Случайность

Гермиона тихо кралась по тёмным коридорам. Мантия-невидимка тяжёлым грузом лежала на плечах, а «Люмос» слепил глаза, когда она подносила палочку слишком близко к лицу. В животе стоял мягкий трепет, который заглушал шум мыслей. Всё, о чём она могла думать, — это Беллатрикс. И тут Гермиону осенило. Они так и не договорились, куда и когда пойдут на свидание. Скажем так: они были слишком заняты друг другом, чтобы вообще о чём-либо говорить. «Надо будет завтра написать ей, — подумала Гермиона, прячась в нише от патрулирующих старост. — Или не надо? Вдруг она ждёт, что я проявлю инициативу? Беллатрикс Блэк и инициатива — звучит как название плохого любовного романа». Она усмехнулась своим мыслям и продолжила путь. Гермиона дёрнула за ручку двери в комнату, и та почему-то оказалась открытой. Она медленно открыла дверь, чтобы избежать раздражающего скрипа, зашла и сразу же закрыла за собой. Сзади послышался шорох. Голова резко метнулась назад через плечо. Пустота. Глаза ещё несколько секунд блуждали по комнате, прежде чем вернуться к замку. — Ну как всё прошло? — Гермиона резко подпрыгнула и обернулась на звук. — Джинни, не дай бог, ты ещё раз так сделаешь, и я утоплю тебя в ванне. — Гермиона тяжело дышала, а сердце билось о грудную клетку с невероятной силой. — Очень романтично, только Блэк такого не говори. Или хотя бы в другом контексте. — Джинни подмигнула. В комнате горел тусклый свет от свечей, лунный свет подчёркивал её яркие веснушки и немного загоревшую кожу. Гермиона кинула ей в руки мантию-невидимку: — Отдай это Гарри, хоть какая-то польза от тебя будет. — Она прошлась по комнате и легла на кровать в позе морской звезды, задумчиво оглядывая потолок. — Я погляжу, ты прям светишься. Что Блэк такого сделала с тобой? — Джинни опустилась на пол возле кровати и положила подбородок на мягкие простыни. — Ничего. Просто… просто ничего. — Не верю. Ну расскажи хотя бы, как это всё началось. Я не поверю, что она ни с того ни с сего начала тобой интересоваться. Тем более после всего, что между вами было, и это не в хорошем смысле. — Гермиона повернула голову к подруге. Её брови были сведены вместе, а зубы задумчиво закусили губу. — Мы переспали. На вечеринке, по пьяне. — Выпалила она, даже не задумываясь. Глаза Джинни заметно расширились, губы же были немного приоткрыты. — Вы что!? И с какого хрена я не узнала об этом ещё тем утром!? Гермиона!? — Джинни резко вскочила и начала мерить комнату шагами, требуя рассказать ей все подробности. Спустя минуту напряжённого молчания она наконец-то села и немного успокоилась. — Я требую знать всё. От начала и до конца. Процесс тоже, и можешь не смотреть на меня так — подробности нужны лишь для технической составляющей. Я не собираюсь на неё бросаться. Она вся целиком твоя. Гермиона подавилась воздухом и села. — Во-первых, я удивлена, что ты знаешь настолько умные слова. Во-вторых, она не моя. — Джинни лишь окинула её скептическим взглядом, прежде чем выдать: — И где же ты тогда была только что? Если скажешь, что в библиотеке, я буду думать, что вы там трахались. Гермиона глубоко вдохнула: похоже, ей и вправду придётся рассказать. — Хорошо, я поведаю тебе эту душещипательную историю, только дай переодеться. — А Блэк ревновать не будет? — Джинни хитро прищурилась. — Джинни! — Молчу-молчу. --- Они сидели на кровати и ели какие-то дешёвые конфеты из магловского магазина. Рассказ уже подобрался к той части, где они заходят в комнату. Гермиона начала мямлить, что не очень нравилось Джинни. — Слушай, клянусь своим братом, что ничего не расскажу. — Он для тебя ничего не стоит. Поклянись чем-то, что имеет для тебя ценность. — Хорошо, хорошо. Клянусь квиддичем и всем, что с ним связано: если я кому-нибудь расскажу, переломай мне ноги. — После этих слов они обе засмеялись, и Гермиона ещё раз убедилась, что Джинни была лучшей подругой, которую она могла когда-либо иметь. — В общем… Это произошло быстро… и, если честно, я не до конца всё помню. Но ты бы её слышала или видела… После той ночи я не могу ни на чём сосредоточиться, если она хотя бы приблизительно в поле зрения. — Кончики ушей Гермионы вспыхнули, а взгляд упирался куда-то в стену. — На моменте «ты бы её слышала или видела» — поподробнее. — В её глазах блеснул опасный огонёк любопытства. — Ну… мы зашли. Сначала она прижала меня к двери, потом я бросила её на кровать и начала раздевать… и… — Подожди, ты была сверху!? Всё время или только тот момент? — Уши Гермионы покраснели ещё сильнее. — Всё время. И эти звуки… — Гермиона накрыла лицо руками. Джинни же смотрела на неё с безумной улыбкой и не собиралась останавливаться, что было очень плохо, особенно из-за того, что в животе накапливался жар. — Подробности, Гермиона. Что было дальше? — Дальше она… точнее, я… сняла одежду, начала ласкать грудь и заодно оставила тот злополучный укус, который ты заметила утром. — Его заметил весь Хогвартс. Продолжай, не останавливайся. Гермиона тем временем уже сидела красная как рак. — Только не пялься на неё завтра и не говори никому, умоляю. Взяв с Джинни ещё десяток клятв и обещаний, она продолжила, хотя в животе предательски ныло, а в горле пересохло. — А потом я… — Она ещё раз глянула на Джинни и вспомнила всё, через что они прошли: она и в загробной жизни никому не расскажет. — Я спустилась ниже. Она пыталась закусить руку, чтобы не стонать, но тогда я перестала… — Что перестала? Во всех подробностях, помнишь? — Перестала ласкать её между ног. Потом… блять… Она просила продолжать… умоляла… Представляешь? Беллатрикс, мать её Блэк, умоляла её трахнуть. Потом я вошла в неё двумя пальцами, и она начала выгибаться как какая-то шлюха. Затем начала лизать ей, не давая… разрядки… А она кричала, цеплялась за меня, металась по кровати, скулила, и в конце концов я вошла в неё, ещё раз, и она кончила. После этого мы вырубились. — Зрачки Гермионы почти полностью потемнели, а между ног чувствовался дискомфорт, который хотелось побыстрее убрать. «Что со мной не так? — мелькнула где-то на задворках сознания мысль. — Я рассказываю подруге, как трахала девушку, и меня это заводит. Я превращаюсь в какую-то…» Она не успела додумать. Молчание захватило пространство между ними, пока Джинни выбирала: засмеяться ей или расплакаться от радости. Наверное… — Ахуеть. Я в ахуе. Нет. Я в трихуе, и судя по тому, что ты описываешь, она была в ещё большем. Не нравился бы мне Гарри, возможно, после твоего рассказа я бы присмотрелась к девушкам. А особенно к тем, которые жёстко трахают людей, называвших их заучками и всезнайками все школьные годы. — Перестань. Или ты думаешь, мне легко всё это тебе рассказывать? Я сейчас поплыву. — О, и это была правда, но вот от чего именно — ещё неизвестно: от стыда или от скопившегося вожделения. — Хорошо, с меня хватит. Но последний вопрос: что ты сказала ей утром? Разбудила поцелуем? Или она проснулась первой? — Гермиона отвела взгляд в пол. Только сейчас она в полной степени понимала, что натворила и что после этого. — Я ушла… когда она спала, — робко проронила девушка. Молчание длилось ровно пять секунд. — ТЫ СОВСЕМ ЕБНУЛАСЬ!? — Крикнула Джинни так, что, казалось, даже спящие птицы за окном услышали. — Тише ты, я просто… — Нет! Ты прямо сейчас загладишь свою вину, и мне плевать, что вы только что виделись. Одевай самое сексуальное, что у тебя есть, а я пока незаметно проведу её по замку. — Но, Джинни! Уже скоро утро, а я ещё хотела хоть немного поспать, — возмущённым тоном сказала Гермиона. — Тем более мы договорились, что скоро пойдём на свидание. Как-то не очень заниматься сексом два раза до свидания. — А один нормально!? — Джинни подскочила на ноги. — Это было по пьяне! Джинни уже не слушала: она рылась в её нижнем белье в поисках того самого. Гермионе оставалось только наблюдать за этим и ждать. — Нашла. Одевай. — Джинни бесцеремонно кинула в неё красный кружевной комплект, который та хранила «на всякий случай». Выходя из комнаты, она крикнула: — Не забудь чулки, только не удивляйся, когда она их порвёт, — и улыбнулась той самой невинной улыбкой, как будто они обсуждали рецепт пасты. Гермиона посмотрела на себя в зеркало. Вглядываясь в себя, она пыталась понять, понравится ли ей. «А что, если нет? Что, если она скажет, что у нас ещё не всё так серьёзно? Что, если я слишком тороплюсь?» В дверь постучали. Она резко обернулась в сторону двери и заставила себя отогнать все мысли о побеге в окно. Открыла дверь и резко притянула девушку, стоящую там, к себе. — Привет, — Беллатрикс толкнула дверь ногой и вжалась сильнее в тёплое тело напротив. Гермиона взяла её за запястье и повела глубже в комнату, к кровати. Она села на край, широко раздвигая ноги, а Беллатрикс встала между ними. Гермиона захлёбывалась слюной, пытаясь отвести взгляд, но получалось скверно. — Считай это извинениями за то, что убежала утром. — Она поднесла руку Беллатрикс к своим губам и начала целовать костяшки пальцев. Глаза Беллатрикс потемнели. Она толкнула Гермиону, чтобы та легла, но сама ложиться не стала, всё ещё стоя между её ног. Одна рука легла на живот, а вторая сминала бедро. — Твоя рыжая подружка всё знает? Можешь не отвечать, я видела, как она на меня смотрит. — Я… я н-не… — Я же сказала. Можешь не отвечать. — Она сильнее сжала её бедро — не до боли, но достаточно, чтобы из уст Гермионы вырвался рваный стон. Беллатрикс встала на колени, подцепила трусики белоснежными зубами и потянула на себя. — Плохая девочка. Нельзя разбалтывать своим друзьям такие подробности. Что ты ещё рассказала? — Беллатрикс надавила большим пальцем ей на клитор и улыбнулась грязной, самодовольной ухмылкой. — Я… ничего такого… Беллатрикс надавила сильнее, что вызвало крик удовольствия у Гермионы, которая сейчас могла думать только о ней, о её руках, её языке, её голосе, её губах. В какой-то момент ей даже стало стыдно, что она так течёт под ней, хотя Беллатрикс только начала, и от этого её щёки покрыл румянец. — Я рассказала… что не могу не думать… о тебе. Как же она хотела разрядки. После её ответа Беллатрикс довольно хмыкнула и вошла в неё,наращивая тепм, и в вскоре, давая наконец желаемое. Гермиона откинула голову назад и грязно выругалась вперемешку со стонами, руками же она вцепилась в прохладные простыни. — Молодец. Видишь, ты можешь хорошо себя вести. — Беллатрикс наклонилась к ней и поднесла к её губам пальцы, с которых капала её собственная смазка. В унизительном жесте она заставила Гермиону облизать их, но это только больше её возбудило. Гермиона даже не подозревала о такой стороне себя, и узнавать о ней было крайне приятно. Сразу же после этого Беллатрикс жарко и грубо захватила её губы в свои, разделяя сладкий вкус на их языках. — Скажи, что ты моя. — Беллатрикс поцеловала её в челюсть, а затем в шею. Гермиона прикрыла глаза от удовольствия. — Твоя. — Да, моя маленькая грязнокровка, ты только моя. Гермиона резко распахнула глаза. Весь жар, скопившийся внизу, пропал, как будто его и не было. Непонимание накрыло её разум. Она не могла поверить. — Какого хера!? — Гермиона села и посмотрела на Беллатрикс, которая, казалось, искренне не понимала, что происходит. — Я не это имела в виду… — О, я уверена, ты именно это имела в виду. Тебе плевать на меня. Не так ли!? Я для тебя трофей!? — Беллатрикс открыла рот, чтобы попытаться объясниться, но ей не дали даже попытки. — Проваливай отсюда. Я могла бы назвать тебя в ответ жертвой инцеста, но никогда не опущусь до твоего уровня, чтобы тыкать людей носом в их происхождение. — Глаза Гермионы застилали жгучие слёзы, которые она не хотела проливать. Она медленно вдохнула, но вдох получился рваным и неровным. Губы были поджаты. Это был самый настоящий удар ниже пояса. — Нет! Я не это имела в виду, я просто… оно само слетело с языка… Сам момент… — Я сказала — убирайся. — Гермиона схватилась за простыню, чтобы прикрыться. Ей было мерзко — от себя, от того, что она позволила всему этому случиться. «Как я могла? Как я могла поверить, что она изменилась? Одно слово — и всё, что было между нами, превратилось в прах. Грязнокровка. Для неё я всегда буду только грязнокровкой». Беллатрикс не стала спорить. Просто вышла, кинув глухое: — Давай поговорим позже. Гермиона пошла в душ. Ей хотелось смыть с себя всю эту грязь. Она скривилась от этой формулировки. Как она вообще могла думать, что такой человек может измениться? Как? Чистокровные никогда не предадут своих традиций, несмотря на то что всё больше семей их не соблюдали. Всем с детства вбивали в голову статусы крови. Это было мерзко. Вода была обжигающе горячей, но Гермиона не чувствовала ничего, кроме ледяной пустоты внутри. Она тёрла кожу мочалкой, будто пыталась стереть память о прикосновениях Беллатрикс. Но память не стиралась. Каждое «моя», каждый стон, каждая ложь — всё это въелось под кожу. Она посмотрела на себя в зеркало. Глаза красные от не пролитых слёз, на губе — укус. Её укус. После этого Гермиона заплакала — от жгучей обиды и омерзения к самой себе. «Почему мне всё ещё хочется, чтобы она вернулась? — пронеслось сквозь рыдания. — Почему я думаю не о том, как она меня назвала, а о том, как её руки лежали на моей талии? Что со мной не так?» Она сползла по кафельной стене вниз, обхватила колени руками и разревелась в голос — впервые за долгое время. Вода всё лилась, пар затягивал зеркало, скрывая отражение, и Гермионе казалось, что вместе с ним исчезает и она сама. Где-то в глубине души, пульсировала одна-единственная мысль: «Я всё равно хочу её увидеть.»