Мурчание

***

Расскажи мне о чем твое горе, я приму твою боль как свою, Жаль, что все остальные разбежались по норам, нас оставив на самом краю. Спой мне песню про крест и про купол, про надежду и веру всех вер, А любовь - это клетка, я опять загнан в угол, как беспомощный раненый зверь.

"Звери" - Сплин

      Солнце палило нещадно, пока Макс жадно глотал воду из легко гнущейся пополам пластиковой бутылки, пропуская мимо ушей едва ли не каждое слово, брошенное отцом. Ничего нового он всего равно не скажет. Снова напомнит, что не существует ничего кроме победы, скажет о своих жертвах ради его, Макса, карьеры, констатирует, что любая ошибка влечёт за собой последствия. Ничего нового. Это очередной перечень фактов, успевший въестся в память достаточно сильно, чтобы начать спокойно отлетать от зубов при команде.              Вода успела нагреться под солнцем, она толком не освежает, а Максу больше нравится думать об этом, чем о том, что скоро снова придётся лезть карт. Он напоминает монстра, поглощающим человеческие тела и превращающегося в главного врага. Отец наверняка снова что-то поменял в настройках, а Макс не хочет выяснять, что именно.              Где-то там, за пределами картинга, ровесники Макса играют в мяч. Он тоже хочет, но просить боится, отец не будет в восторге, опять напомнит про свои жертвы и скажет: «Если бы ты достаточно выкладывался, то у тебя не было бы мыслей о ерунде». А эта самая «ерунда» выглядит слишком заманчивой, как бутылка с холодной водой, не доступной, потому что «горло будет болеть, а лечить мне тебя некогда, пей то, что дают и не ной».              Тёплая вода неприятно растекается по желудку, больших усилий стоит не поморщиться: это снова разозлит отца. Он в последнее время на нервах, всё чаще подсыпает в свой термос странный порошок и кусает губы. С отцом это часто происходит, примерно каждые три месяца, а потом он становится почти спокойным и почти менее требовательным. Единственное, что остаётся неизменным – он продолжает подсыпать белёсый порошок в две ёмкости: в свой термос и в бутылки Макса. Тот не задаёт вопросов, зная, что любопытство наказуемо, лишь вынужденно мирится с отвратительным горьким привкусом, напоминающим таблетки от кашля.              -Ты меня слушаешь?              Отец грубо выдёргивает из рук Макса бутылку и смотрит ему прямиком в глаза, пока тонкий пластик жалобно мнёт в сильных руках.              -Слушаю.              Макс почти не врёт. Он честно пытался слушать отца первые несколько минут монолога, а потом слишком вымотался, слишком задумался об игре в мяч, о том, чем сейчас занята сестра, о том, удастся ли сегодня посмотреть мультики. О «ерунде», как говорит отец. Он наверняка это знает, поэтому смотрит с такой злобой и обидой.              На удивление, он не требует ничего повторить:              -Я просто напоминаю, что ты сам хотел стать чемпионом. Не строй из себя жертву и не пытайся давить на жалость. Слабаки чемпионами не становятся, я ращу из тебя сильного человека. Потом ты скажешь мне спасибо. Без меня ты ничего не добьёшься.              -Да.              Подтверждать это легко, когда боишься спорить. Макс старается смотреть на отца, на чьём лице слишком обильно выделяется пот, словно дело вовсе не в жаре, словно он опять перепутал дозировку порошка и насыпал недостаточно много.              Отец чуть улыбается, треплет по волосам, и Максу не удаётся сдержать громкого детского мурчания. Сколько бы криков не было, а что-то внутри продолжает тянуться к руке, «помогающей стать настоящим победителем». Но стоит отцу услышать звук, как на лице появляется гримаса, полная отвращения и разочарования. Макс рефлекторно хватает себя за горло рукой, пытаясь уняться, но мурчание становится только громче, а стыд оседает острой горечью на корешке языка. Мерзко от себя же. Ещё и от того, как отец снова злится.              Он почти тяжело вздыхает, стараясь не сорваться:              -Макс, ты же понимаешь, что это отвратительно, а чемпионы не должны быть отвратительными? Тебя никто не будет воспринимать всерьёз, если ты будешь продолжать мурчать. Ты сливаешь все мои старания в унитаз. Понимаешь?              -Прости…              Пальцы Макса сильнее сжимаются вокруг его шеи, тщетно стараясь убрать звук, который будто назло продолжает рваться. Щёки краснеют уже не от жары, а от отвратительного стыда. И сам Макс отвратительный. Отец постоянно об этом напоминает. Иногда Максу кажется, что совсем скоро отец его возненавидит.              А пока он едва слышно шепчет:              -Ты заставляешь меня думать о поиске хирурга.              «Зачем?» - Макс не спрашивает, но в мгновение ему становится страшно за себя. Мурчание стихает, а отвращение в глазах отца никуда не девается.              *              Тренировки прекращаются в какой-то момент. Максу даже разрешают смотреть мультики и есть мороженое вёдрами. Он жадно впивается взглядом в происходящее на экране, стараясь игнорировать ноющую боль в области шеи. Там некрасивый, но аккуратный шов. Отец сказал, что это было необходимо, что нужно было «удалить лишнее, чтобы ты больше не унижался и не мурчал». Макс так и не понял, что плохого в мурчании, но снова побоялся спорить.              Он касается бинтов кончиками пальцев, кривится от боли и беспомощно злится. Он не хотел этой операции, он не хотел прерывать тренировки ради того, чтобы постоянно чувствовать, как мышцы в жалко сокращаются в попытках задействовать косточку и вызвать мурчание. Только вот косточки нет. Мурчать не получается. А организм просто приносит новые и новые волны боли. Врач говорил самому Максу, что это нормально, организмы омег путём мурчания пытаются лечить сами себя. Это безусловный рефлекс. Со временем он пройдёт и станет легче.              Пока Макс снова отправляет в рот ложку мороженого, представляя, насколько бы его отцу понравилось пытаться лечить себя, но не иметь возможности на это. Хочется, чтобы он столкнулся с унизительной беспомощностью.              Но снова Макс молча ест мороженое и представляет, как скоро тренировки вернутся. В голове крутится вопрос, а смягчит ли факт тяжёлой операции требования отца. Что-то внутри шепчет, что так будет лишь на первых порах, а потом всё вернётся на круги своя. Даже вода снова станет горькой и тёплой, а мультики с мороженым – «ерундой».              Отец опускается рядом и запрокидывает голову. Запах у него странный, слишком неестественный, снова пользуется едким одеколоном, от которого неприятно щиплет слизистую носа. Со лба опять стекают крупные капли пота, пусть в комнате и недостаточно жарко. Вокруг рта отца следы от той самой воды, разбавленной порошком. Тот именуется «средством от слабости», но Макс не понимает, о какой именно слабость идёт речь.              -Пойдёшь ко мне?              Это не вопрос, Макс знает, но в который раз не спорит, подползая к боку отца и прижимаясь к нему, попутно позволяя гладить себя в голове. Пальцы у отца грубые, движения слишком резкие, но горло рефлекторно сжимается, стараясь замурчать, но снова ничего не выходит, кроме сплошной боли. Стараясь скрыть подступившие к глазам слёзы, Макс утыкается отцу в бок, мелко дрожа. Страшно и больно. Сила будто этого не стоит.              Но отец считает иначе.              А он не прав быть не может.              Он продолжает гладить по волосам, рассуждая о важности оставаться сильным в чужих глазах, а ноздри Макса неприятно обжигает запах парфюма, что, по ощущениям, режет ноздри.              *              Встреча с Микаэлем Шумахером напоминает Максу дурной сон, после которого просыпаться не хочется, но не потому, что было плохо, а, наоборот, оказалось лучше, чем в жизни. Странно это. Смотреть на человека, который ещё совсем недавно был чемпионом, а теперь держит на руках своего сына и радостно улыбается, будто ничего не потерял.              Будто ошеломляющего признания не было.              Будто это не Микаэль Шумахер стал первым омегой в «Формуле-один», открыто заявившем о своём вторичном поле. За его примером пошли и другие, включая гонщиков прошлого. В прессе называют это периодом «оттепели». Но Макс в силу возраста не особо понимает происходящее, он просто непонимающе смотрит, как кто-то обнажает свою главную слабость и совершенно не боится. Микаэль открыт, счастлив, на его шее не видно шрамов от операций, зато хорошо просматривается укус, оставленный альфой. Метка. Знак принадлежности, который отец Макс называет «позорным клеймом» и говорит, чтобы его сын не смел о таком думать.              Макс осторожно спрашивает:              -Вам негрустно завершать карьеру?              -Что? Нет, малыш, у меня перерыв, я скоро вернусь.              -Вам разрешат вернуться?              -Кто разрешит? О чём ты?              -Ваш муж. Он же должен вам запрещать.              -Мика? Если он попробует что-то мне запретить – я перееду его на болиде. Он меня достаточно уважает, чтобы не пытаться делать этого.              -Но вы же омега.              -И что? Это разве что-то меняет?              Максу хочется сказать, что меняет всё, но он в миллиардный раз не решается спорить со старшими. Им знать лучше. Правда, слова Микаэля Шумахера сильно перечат словам отца. Тот постоянно повторяет, что из-за альф омеги становятся пустым местом. Но Микаэль Шумахер совершенно не похож на пустое место. Он сильно счастлив и открыто упивается своими успехами. Сын на его руках издаёт забавный мурлыкающий звук, и Макс неосознанно касается своей шеи, но почти моментально отдирает руку, стараясь не завидовать маленькому Хаккинену-Шумахеру, которого за «мерзость» никто явно не собирается ругать. Нечестно это. Макс хочет также.              Но пока он слышит от Микаэля Шумахера:              -Пол не делает тебя хуже. Только идиот будет винить в своих неудачах пол. Настоящий чемпион просто правильно расставит приоритеты.              «А если их расставили за чемпиона?» - это спросить Макс не успевает. Да и боится. Эту ночь он проводит в беззвучных рыданиях, чувствуя, как уже безболезненно, но неприятно сокращается горло в попытках замучрать.              *              Солнце палит также нещадно, когда Джордж Рассел появляется в жизни. От него пахнет морем и свежестью достаточно пронзительно, чтобы у Макса перехватывало дыхание. Он знает, что реагировать так не должен, что это очередной признак слабости, который наверняка раскроет его отвратительный секрет, способный разрушить карьеру.              Джордж Рассел слушает других, чтобы найти в их словах ошибки и поступить по-своему. Он наглый, самоуверенный и пассивно-агрессивный. С ним тяжело и хорошо. Макс не особо задумывается, почему сперва думает о том, как бы разодрать ему глотку, а потом – о том, как бы крутиться рядом и просто привлекать его внимание.              Максу четырнадцать, Джордж младше на несколько месяцев, но это не так критично, чтобы стать проблемой. Ей больше является сам Макс, который внешне больше похож на неудавшегося альфу, чем на изящного омегу. С момента признания Микаэля Шумахера прошло достаточно времени, чтобы «новое поколение» не пыталось скрывать свой пол, но к Максу это не относится. Он по-прежнему таится, но уже сам подмешивает ненавистный горький порошок в воду. Это легальные подавители, приём которых помогает держать себя в руках, не слишком «вонять» и не отвлекаться. Последнее у Макса выходит туго. В голове только чёртов Джордж Рассел.              Он не идёт по той формуле чемпиона, о которой Максу постоянно говорит отец, от того интерес растёт, щекочет нёбо и будто подстрекает приблизиться. Запах Джорджа дурманит, заставляет что-то в животе трепетать. Дурно от него, стоит обходить Джорджа Рассела стороной, но Макс снова невзначай касается его, надеясь, что отец ничего не заподозрит.              Тот своим авторитетом давит, позвоночник готов от этого переломиться пополам. Нагрузка слишком большая, её охота хоть как-то развеять. Макс не может спокойно дышать. Из-за отца, из-за Джорджа Рассела, из-за тёплой воды, из-за горечи от порошка, из-за своего тела, из-за нового заезда. Там нельзя не победить. Отец снова отдал слишком много.              -Смотришь так, будто хочешь перегрызть мне горло.              Шепчет Джордж Рассел едва ли не в ухо, чуть обжигая то. Мурашки бегут по затылку Макса табунами. Ему хочется прижаться к Джорджу, сказать, что перегрызать горло не хочет, что не хочет и быть тут, что боится, что слышал, как отец по телефону обсуждал другую операцию по удалению «лишнего». Кто-то его упорно отговаривал.              Макс боится знать, что будет после заезда.              Боится, что отец согласен и на это.              Но Джорджу он врёт:              -Так и есть.              -Зубки не сломай.              Джордж Рассел стоит слишком близко, давит, от чего Максу становится только хуже. Он пытается не паниковать, не пытаться искать взглядом отца, а держаться ровно, чтобы никто ничего не понял. Лучше кусать, чем быть укушенным:              -А ты себя не переоценивай.              -А ты не зазнавайся.              -Кто ещё тут зазнаётся?              Подражая альфам, Макс выпрямляет спину и пытается скалить клыки. Отец после того, как коренные зубы выросли, потащил к стоматологу подпилить клыки так, чтобы они максимально походили на альфьи. Ту боль Макс никогда не забудет, как и тот факт, что выглядят его зубы максимально неестественно. Или это только он так думает?              Джордж на выходку Макса скалится в ответ, получается это более элегантно, что ли. Сам Джордж Рассел далёк от стандартов идеального альфы, но Макс чувствует, насколько сам окажется слабее. И духом, и телом. Глупое подростковое тело, вопреки всем выпитым порошкам, набирает вес, который нормально не распределяется. Макс честно пытается есть меньше, но помогает это слабо. Он просто остаётся омегой, что бы не делал.              Наверное, поэтому отец хочет его стерилизовать.               Беспомощность вынуждает начать шипеть, пока Джордж Рассел просто смотрит, словно догадываясь, что перед ним не альфа. Это самый большой страх. Это самая большая мечта. Какая-то глупая, почему-то ещё не сломавшаяся под прессингом, часть Макса хочет, чтобы Джордж Рассел всё узнал, вытянул из этого ада, стал опорой и…              …и оставил метку.              Он по-прежнему не идеал альфы в объективном понимании, но субъективно для Макса он буквально лучший из лучших. Это отвратительно жалко. Отец бы не одобрил. Но Микаэль Шумахер на одном из своих интервью говорил, что примерно то же испытывал к своему нынешнему мужу. Кому верить Макс не знает. Он просто запутался.              Просто Запах Джорджа Рассела сводит с ума. Просто он почему-то кажется надёжным. Просто он однажды поделился холодной чистой водой без тошнотворно привкуса порошка. Просто он считает Макса равным себе противником. Просто с Джорджем Расселом хорошо. Просто даже чёртов Микаэль Шумахер говорил, что понял, что Мика Хаккинен его человек по принципу «мне с ним просто было хорошо». На повторение их пути Макс не рассчитывает.              Он демонстративно клацает зубами, пока Джордж Рассел закатывает глаза и коротко отрезает «Успокойся» таким тоном, что у Макса перехватывает дыхание. Дурно. Собственного запаха уловить не удаётся, порошок достаточно хорошо всё скрывает, а вот отвратительно назойливый амбре едкого парфюма режет носоглотку едва ли не в кровь.              Джорд Рассел резво щёлкает Макса по носу, выбивая у того почву из-под ног. Пальцы по-приятному холодные:              -Глотай пыль, щенок.              -Это ты будешь глотать пыль, неженка.              Было бы проще, если бы Джордж Рассел после этих слов хорошенько вдарил. Тогда было бы проще его ненавидеть. Но он просто смотрит с этой тупой искренней добротой, от которой Максу ещё больше становится страшно от того, решит ли отец кидать его на очередную операцию. Как назло, горло снова сокращается в попытках начать мурчать.              *              Семнадцатилетие знаменуется переходом в «Формулу-один», окончательным отказом отца от идеи стерилизации под предлогом «тогда тебе придётся пить всю жизнь гормоны, а от них ты разжиреешь», пренебрежением от членов команды и неудобным сном на жёстком диване. Единственную нормальную кровать в номере занял отец, а Макс не посмел спорить, пусть и очень хотел, пусть и по-прежнему злился за изуродованное горло.              Он лежит на чёртовом диване, прокручивая, что утром будет заезд, а сил и настроя на него нет. Тело неприятно ноет, горло покалывает, а что-то внутри жалобно хнычет, повторяя, что Джорджа Рассела на трассе не будет. Он пока не в «Формуле-один», и неизвестно, когда сюда выберется. Макс один. Он и раньше был один, но сейчас особенно остро это ощущает. Он не увидит Джорджа Рассела, не поцапается с ним и не пообещает надрать ему зад. Максу снова придётся прятаться за шлемом и тихо глотать слёзы, всем телом ощущая, что он лишний, потому что другой. Никто не знает, в чём именно его отличие ото всех, но Макс уверен – каждый догадывается, как сильно его горло порой сжимается, как часто он смешивает порошок с водой, как боится услышать, что стерилизация всё же состоится. Ворох страхов, комплексов и беспомощности.              Натянув одеяло к горлу, Макс думает, что хотел бы оказаться в гнезде, где никогда не был, но о котором слышал столько тёплого, пока смотрел кино и читал. Отец, правда, говорит, что подобное является «тупой омежьей ерундой». Однажды Макс попытался собрать своё гнездо, потом разгорелся скандал с отцом, решившим, что наказание молчанием будет самым лучшим. Он не говорил с Максом почти две недели и просто смотрел так, будто тот проиграл все гонки и оказался пожизненно лишён доступа. Почему-то от этого было слишком больно.              Больно и от нарастающей паники. Она окутывает тело неприятной плёнкой, не дающей уснуть. В голову снова лезет Джордж Рассел со своей улыбкой, с глазами, где никогда не сквозило пренебрежение. Наверное, он всегда догадывался, что соперничает не с альфой, но не говорил об этом прямо. И сам Макс не подтверждал никогда. Да, признание Микаэля Шумахера обозначило начало новой эпохи, но отец не позволил Максу стать её частью. Он, отец, часто говорил, что Микаэль Шумахер своим заявлением выбросил на помойку все достижения в спорте, выставил себя на посмешище, навсегда потерял авторитет и теперь будет в глазах людей инкубатором.              Но, видя Микаэля Шумахера, Макс почему-то замечал в нём сильного человека, на которого хочется равняться, а не инкубатор. У этого мужчины было всё то, о чём Макс и не смел мечтать. В том числе и здоровое тело, не изувеченное операцией, последствия которой отражаются спустя года. Вряд ли Микаэль Шумахер думает, что подобное возможно в мире, где подобные процедуры проводятся исключительно тяжело больным омегам, которых мурчание буквально убивает. Макс читал как-то статью о том, что мурчанием омеги инстинктивно лечат свой организм, но в случае смертельных болезней косточку в горле, отвечающую за процесс, удаляют, поскольку само мурчание не останавливается и истощает и без того слабый организм. Максу же эту процедуру провели для «профилактики». Внешне незаметно, даже шрама толком не осталось.              Но Макс не может не чувствовать себя уродом. Пародией на омегу. На самом деле, он ей и является. У нормальных омег нормальное тело, они не пичкают себя порошками, они не боятся стерилизации, они мурчат, делают гнёзда, не боятся носить светлую открытую одежду, кокетничают с альфами и не рыдают ночью от отвращения к себе. Это Макс – подобие. Он не может смотреть на себя в зеркало и не видеть, как его природа пытается бороться с химией, от чего фигура напоминает месиво из разных вторичных полов. Макс не знает, как он пахнет, зато снова и снова выливает на себя ненавистный парфюм, кусая губы изуродованными клыками. Он не альфа, но и не омега. Он просто урод. Джордж Рассел точно бы не посмотрел на него так, как Мика Хаккинен смотрит на Микаэля Шумахера, как Льюис Хэмильтон – на Нико Росберга. Потому только нормальные омеги достойны взглядов, полных обожания. А уродцам вроде Макса остаётся довольствоваться мимолётным подобием доброты и жажды сделать соперничество легендарным. Большего не будет.              Большее получают «слабаки», выбравшие холодную воду.              Макс поджимает ноги к груди и рвано вздыхает. Плакать хочется невыносимо. Джорджа Рассела не будет на гонке. От этого больно почти что физически. Снова горло Макса неприятно сжимается, будто это поможет, будто это не напоминает о пожизненном уродстве.              *              Солнце палит нещадно, а Макс не ждёт, когда укусят, кусает первым, отталкивая от себя всех, кто к нему тянется, а потом снова вливает в себя тёплую воду, разбавленную порошком. Возраст перевалил за двадцать, отец больше не может так сильно давить, с этим Макс справляется прекрасно сам. Он почти не думает о своём «уродстве», говорит о гонках и повторяет, что благодарен воспитанию, ведь без него не стал бы чемпионом.              С Максом не хотят общаться близко, для всех он слишком агрессивен, а чёртов Джордж Рассел смотрит на него не со страхом, не с раздражением, а с каким-то больным сочувствием, от чего злость на него лишь возрастает.              Он знает.              Он явно всё знает.              Непонятно откуда, но, чёрт подери, знает.              Он по-прежнему не особо подходит под стандарты идеального альфы, но Макс думает в итоге именно о нём не только как о сопернике. Наверняка это просто слабость, воспоминания об отрочестве, когда Джордж Рассел виделся тем самым принцем на белом коне. С возрастом стало понятно, что это не так, но тупые фантазии никуда не делись.              Они слишком пожирают.              Они вынуждают представлять, что однажды в постель рядом ляжет чёртов Джордж Рассел, закинет на талию руку и обнимет. Этого, понятное дело, никогда не будет. Макс прекрасно знает, что для подобного необходимо, как минимум, перестать огрызаться на Джорджа Рассела, начать говорить с ним и о нём нормально не только на интервью. Желательно ещё и признаться всем в своём поле, а не строить из себя непонятно что. Но последнее чревато страшными последствиями. Для начала Макс просто публично признается, что он уродец, искалеченный ради спорта, когда это уже давно не нужно, когда другие омеги уже выгрызли право ездить наравне со всеми. Потом отец разозлится, позвонит, скажет, что Макс просто плюнул во все его жертвы, и начнёт игнорировать, перед этим заявив на интервью, что сына у него нет. И в конце концов репутация рухнет, а Джордж Рассел увидит перед собой отнюдь не равного соперника, а изуродованного омегу.              Это страшно.              Макс больше не хочет бояться.              Он страдал не для этого.              Он уже взрослый мужчина, которого никто на операцию насильно не отправит, над душой которого никто не стоит, следя, сделает ли он гнездо. Макс сам преспокойно может распоряжаться своей жизнью, но в итоге возвращается к правилам отца. Поэтому вода в бутылке снова тёплая и горчит от порошка. По-хорошему стоит пройти медицинское обследование и узнать, что творится по «омежьей» части. Ничего здорового там точно нет. Тем более, что в инструкции к порошку прямо пишется про образование кист от злоупотребления. Макс меры не знает, он боится последствия, но снова и снова превышает дозировку, как его учил отец. Он сам постоянно злоупотребляет и пока здоров. Макс никогда не говорил с ним на тему подавителей прямо, но чувствовал, что подобное правильно.              И что, что порой живот разрывает от таких болей, что не удаётся разогнуться.              И что, что порой на трусах остаются красные выделения.              И что, что порой чужие запахи становятся слишком острыми.              Особенно запах Джорджа Рассела, чей аромат с возрастом стал тяжелее, но приятнее. Это сводит Макса с ума. Нюх почему-то не «умер», будто став только острее. Макс то и дело удерживает себя от того, чтобы не стащить что-то из вещей Джорджа Рассела и не начать жадно вдыхать запах, создавая иллюзию безопасности. Хотелось бы, чтобы он был рядом. Он бы мог погладить по голове и сказать, что удаление «мурчащей косточки» не делает из Макса уродца. Глупые мечты, которые справедливо было бы назвать «ерундой», но язык не поворачивается.              Зато он легко «крутится», отталкиваясь от зубов, когда нужно накричать на Джорджа Рассела и заявить ему, какой он последний идиот. Снова повторяются ситуации из отрочества. И внутри Макса всё клокочет, стрекочет, стягивается и пульсирует. Он привычно скалится, но в ответ получает лишь сдержанно-ядовитое рычание.              Его хватает, чтобы на мгновение Макс затушевался и издал странный, околомяукающий звук. Всего несколько секунд, но их хватает, чтобы Джордж Рассел слегка поумерил пыл и начал смотреть чуть иначе. С непониманием. Он не ждал этого. Да и сам Макс не ждал от себя подобного. Ему просто становится хуже в последнее время. Вопреки порошкам, глупая омежья сущность пытается вырваться наружу. Самое ужасное – у неё это получается.              Джордж Рассел подходит ближе, а Макс нервно закатывает глаза и, развернувшись, пытается быстро уйти, чувствуя, как горло снова начинает быстро сокращаться. Но всё опять идёт не так. Впервые появляется острая боль в глотке. Она лишь увеличивается, когда Макс умудряется незаметно ухватить кепку Джорджа, закрыться в номере и начать обнюхивать её. Живот моментально стягивает узлом, а горло снова и снова «дёргается». В этот раз Макс почти жалеет, что не умеет мурчать.              *              Солнце палит нещадно, а Максу становится лишь хуже. Он дрожит, но не от напряжения или злости, а от того, насколько боль увеличивается в геометрической прогрессии. Порошки не помогают. Идти к врачу нельзя. Во-первых, скоро заезд, а новости о травме не к чему. Во-вторых, проведённая операция по-прежнему остаётся вне закона, нельзя подставлять отца, когда он желал только лучшего. Его же арестуют и привлекут к ответственности, даже если Макс не выдвинет обвинений. Он должен молчать и терпеть. Он привык терпеть. Он должен просто взять себя в руки, стиснуть зубы и приехать первым. А потом будет видно.              Может быть, удастся найти такого врача, какой ничего не скажет и согласится помочь. Может быть, просто вырежет мышцы или обколет морфием. Боль такая, что любой вариант ощущается желанным. Максу плевать на последствия, он просто хочет, чтобы всё наконец-то закончилось. Он не может нормально спать, есть и разговаривать. Горло отчаянно сокращается, стараясь выдавить лечебное мурчание, будто это возможно. Тупой организм не понимает, что значит «удаление». Наверное, потому что не существует таких обстоятельств, при которых «мурчащая косточка» могла быть удалена естественным путём. Тело не знает, как с этим бороться.              А Макс не может бороться с собой.              Ему слишком жарко.              Аппетита нет. Нужно поесть, чтобы не опозориться завтра, а в горло и кусок не лезет. Всё слишком болит, а голова словно наливается свинцом. Сразу лезут воспоминания о первом подобии течки, когда пришлось закрыться в комнате, подперев дверь стулом (отец позже снял дверь с петель, сказав, что от него секретов быть не должно), укутаться в тёплое одеяло, поджать ноги к груди, а к носу – украденную кепку Джорджа Рассела, попутно молясь, чтобы отец ничего не узнал. Дрочить не хотелось, было слишком больно и страшно от того, насколько тело стало беспомощным. Слёзы сами собой лились из глаз, а горло не прекращало пульсировать, будто это могло помочь снизить боль. Макс ненавидел себя. Ещё – отца. Ещё – Джорджа Рассела. Ещё – Микаэля Шумахера. Лучше бы тот молчал, не показывал, что можно жить иначе, не обнажал, что издевательства над своим телом необязательным. Чёртов Микаэль Шумахер начал эпоху «оттепели», куда Макс не смог вписаться. Ему обидно. У него будто отняли сладкий кусок, заставив давиться водой с горьким порошком.              Сейчас Макс откровенно давится куском стейка и мысленно надеется, что рвать не будет. Сокращения в организме до добра не доводят. Примерно то же самое можно сказать и о Джордже Расселе, севшем к Максу за столик без приглашения. В «ресторане» при отеле много свободных мест, но чёртов Джордж Рассел выбрал именно Макса. Тому от стойкого запаха делается ещё дурнее и плаксивее. Однажды Макс услышал, что омеги инстинктивно давят на жалость понравившихся альф, чтобы получить поддержку и защиту. Но признаваться, что ты такой же, стыдно.              Джордж Рассел смотрит в упор.              Как обычно.              И голос у него по-прежнему обманчиво спокойный:              -Ты сам не свой. С тобой точно всё хорошо?              -Просто не могу дождаться, когда заставлю тебя рыдать.              Выдавить из себя это оказывается огромнейшим подвигом. Язык не слушается, а боль давит на виски, угрожая переломить череп пополам. Лучше пока помолчать, но чёртов Джордж Рассел не настроен просто принять ответ:              -Может, проводить тебя к врачу?              -Сам справлюсь.              -Без своего папочки-то?              Слова задевают, Макс бы съязвил, если бы боль не мешала придумывать ответы. А слёзы всё просятся наружу, давят, покалывают глаза. Идиотская омежья сущность хочет разрыдаться в плечо Джорджа Рассела и начать умолять помочь. Он же реально может помочь. Вряд ли он осудит, но видеть достойного соперника перестанет. Макс сам не понимает, почему и зачем, столь отчаянно цепляется за мнение Джорджа Рассела, но без его одобрения плохо почти на физическом уровне. Он был рядом в отрочестве, с ним было хорошо. С ним и сейчас хорошо.              Просто хорошо.              Даже при выяснении отношений.              А сейчас страшно, но не потому, что он рядом, а потому что он рядом и может не просто всё узнать, а перестать относиться как к равному. Он может увидеть просто жертву, загнанного, изуродованного омегу без поддержки.              У Макса совершенно не получается удержаться от того, чтобы не дёрнуться, когда рука Джорджа Рассела касается его запястья, а до ушей доносится:              -Если передумаешь играть в папенькиного героя и терпеть – зайдёшь в мой номер, я помогу тебе. Не хочу терять достойного соперника.              «Спасибо» - думает Макс, но вместо этого вслух произносит лишь:              -Пошёл ты.              После этого Джордж Рассел не уходит, продолжая есть, пока Макс сражается со своим же организмом. Запах Джорджа Рассела немного успокаивает, а горло начинает болеть чуть меньше.              *              Третий титул знаменуется тем, что Макс сидит в ванной своего номера в отеле и пытается не рыдать. Боль невыносимая. Это не психосоматика, это то, что побуждает перерезать себе вены. Или перегрызть и заточенными зубами. Хоть где-то они пригодятся. Не выходит собраться. Нужно выйти к журналистам, позвонить отцу, отпраздновать победу, но она уже ничего не значит. Сейчас слишком плохо, чтобы думать о бесконечно «должен».              Горло дрожит, отвратительно резко сокращаясь и отдавая болезненной волной в уши. В голове всё гудит. Страх окутывает тело, от чего то не слушается. Макс почти что рыдает. Ему больно. Ему не к кому пойти. Он снова один. Даже отцу не сказать. Он снова назовёт слабаком и напомнит, что такова цена победы. Нужно быть сильным.              А с этим Макс не справляется.              Его крутит, он лежит на нагретом кафеле, вспоминая вкус горького порошка, потом мороженого после операции, а следом – стейка, съеденного бок о бок с чёртовым Джорджем Расселом. Сейчас нужно думать не о еде и альфе, а о том, как унять боль. Но воспалённое болью воображение напоминает, что по-настоящему вкусно никогда не было. Потому что Макс «уродец». Потому что он убил своё тело. Потому что оно даже есть спокойно не может.              Мысли разъедают голову, а волны боли всё накатывают и накатывают. Дышать удаётся через раз, пока неуместная омежья сущность скулит о том, что существует человек готовый помочь прямо сейчас – чёртов Джордж Рассел. Его номер недалеко, можно добраться, но нельзя унижаться перед соперником. Но он поможет. Он единственный, кто сейчас поможет. Нужно просто проглотить гордость. Она царапает измученное горло.              Придётся признаться Джорджу Расселу, чтобы он помог. А это и есть самое большое унижение. Отец этого не простит. Но его нет рядом, да и он не помог бы. Он бы просто напомнил о пути чемпиона, пока его сына разрывает от боли.              Новая «волна» заставляет Макса беспомощно заскулить и отмести сомнения. О последствиях он подумает потом, а сейчас будет действовать на горячую голову. Рывком Макс заставляет себя подняться на ноги и после войны с дверьми и их замками поплестись в сторону номера Джорджа Рассела. Постучаться нормально не выходит: Макс просто колотится, пока ему не открывает вымотавшийся Джордж Рассел. Он не успевает ничего сказать, как Макс вваливается к нему и почти падает на чужую грудь, прерывисто дыша и мелко дрожа.              Руки у Джорджа Рассела оказываются приятно тёплыми, а голос обеспокоенным. Он, не переставая спрашивает, что происходит, а Макс отвечает не сразу. Он вдыхает любимый запах моря, прикрывает глаза, чуть унимая боль, пока та снова не начинает бушевать. После прикосновений к плечу Макс начинает беспомощно и жалко плакать, выдавливая из себя подобие мяуканья и бессвязный рассказ о том, что случилось.              А потом…              …потом настаёт время признания об операции. Оно даётся, на удивление, легко. Наверное, потому что Макс не думает, он рыдает, утыкается в чужое плечо и повторяет, что сломан, что не хотел, что устал, что ему слишком больно, что это путь к чемпионству, что ему жаль, что он бесконечно стыдится, что не хочет терять их с Джорджем Расселом соперничество.              Чёртов Джордж Рассел не смеётся, а гладит по спине, пытаясь успокоить, позволяя рыдать себе в плечо, хотя ещё недавно слышал сплошное «пошёл ты». От этого Максу будто хуже. Он знает – отец бы его не принял таким, а вот его соперник, человек, который должен его ненавидеть в итоге укачивает, как маленького ребёнка, попутно пытаясь найти нужного врача, готового принять прямо сейчас и не разболтаться. Это удаётся. Макс не особо запоминает, как Джордж усаживает его в машину, просто прижимается к тёплому телу, жадно вдыхая запах и «мурча». Звука нет. И никогда не будет. Зато есть Джордж Рассел, пихающий таксисту внушительную сумму за скорость и молчание. После пальцы Джорджа Рассела касаются волос Макса, и того немного ведёт.              А уже в больнице, рядом с Джорджем Расселом Макс узнает, что в его горле воспались остатки «мурчащей кости», которую не удалили нормально в детстве. Там же Макс, смотря, как Джордж расспрашивает врача, не почувствует себя униженным или уродцем.              Может быть, Микаэль Шумахер и был прав.

***