Случайность

– Прелестно, лучше некуда, – Беллатрикс расхаживала из стороны в сторону, стуча каблуками об кафельный пол. Она не могла сосредоточиться ни на чём, кроме их разговора. Гермиона даже не делает вид, что не помнит, как это произошло, и не говорит, что это ошибка. Но тогда что именно не так? Да, все эти годы они были не в лучших отношениях, но почему бы просто не поговорить? И в глубине души она знала, что лучше забыть об этом. Только вопрос: как? Эта ночь была первой и в то же время лучшей в её жизни. В мыслях проносились разные сценарии: прямо сейчас прийти к ней и поговорить – и это с треском провалилось. Ещё и друзья смотрели на неё как на сумасшедшую. Всё это начало выходить за рамки её контроля, а она, на секундочку, Блэк! «Отец бы точно убил меня, – подумала она, проводя рукой по волосам. – Мать бы устроила истерику. А сёстры… одна бы смеялась, другая – грозилась меня проклясть. И зачем я вообще в это ввязалась?» Она остановилась у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. За ним раскинулся Хогвартс – спокойный, величественный, равнодушный к её внутренней буре. «Интересно, – мелькнула горькая мысль, – а она сейчас обо мне думает? Или уже забыла?» Беллатрикс зажмурилась, прогоняя образ растрёпанных каштановых волос и припухших от поцелуев губ. – Я схожу с ума, – прошептала она в пустоту. Послышались шаги, и где-то в подкорке сознания скреблась надежда, что это она, но нет. Это всего лишь Андромеда. – Что делаешь? Я тебя везде ищу, – Андромеда прислонилась спиной к стене и скрестила руки на груди. – Думаю. Слушай, а ты знаешь, что делать, если… чисто теоретически… один в стельку пьяный человек переспал с другим, а наутро тот человек убежал, а когда первый захотел поговорить, то второй начал сопротивляться, но она всё помнит и не отрицает, даже не говорит, что это была ошибка, просто избегает, – Беллатрикс закусила губу и подняла глаза на сестру. Андромеда улыбнулась, оттолкнулась от стены и сказала: – Я вообще не хочу в это лезть, но… я думаю, если тебе она по-настоящему нравится, то попробуй поухаживать за ней. Не знаю, пригласи на свидание или напиши письмо о том, что хочешь поговорить, но не лезь в упор. Она может испугаться. И ты знаешь, Грейнджер – не самая смелая гриффиндорка за всю историю. Простыми словами, попробуй мягче, – она пыталась скрыть улыбку, когда увидела растерянное выражение лица Беллатрикс, но не смогла, и из рта предательски вырвался смешок. – Ты смеёшься надо мной!? И вообще, откуда ты знаешь, что это она? – У тебя на лице написано. И тем более я видела, как вы с ней играли в переглядки. Но я думаю, мне уже пора, – она развернулась и уже почти вышла, но обернулась, чтобы добавить: – И не вытвори какой-нибудь фигни, а то мне за тебя стыдно будет. – И только после этих слов она вышла, оставив Беллатрикс наедине с собой. Беллатрикс проводила сестру взглядом и тяжело вздохнула. «Мягче. Легко ей говорить. Я не умею мягко. Я умею только давить, требовать, брать. Но Грейнджер… не из тех, кого можно сломать. Она из тех, кто сломает тебя самого, даже не замечая». Она провела ладонью по лицу, словно пытаясь стереть все эти мысли, и направилась к выходу. В коридоре её перехватил Тео. – Ты выглядишь ужасно, подруга, – бесцеремонно заявил он, окидывая её оценивающим взглядом. – У тебя круги под глазами. Не выспалась? – Отвали, Теодор, – огрызнулась Беллатрикс, но без обычной ядовитости. – Ого, – он приподнял бровь. – Похоже, дело серьёзное. Это из-за той грязнокровки? – он кивнул куда-то в сторону Большого зала. Беллатрикс резко остановилась и вцепилась ему в ворот мантии. – Ещё одно слово – и я сама расскажу Слизнорту, куда ты на самом деле ходишь по вечерам. Понял? Тео побледнел и поспешно кивнул. Беллатрикс отпустила его и зашагала прочь, чувствуя, как внутри всё клокочет. «Грязнокровка. Даже он называет её так. А я… я больше не могу». --- Беллатрикс сидела за письменным столом и гадала: как сформулировать всё так, чтобы было и не очень настойчиво, но понятно, что она заинтересована. Она начала писать очередные строчки, но это было не то: пергамент полетел в камин, как и десяток предыдущих. Она решила, что сейчас будет последняя попытка. Нечего ей так стараться, она как-никак из благородного семейства Блэк! Хотя то, что она сейчас пишет письмо с любовным подтекстом грязнокровке, нарушало все правила чистокровных семей. «Для кого вообще существуют правила? – с вызовом подумала она, макая перо в чернила. – Для таких, как я? Или для всех остальных? Потому что я чувствую себя так, будто впервые делаю что-то живое. Неправильное. Настоящее». Спустя десять минут письмо уже лежало перед ней. Она аккуратно упаковала его в конверт, но теперь появился вопрос: как его подписать? Что, если кто-нибудь увидит? Например, её друзья? Или оно вообще не дойдёт к ней, и тогда все узнают? Беллатрикс надавила на глаза до цветных кругов и всё-таки подписалась. Она подозвала к себе сову и вручила ей самое необычное письмо, которое когда-либо писала в своей жизни. – Надеюсь, ты справишься, дружок, иначе я тебе клюв вырву, – птица тихонько угукнула и вылетела в открытое окно. Оставалось только ждать. --- Прогулка в Хогсмид выдалась шумной и весёлой. Джинни тащила всех в «Сладкое королевство», Гарри спорил с Роном о квиддиче, а Невилл восхищённо рассматривал какие-то редкие семена в витрине. Гермиона пыталась улыбаться, но мысли постоянно возвращались к одному и тому же: к ней. К её смеху, глазам. – Ты сегодня какая-то отрешённая, – заметила Луна, когда они вышли из магазина. Её большие серебристые глаза смотрели с мягким пониманием. – У тебя что-то случилось? – Нет, всё в порядке, – слишком быстро ответила Гермиона. – Просто устала. – Фуффлики иногда устают, – философски заметила Луна. – Но они всегда знают, когда пора возвращаться домой. Ты тоже знаешь. Гермиона не нашлась, что ответить. К счастью, Джинни отвлекла всех криком: «Смотрите, там изделия с нюхлерами!» – и больше её никто не тревожил. Когда она вернулась в комнату после Хогсмида, то увидела на тумбочке конверт из тонкой, явно дорогой бумаги. Чёрная печать без герба. Только изящные инициалы «Б.Б.» в углу. Сердце пропустило удар. – Это что, сова Блэк залетела в гриффиндорскую башню? – раздался воодушевлённый голос Джинни, которая зашла в комнату за ней. – Да мы все умрём от удивления. – Просто письмо, – Гермиона спрятала его в тумбочку, чувствуя, как горят щёки. – Ага, конечно. Просто письмо, от которого ты вся покраснела, – Джинни хитро прищурилась, но, к счастью, не стала лезть дальше. Гермиона дождалась, пока она уйдёт, и только тогда дрожащими руками вскрыла конверт. --- Дорогая искусительница! Я, как твоя бедная и ни в чём не виновная жертва, хочу заявить, что понимаю, как трудно устоять перед такой особой, как я, и поэтому не виню тебя. А ещё полученный опыт взаимодействия с тобой показался мне крайне занимательным. Поэтому спешу пригласить тебя на беседу возле Чёрного озера в три часа ночи для незабываемой прогулки по Запретному лесу, где хотела бы заверить тебя, что не держу зла. Твоя неповторимая. – То есть это моя вина!? – вслух возмутилась Гермиона. – Это она на меня накинулась! – Она села на кровать и перечитала письмо ещё раз. Потом ещё. И ещё. Буквы были изящными, с лёгким наклоном, словно Беллатрикс старалась. И в уголке – маленький, едва заметный рисунок паука. Зачем? Наверное, просто так. Или нет? «Надо взять себя в руки, Грейнджер, – приказала она себе. – Эта ведьма издевается над тобой. Она хочет посмотреть, как ты будешь нервничать. Не дай ей такой власти». Но внутри всё равно трепетало какое-то возбуждение. Она подошла к зеркалу, поправила волосы и вдруг поймала себя на мысли, что… прихорашивается. Для встречи в три часа ночи. В лесу. С Беллатрикс Блэк. – Ты сошла с ума, – прошептала она своему отражению. Отражение ничего не ответило, но в его глазах горел тот самый опасный огонь, который она видела в Астрономической башне. --- В три часа ночи замок спал. Тишина стояла такая, что каждый шаг казался выстрелом. Гермиона накинула мантию-невидимку – на всякий случай – и бесшумно (староста, всё-таки) прокралась вниз по лестницам, минуя портреты, которые даже не шевелились во сне. Чёрное озеро серебрилось под луной. Вода казалась почти чёрной, непроглядной, но в ней отражались звёзды, создавая иллюзию второго неба под ногами. – Я знала, что ты придёшь, – раздался голос откуда-то слева. Гермиона вздрогнула и сбросила мантию. Беллатрикс стояла, прислонившись к стволу старой ивы, и смотрела на неё с ленивой, почти хищной улыбкой. На ней была тёмная рубашка, чёрные брюки и грубые ботинки – никакой вычурности. Просто. Опасно. Красиво. – Ты выглядишь так, будто идёшь на казнь, – заметила Беллатрикс, кивнув на мантию. – Или боишься, что кто-то узнает о нашей маленькой тайне? – Я боюсь за свою жизнь, – парировала Гермиона, складывая руки на груди. – Ты же Беллатрикс Блэк. У тебя репутация. – О, так ты следила за моей репутацией? – Беллатрикс оттолкнулась от дерева и сделала шаг вперёд. – И что же ты обо мне слышала, Грейнджер? – Достаточно, чтобы знать: не стоит ходить с тобой в лес ночью, – ответила Гермиона, но в голосе не было прежней стальной твёрдости. Беллатрикс рассмеялась – тихо, раскатисто, и в этом смехе не было издевки. Только удивление. – А ты забавная, когда нервничаешь. Идём, – она махнула рукой в сторону леса. – Я не нервничаю, – соврала Гермиона и двинулась за ней. Тропинка в Запретный лес была узкой, петляла между корнями и пнями. Луна пробивалась сквозь кроны, создавая танцующие узоры из теней. Пахло сырой землёй, хвоей и чем-то диким, живым. – Ты когда-нибудь была здесь ночью? – спросила Беллатрикс, не оборачиваясь. – Пару раз. С Гарри, – призналась Гермиона. – Но обычно мы искали что-то опасное. – А сейчас? – Беллатрикс обернулась, и в лунном свете её лицо казалось вырезанным из мрамора. – Что ты ищешь сейчас? – Понятия не имею, – честно ответила Гермиона. – Наверное, ответы. – На какие вопросы? Наступила тишина. Где-то вдалеке ухнула сова. Гермиона вдруг осознала, насколько это всё безумно: лес, ночь, она и Беллатрикс Блэк, идущие рядом почти примирённо. – Зачем ты меня позвала? – наконец спросила Гермиона. – Только не говори «погулять». Я не поверю. Беллатрикс остановилась, повернулась к ней лицом и скрестила руки на груди. Её глаза блестели. – А почему ты пришла? – Я спросила первой. – А я отвечу, если ты ответишь, – парировала Беллатрикс, и в её тоне снова появилась та самая игривая нотка. Гермиона закусила губу. Они ходили по кругу, и это начинало её раздражать. Но одновременно – заводить. Она чувствовала, как напряжение между ними растёт, становится почти осязаемым. – Ладно, – выдохнула она. – Я пришла, потому что… не могу перестать думать об этой ночи. Это неправильно, я знаю. Мы ненавидим друг друга. Ты называла меня грязнокровкой. Ты должна быть моим врагом. Но почему-то… – она запнулась, подбирая слова. – Почему-то твоё тело помнит, как оно реагировало на меня? – закончила за неё Беллатрикс, и в её голосе не было насмешки. Только странная, непривычная серьёзность. Гермиона кивнула. – Я тоже не могу забыть, – тихо сказала Беллатрикс, отводя взгляд. – И это бесит. Потому что ты права: ты – грязнокровка. Я – чистокровная из древнего рода. Если кто-то узнает, меня проклянут. Скорее всего – умственно, но всё же. – Зачем ты тогда это сделала? – спросила Гермиона, делая шаг вперёд. – Я была пьяна. – Ты была пьяна, когда залезла ко мне под футболку? Или когда звала по имени? – голос Гермионы дрогнул. Беллатрикс сжала челюсть. В её глазах мелькнуло что-то похожее на боль. – А ты была пьяна, когда написала это письмо? – продолжала наступать Гермиона. – Когда подписывалась «твоя неповторимая»? Ты хотела, чтобы я испугалась или растерялась? – А ты как думаешь? – вдруг резко спросила Беллатрикс. – Я… – начала Гермиона и осеклась. Потому что не знала ответа. Потому что страх и желание сплелись в тугой узел где-то в груди. Потому что смотреть в эти глаза – всё равно что падать в пропасть. – Вот и я о том же, – усмехнулась Беллатрикс и отвернулась, сделав шаг назад. Она начала играть пальцами с локоном волос, и они пошли дальше. Молча. Воздух стал густым, почти липким. Каждый шаг эхом отдавался в голове. «Скажи что-нибудь, – думала Гермиона. – Скажи, что ты чувствуешь. Скажи, что ВСЁ ЭТО не зря». Но слова застревали в горле. Они вышли на небольшую поляну. Посередине рос старый дуб – огромный, в три обхвата, с раскидистой кроной, в которой запутался лунный свет. Беллатрикс шла впереди, и Гермиона вдруг заметила, как напряжены её плечи, как сжаты кулаки. Ведьма тоже боролась с собой, это было заметно: линия челюсти Беллатрикс была напряжена, а желваки ходили ходуном. «Она боится, – вдруг поняла Гермиона. – Она боится так же, как и я. Прячет это за насмешками и игривостью, но внутри… внутри она просто хочет, чтобы кто-то остался. Не ради фамилии, не ради денег. А просто так». – Значит так, – наконец сказала Беллатрикс, останавливаясь у дерева. – Мы ходим вокруг да около, и это глупо. Я ненавижу недоговорённости. – Я тоже, – выдохнула Гермиона, подходя ближе. – Но что ты предлагаешь? – Я не знаю, – призналась Беллатрикс. – Впервые в жизни у меня нет плана. Я просто… – она запнулась, не находя слов. И в этот момент что-то щёлкнуло в голове у Гермионы. Все вопросы, все сомнения, все «правильно-неправильно» – всё это потеряло значение. Осталось только желание. Чистое, почти первобытное, которое завязалось в плотный узел у неё в животе. «Хватит говорить. Хватит бояться. Просто сделай». Она сделала два быстрых шага вперёд, схватила Беллатрикс за ворот рубашки и с силой прижала её спиной к шершавому стволу дуба. – Гермиона… – начала было Беллатрикс, но закончить не успела. Гермиона поцеловала её. Не нежно, не аккуратно. Грубо. Страстно. Жадно – так, будто пыталась выпить из неё всё, что та недоговорила. Одна её рука всё ещё сжимала ворот, второй она упёрлась в дерево рядом с головой ведьмы, блокируя любую попытку сбежать. Беллатрикс опешила ровно на секунду. А потом ответила. С тем же голодом и отчаянной яростью. Её пальцы вцепились в талию Гермионы, притягивая ближе, настолько близко, что между ними не осталось ни воздуха, ни пространства. Она застонала прямо в губы – тихо, надрывно, и этот звук был самым прекрасным, что когда-либо слышала Гермиона. Она хотела, чтобы этот звук снова и снова ласкал её уши. Гермиона углубила поцелуй, чувствуя, как всё внутри переворачивается и плавится. У неё кружилась голова – то ли от нехватки кислорода, то ли от того, что её руки наконец-то гладили то, о чём она думала весь день. Тонкую рубашку, напряжённые мышцы под ней, шею, которую так хотелось укусить снова… – Чёрт, – выдохнула Беллатрикс, отрываясь от её губ ровно настолько, чтобы перевести дыхание. – Ты… в курсе, что ты ужасно невыносима? – Зато ты молчишь, – прошептала Гермиона, касаясь губами уголка её рта, скулы, виска. – И не задаёшь глупых вопросов. А ещё стонешь мне в рот – ты как греческая богиня, но в миллиарды раз лучше. Беллатрикс рассмеялась – тем самым низким, грудным смехом, от которого у Гермионы подкашивались колени. – И ещё, я подумала… у меня есть предложение, – сказала Гермиона, всё ещё не отпуская ворот её рубашки. – Какое? – спросила Беллатрикс, замирая. – Ты пойдёшь со мной на свидание? – серьёзно спросила Гермиона, глядя ей в глаза. – Настоящее. Не в лесу или в моей комнате на кровати. Нормальное, с цветами и ужином. И… если я скажу, что думаю о тебе каждую чёртову минуту, ты будешь думать, что я одержима тобой? Беллатрикс смотрела на неё. На растрёпанные волосы, на припухшие от поцелуев губы, на глаза, в которых плескалось что-то до ужаса уязвимое. – Пойду, – сказала она. – И скажу, что не только ты одержима кем-то. – И кто же этот счастливчик? Это я должна быть на его месте! – обиженным тоном вскрикнула Гермиона. Беллатрикс усмехнулась, притянула её за затылок ближе и прошептала прямо в губы: – Догадайся с трёх раз, Грейнджер. Их губы вновь сомкнулись в жарком, но уже более нежном поцелуе – без прежней ярости. Луна светила сквозь листву дуба, укрывая их серебряным покрывалом, и в этот момент весь мир перестал существовать. Остались только они. Только этот лес. Только этот миг.