Случайность

Джинни намазывала толстый слой джема на тост, параллельно слушая рассказ Рона о том, что Снейп опять несправедливо назначил ему отработку. Гермиона приближалась к ним, но взгляд её был абсолютно безучастным. Первым её заметил Гарри. Он поправил очки и подозвал её к себе с той самой доброй улыбкой, которая всегда поднимала ей настроение. – Гермиона, доброе утро. Как спалось? – Сам того не понимая, он напомнил ей о прошлой ночи. Джинни посмотрела на неё и самодовольно улыбнулась, но, уловив состояние подруги, улыбка моментально сползла с её лица, а глаза прищурились в немом вопросе. – Всё хорошо, Гарри. А что там у тебя? Поедешь летом к Римусу? – Гермиона попыталась забыть о вчерашнем инциденте и сосредоточиться на друзьях, тех, кто и вправду её поддерживал и никогда не использовал. – Да, я больше не собираюсь возвращаться к Дурслям. – На третьем курсе Гарри узнал, что у него есть крёстный, и в то же время выяснил, из-за чего умерли его родители. Оказалось, что это был Питер Петтигрю. Они дружили втроём: Джеймс, Римус и Питер. Тот сел за руль мотоцикла какого-то магла, чтобы доказать, что он отличный водитель, но он был пьян. Изначально Римус пытался его отговорить, но не смог. Питер не справился с управлением и врезался в беседку, в которой находились Лили и Джеймс. Римус до сих пор себя винит. Петтигрю даже пытался скрыться с места преступления, но Римус не позволил ему и от обиды за смерть друзей убил его. Авроры, прибывшие на место, подумали, что это Римус вёл мотоцикл, а затем убил свидетеля. Он просидел в Азкабане одиннадцать лет и смог оправдаться только когда Гарри был на третьем курсе. Теперь он его официальный опекун. – Привет, Гермиона! – подал голос Рон. – Ты представляешь, Снейп опять назначил мне отработку! Такое чувство, что он бесится с меня только за сам факт моего рождения. – Перестань разыгрывать драму, – бросила Джинни, попутно жуя свой тост. Все ели, разговаривали или просто думали о чём-то своём, но не Гермиона. Она пыталась найти Беллатрикс на протяжении всего завтрака, но её не было. Возможно, она празднует свою победу. «Или ей плохо, – мелькнула предательская мысль. – Нет. Она знала, что делала и говорила». Гермиона больше не собиралась верить в её сказки. – Что думаешь? – спросил Гарри. – Что?.. Э-э, извини, я прослушала. О чём ты говорил? – Гермиона наклонилась ближе к нему, чтобы лучше слышать. – Мы хотим пойти в Запретный лес ночью, чтобы собрать кое-какие травы. Ты с нами? – А почему именно сейчас? Уже скоро конец года. – И она больше не увидится с Блэк. – Потому что водятся они не во всех лесах, точнее почти нигде, а в Запретном их куча. Гермиона даже не стала спрашивать, что за травы и зачем они нужны, просто согласилась. Единственное, чего она хотела, — забыть всё, что произошло на вечеринке и после неё, как страшный сон. ––– На уроках Беллатрикс тоже не было. Гермиона не сильно удивилась: раньше Блэк часто прогуливала, хоть и была отличницей. Они делили место лучших ведьм поколения и соперничали за этот статус. Часто делали пакости друг другу, нередко пускали слухи. Даже дрались. «Интересно, это продолжится? – думала Гермиона, машинально перебирая свои пальцы. – Конечно. И возможно, даже с новой силой». Она похрустела пальцами, и это было до ужаса непривычно. Новая вредная привычка? Возможно. Она не верила, что вражда между ними прекратится, особенно после того, что сделала Беллатрикс. Из внутреннего монолога её выдернула Джинни. Рыжие волосы распушились во все стороны. От бега? Нет. Скорее, быстрого шага. – Гермиона, у меня новости. – Подруга схватила её за локоть и отвела к стене. – Это связано с Блэк, – шёпотом добавила она и нервно огляделась по сторонам. – У меня тоже, – сухо произнесла Гермиона. – Идём ко мне. Шли они молча. Зашли в комнату тоже молча. Джинни посмотрела на Гермиону как на хрустальную статую, прежде чем сказать: – Ты первая. Я думаю, моя новость как-то связана с твоей. К горлу Гермионы вновь подбирался жгучий ком, а в солнечном сплетении появилось вязкое и липкое ощущение. – Она назвала меня грязнокровкой. – Это всё, что она смогла сказать. Слёзы сделали её взгляд мутным и размытым, а сердце ёкнуло от воспоминаний. Джинни широко раскрыла глаза. – Как? Когда? На каком моменте? – От потока вопросов Гермионе стало ещё хуже: мерзкое чувство перебралось из груди в горло. Слёзы скатились по щекам, а из горла вырвался всхлип. – Вот же стерва! С тобой всё хорошо? – Джинни положила руку ей на плечо, пытаясь хоть как-то утешить. – А по мне не видно? – Гермиона истерически засмеялась сквозь слёзы. – Проблема даже не в том, что меня бросили, а в том, как. Понимаешь? Это всё длилось от силы несколько дней и не было чем-то серьёзным, но проблема во мне! Как я могла ей довериться? Поверить... – Слёзы не переставали течь, а руки потрясывало. Ей было холодно, даже несмотря на то что в комнате тепло. Джинни крепко обняла её, и Гермиона зарылась носом в рыжие волосы. Когда она более-менее успокоилась, Джинни отпустила её. – У меня тоже новости. Я... хочу сказать, что это всё может быть недопониманием. И... я думаю, вам надо поговорить. Нормально. – Ты издеваешьс... – Стой. Дай мне договорить. Стою я, значит, в коридоре, смотрю — а там её сестра, Андромеда. И она что-то затирает капитану команды о том, что Блэк плохо себя чувствует и её не будет на матче. А ты сама понимаешь — это святое, особенно когда на тебе держится вся команда. Своим превосходительным мозгом я решила, что надо проследить за ней. Она уже собиралась заходить в гостиную, и я подумала, что план провалился, но к ней подошла эта сучка — Пэнси — и спрашивает, мол, «где Блэк носится?» Ну та ей отвечает, что причины ещё до конца не знает, но догадывается, и что она весь сегодняшний день не выходит из комнаты. Я, значит, прихуела уже собиралась уходить. Но эта мразь слизеринская меня заметила. Ну, мне проблемы не нужны — я давай в бега, по итогу пол школы пробежала, прежде чем найти тебя. Гермиона потупилась на неё ещё несколько секунд, переваривая информацию. – И что ты предлагаешь? Броситься к ней только из-за того, что ей плохо? А мне прямо заебись, – мат сам соскользнул с её губ. – Просто подумай об этом. Хорошо? – Не хочу об этом. Как у вас с Гарри? Он сегодня прямо светится, – Гермиона игриво подняла бровь, ловко переводя тему. Джинни, немного покраснев, ответила: – Ну... думаю, что мы теперь встречаемся. – Ого, это конечно хорошо, но из меня ты выпытывала все подробности, включая постельные, так что давай, жги. – Ладно. В общем, как ты знаешь, мы с ним долго флиртовали, ничего серьёзного, а потом он выразил желание погулять со мной. Мы сходили на свидание, романтика, всё дела, даже розы. Кстати насчёт них всё спорно: букет он выбрал ужасный. – Зато это мило. – Не могу отрицать. В общем, он меня поцеловал и предложил встречаться. Я сначала делала ему нервы: «Я подумаю», «Ты сам понимаешь, что не один такой», но, как ты уже поняла, в конце концов согласилась. – Сомневаюсь, что ты подняла себе репутацию, когда сказала, что у тебя таких много. – Гермиона поджала губы, а затем рассмеялась. – Ха-ха, очень смешно. Кстати, я вообще хотела ещё кое-что сказать… – Так говори. – Давай потом, не сейчас. – Ну ладно… – Это показалось Гермионе странным, но она не особо придала значения. Это же Джинни, может, ляпнула что-то не то, как обычно. --- – Белла, ну расскажи хотя бы, что случилось, – Андромеда сидела рядом с Беллатрикс на кровати и пыталась выведать хоть крупицу информации. – Цисси беспокоится. Она не понимает, почему тебя нет, и не верит, что ты простудилась. Голова Беллатрикс выглядывала из-под пледа, но взгляд был пуст. – Ничего не случилось. Послышался стук в окно. Беллатрикс даже не шевельнулась. Андромеда втянула воздух и подошла к форточке. – Это от неё. – Андромеда посмотрела в сторону Беллы, но та уже подорвалась и выхватила письмо из её рук. Дрожащими руками она открыла его, конверт паз её духами. «Привет. Я не знаю, сожалеешь ты или нет, но я предлагаю обсудить. Если тебе это не нужно, просто сделай вид, что этого письма не существует. Но если ты и вправду хочешь встретиться, приходи в Запретный лес ночью. Я буду тебя ждать возле тропинки с поваленным деревом.» Грязнокровка. – Пресвятая Моргана, – тихо выдохнула она. Андромеда тем временем наклонилась через плечо и прочитала письмо. – Судя по тому, как она себя подписала, ты сделала огромную оплошность. – Который час? – Беллатрикс засуетилась и подошла к зеркалу, рассматривая свой потрёпанный вид. Андромеда никогда не видела её такой, но сейчас она надеялась лишь на то, что её сестра будет счастлива. – Уже вечер. Скоро ночь. Думаю, тебе надо поспешить. – Она ещё раз посмотрела на сестру и улыбнулась мягкой, искренней улыбкой. – Я, пожалуй, пойду. --- Луна спряталась за тяжёлые тучи, и лес казался чёрным океаном, в котором тонули даже самые громкие звуки. Гермиона стояла у поваленного дерева, вцепившись ногтями в сырую кору, и считала вдохи. Один. Два. Три. На десятом она сбилась. «Зачем я здесь? – мысль пульсировала где-то в висках. – Она назвала меня грязнокровкой. Всё. Точка. Какие могут быть разговоры?» Но ноги не слушались. Они принесли её сюда, задолго до назначенного времени. И теперь она ждала. Боялась. Надеялась. Злилась на себя за эту надежду. Шорох. Гермиона обернулась. Между деревьями мелькнула тень, и через несколько секунд из темноты выступила Беллатрикс. Она была без мантии — только тёмная рубашка, небрежно заправленная в брюки, и растрёпанный хвост. Под глазами залегли тени, а губы казались слишком бледными. Она выглядела так, будто не спала сутки. – Ты пришла, – сказала Беллатрикс. Голос её звучал глухо, без обычной насмешки. – Я дура, – ответила Гермиона, не двигаясь с места. – Это мой единственный вывод. – Можно мне... – Нет, – перебила Гермиона. – Сначала послушай. Ты назвала меня грязнокровкой. Не в пылу ссоры. Не в споре. А в постели. В тот момент, когда я была… – Она запнулась, сглотнула ком в горле. – Когда я была беспомощна перед тобой. Ты использовала это слово как ласковое прозвище. Как будто это нормально, будто это ничего не значит. Беллатрикс опустила голову. В лунном свете, пробившемся сквозь тучи, её лицо казалось вырезанным из мрамора. – Я знаю, – тихо сказала она. – И я не могу оправдаться. Не буду. Ты права. – О, как великодушно с твоей стороны – признать свою правоту, – ядовито бросила Гермиона. – А теперь что? Ты скажешь «прости, это вырвалось»? И всё? Мы обнимемся и пойдём дальше? – Нет. – Беллатрикс сделала шаг вперёд, но Гермиона инстинктивно отступила. – Я скажу, что это непростительно. И что я ненавижу себя за это. – Недостаточно. – Я знаю. – Что знаешь? – Голос Гермионы дрогнул. – Ты хоть представляешь, как это было – услышать это от тебя? После того, как я… – Она замолчала, боясь договорить. – После того, как ты позволила мне быть собой, – закончила за неё Беллатрикс. – После того, как ты увидела меня настоящую. И я это разрушила одним словом. Я знаю, Гермиона. Я знаю, что я чудовище. Мне говорили это всю жизнь. Но почему-то именно от тебя это слышать было… – она запнулась, провела рукой по волосам. – Невыносимо. Нет. Омерзительно. Гермиона смотрела на неё. Напряжённые плечи. Сжатые кулаки. Влажные дорожки на щеках – когда Беллатрикс успела заплакать? – Ты плачешь, – тихо сказала Гермиона. – Нет, – соврала Беллатрикс, вытирая лицо тыльной стороной ладони. – У меня аллергия на гряз... – она осеклась, прикусила губу до крови. – На тебя. Аллергия на тебя. «Она остановилась. Она сама себя остановила», – промелькнуло в голове у Гермионы. – Это не делает тебе чести, – сказала Гермиона, но голос её уже не был таким ледяным. – Я не заслуживаю прощения. Я заслуживаю того, чтобы ты развернулась и ушла. Но я прошу тебя... – Беллатрикс подняла на неё глаза – красные, блестящие, совсем не похожие на те, что смотрели с хищной усмешкой из-за слизеринского стола. – Дай мне один шанс. Не сейчас. Когда я докажу, что могу быть другой. – А ты можешь? – спросила Гермиона, и в этом вопросе не было яда. – Не знаю, – честно ответила Беллатрикс. – Но я хочу попробовать. Тишина повисла между ними, густая, как смола. Вдалеке заухала сова. Где-то хрустнула ветка под лапами невидимого зверя. – Знаешь, что самое обидное? – сказала Гермиона, отводя взгляд. – Самое обидное – что я всё ещё хочу тебя. Несмотря на всё. Несмотря на то, что ты сделала. Моё тело не слушается меня, когда ты рядом. Оно помнит. И это бесит. Беллатрикс шагнула ближе – на этот раз Гермиона не отступила. – Моё тоже, – прошептала Беллатрикс, останавливаясь в каком-то сантиметре от неё. – Я не могу смотреть на тебя в Большом зале, потому что если я позволю себе хотя бы секунду думать о том, что было… я сорвусь. Прямо там. При всех. – Это не романтично, – выдохнула Гермиона. – Это больно. – Я не умею романтично, только больно. Но ради тебя… я попробую и этому научиться. Гермиона подняла руку – и Беллатрикс замерла. На секунду показалось, что она сейчас её оттолкнёт. Но пальцы Гермионы легли ей на щёку, провели по скуле, остановились на подбородке. – Если ты когда-нибудь назовёшь меня так снова, – сказала Гермиона очень тихо, почти шепотом, – я не просто уйду. Я сделаю так, что ты пожалеешь, что родилась на свет. Я опустошу твою комнату, расскажу всё твоей семье, твоим сёстрам, твоему дурацкому кузену. Я разрушу твою жизнь. Ты поняла? Беллатрикс смотрела на неё с каким-то новым выражением – смесью страха, восхищения и голода. – Поняла, – прошептала она. – Тогда докажи, – сказала Гермиона и чуть наклонила голову, не отрывая взгляда от её губ. Этот поцелуй, это искра, от которой могло вспыхнуть всё заново – или догореть окончательно. Беллатрикс не двигалась. Она смотрела на Гермиону так, будто решала свою судьбу. А потом – медленно, почти благоговейно – накрыла её губы своими. Это было иначе, чем в прошлый раз. Не агрессивно. Не жадно. Почти невесомо – так целуют что-то очень хрупкое, что боятся разбить. Гермиона замерла на секунду, а потом ответила. Пальцы сами собой сжали ворот рубашки Беллатрикс, притягивая ближе. Поцелуй углубился – всё ещё не грубо, но настойчиво. Вкус соли от слёз смешивался с чем-то горьким и сладким одновременно. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Гермиона упёрлась лбом в лоб Беллатрикс. – Это ничего не значит, – сказала она. – Пока что. – Я знаю, – ответила Беллатрикс, и её голос дрожал. – Но я сделаю всё, чтобы это значило. Гермиона закрыла глаза. Внутри всё кипело – злость, обида, желание, надежда. Она не знала, правильно ли поступает. Не знала, не пожалеет ли завтра. Но сейчас, в этом лесу, под робким лунным светом, она позволила себе просто быть. – Отпусти меня, – прошептала она. Сзади послышался шорох и она быстро обернулась через плечо, но там никого не было. Беллатрикс тем временем отпустила её и медленно отошла. – Спокойной ночи, Гермиона. – Спокойной.