишь голые руки. Ему вдруг вспомнилось, как он свернул шею кролику. Жалкое существо под его руками заслуживало этого куда больше. Он глубоко вздохнул. «Тебя исключат», — напомнил он себе. Вместо этого он сосредоточился на попытке Нотта научить его заклинанию Эпискеи. Мальчику потребовалось две попытки, чтобы продемонстрировать движение палочкой. Том повторил его на шее Нотта. Рана аккуратно затянулась, оставив бледно-розовую линию. Он почувствовал самодовольство. Безупречно с первой попытки. Следующим делом нужно было разобраться с кровью, которая была повсюду: на дрожащем мальчике, на диване, на бесценном персидском ковре. Том очистил всё парой быстрых взмахов Очищающего заклинания. Он посмотрел на другого мальчика, всё ещё связанного верёвками на полу. — Будешь вести себя прилично, если я тебя отпущу? Эйвери торопливо кивнул. Том нахмурился. Он действительно соглашался или просто паниковал? — Отвечай словами, — ровным голосом произнёс Том. Словно внезапно вспомнив, что умеет говорить, Эйвери прохрипел «да». Только тогда Том отпустил заклинание, и льняные путы растворились. Эйвери нетвёрдо поднялся и подошёл к Нотту. Он нервно взглянул на шею Нотта, а затем начал тихо утешать всё ещё плачущего мальчика. Том пристально наблюдал за ними, обдумывая свой следующий шаг. Опасность ещё не миновала. Тому повезло, что в гостиной не было других свидетелей. Единственным оставшимся доказательством их стычки был разбитый столик, который было достаточно просто починить. Проблема была в мальчишках. Он знал в теории, как работают клятвы о тайне и молчании, но не был уверен, что сможет связать и Эйвери, и Нотта герметичной клятвой без более тщательной подготовки. Та же проблема касалась и любого рода заклинаний забвения. Без практики любое его заклинание мог бы легко преодолеть более опытный волшебник. Негодование снова, непрошено, подкатило к горлу. С его талантом к магии Том мог бы легко замять этот инцидент, если бы начал своё обучение в более раннем возрасте. Но никакая горечь не изменит прошлого. Он прояснил ум. Маггловский способ тоже подойдёт. — Если из-за сегодняшнего происшествия у меня возникнут неприятности, я буду крайне недоволен. Вы понимаете, что я имею в виду? Нотт не смотрел ему в глаза, но один раз напряжённо кивнул. Эйвери уставился на Тома с чем-то непостижимым во взгляде, а затем тоже кивнул. Это пьянило. Под мощью силы Тома, а затем и под тяжестью одних лишь его слов, эти слабаки трепетали перед ним. Он заставил Нотта страдать за его высокомерие и оскорбление. Он показал своё превосходство. И теперь оба мальчика будут слишком запуганы, чтобы даже сдать его. Вот в чём он ошибся с Билли. Тогда Том был невежественен, но сегодняшний урок был ясен: самый приятный способ отомстить — это вырвать фунт плоти у самого врага. Тому будет легко взять под контроль своих однокурсников, если какие-нибудь чрезмерно амбициозные идиоты снова попытаются бросить ему вызов. Том будет стоять особняком. Он покажет им их место под собой. Будет так же, как он сделал в приюте. Если его сладких речей и манипуляций окажется недостаточно, то и волшебники смогут научиться уважению через страх. При всём позёрстве и кичливости за столом Слизерина о том, чья семья прячет больше тёмных артефактов, этот инцидент научил Тома, что его сокурсники — неженки. Слабаки. Честно говоря, Том был немного удивлён, что их семьи ещё не посвятили их в менее приглядные стороны своих империй. Он был уверен, что отец Абраксаса Малфоя приложил руку к недавним смертям нескольких высокопоставленных волшебных политиков. Он читал, что Эйвери с одинаковым рвением выпускают и Боевых Магов, и наёмных убийц. Тому казалось, что было бы эффективнее учить наследников необходимости более решительных мер с раннего возраста. С другой стороны, у Тома не было особого личного опыта с «семьёй», так что, он полагал, для их сдержанности должна быть веская причина. Сентиментальность, возможно. Из-за неё его сокурсники и были такими мягкотелыми. Они всегда ели, используя столовые приборы в правильном порядке, одевались только в лучшие мантии и были пропитаны культурой и элегантностью. Но ни один из этих изнеженных юных аристократов не знал прикосновения настоящего насилия. Они не могли себе представить того убийственного отчаяния, которое требуется, чтобы жить лучшей жизнью. Они не чета сиротам из приюта Вула, живущим в смраде вечной смерти и стирающим сажу с лиц с наивной надеждой, что под ней они как-нибудь засияют. Волшебники. Магглы. Люди. Один лишь Том возвысится над ними всеми.