Мурчание

***

Мы странно оказались рядом, Приняв одну микстуру с ядом. Теперь мы принимаем виски И в голове смешались мысли.

"Танцу" - Сплин

      Больничная лампа слепит, отражаясь от идеально-белых стен, заставляя морщиться и на мгновение забывать, что всё реально. Больничная койка не мягкая, но и не жёсткая, обычная, такая, каким был матрас в доме отца Макса. Тот поджимает губы от ассоциаций и пытается найти в себе силы, чтобы вслушаться в разговор рядом с собой, чтобы подать признаки своего пробуждения. Сил мало, а горло неприятно покалывает. Кажется, на нём снова шов, но мультиков, мороженого и отца рядом нет. Вряд ли хоть что-то из этого теперь поможет.              Будто сквозь дымку доносятся голоса:              -Мы не знаем точно, со скольки лет он принимает этот порошок.              -Он же легальный, он разве мог сотворить такое?              -Даже аспирин будет опасен при превышенной дозировке.              -Он сильно превышал?              -Анализы говорят об этом.              -Но вы же можете вывести препарат из его организма?              -Мы уже этим занимаемся, но ему будет тяжело. Омеги после резкого прекращения приёма очень уязвимы в моральном плане.              -То есть Макс будет орать больше обычного.              -Будет, не будет, но вы, как его альфа, должны быть рядом с ним.              -Я не его альфа.              -То есть вы его оставите, когда он придёт в себя?              -Я этого не говорил. Просто не стоит… не стоит думать, что я особо чем-то помогу ему. Мы просто соперники, но не больше.              -И всё равно вы тут.              -Давайте лучше вернёмся к вопросам о его здоровье, а не о статусе наших отношений? Это сейчас не так уж и важно.              Один из голосов принадлежит Джорджу, и внутри Макса всё обрывается. Джордж Рассел сейчас не просто рядом, он прямо сейчас возится с тем, с чем обычно возился отец. Это ощущается одновременно неправильно и так… желанно? Макс боится пошевелиться. Он слушает необыкновенно серьёзный тон Джорджа Рассела и старается не думать, что тот сейчас обсуждает с врачом. Они говорят о нём, о Максе, о его теле, о том, что с ним дальше делать. Его мнение никто не собирается спрашивать, будто Джордж имеет право решать за него. Это злит. Об отце напоминает. Он наверняка в курсе о произошедшем. Он не может не быть в курсе. Он же экстренный номер в контактах. Единственный такой номер. Больше некому возиться с Максом и его проблемами.              Его трясёт не то от внезапно растёкшегося по языку вкусу крови, не то от обиды, не то от страха, не то от нежелания снова терять контроль над собой. Неимоверных сил стоит, чтобы попытаться подать признак своего пробуждения.              Джордж реагирует сразу, подходит, небрежно касается холодной ладонью лба Макса и тяжело вздыхает. Пахнет от Джорджа волнением и чем-то настолько притягательным, что Макс невольно хватается за чужое запястье, издавая булькающий, мяукающий звук. Последний вводит в ступор и самого Макса. Он не привык становиться источником типичных омежьих проявлений, но сейчас не выходит произнести адекватно и слово.              А рука Джорджа Рассела не помогает.              Он чуть хмурится, а после начинает осторожно гладить Макса по вспотевшим волосам, игнорируя их состояние напрочь:              -Он приходит в себя?              -Да, скоро он сможет нормально говорить с нами. Понимаете, операция в этих местах обычно переносится взрослыми легче, чем детьми, но в его случае… всё намного сложнее. Нужно, чтобы он точно расписал дозировку своих препаратов. Анализы показывают не только порошок, а комплекс подавителей мог ударить и по другим органам.              -Это может подождать немного? Он вряд ли сейчас в состоянии всё расписывать, и нам нужно поговорить тет-а-тет.              Джордж прав, но Макс не представляет, что должен ему говорить. Как объяснить человеку, на которого брюзжишь слюнями на трассе, почему ты пришёл именно к нему, а не к кому-то другому? Можно было бы просто спихнуть всё на инстинкты, надавить на жалость и попытаться подлизаться, как то делают обычно омеги. Но никто подобному Макса не учил, он не умеет пользоваться немногими преимуществами своего пола, а если попытается – выставит ебя на посмешище. Положение и без того крайне унизительное, падать ещё ниже не хочется.              Руку от чужой головы Джордж не отнимает. Кажется, он успокаивает больше себя, чем Макса. Вроде как, это нормально. Многие альфы унимают нервы через контакт с омегами. Правда, последние ещё и мурчат. Макс не может, пусть и чувствует, как мышцы снова и снова беспомощно сокращаются. Горло болит. На нём точно была операция.              Стоит врачу уйти, как Джордж сразу спрашивает:              -Это же сделал твой отец, так ведь?              Макс неуверенно кивает, понимая, насколько по-особенному чётко ощущается чужой запах. Он и раньше казался ярким, но сейчас едва ли не до костей пронизывает. Хочется не то прижаться, не то сбежать. Наверное, сказывается прекращение приёма подавителей. Мир без них ярче и опаснее. А ещё – непривычнее.              А Джордж продолжает:              -Я сразу сказал им, что это твой отец, а то они решили, что ты сам решил себя так уродовать. Тебя приняли за очередного фанатика. Но я чувствовал, что ты не такой. Ты… ты бы не стал приходить ко мне, если бы сам себя изрезал.              Сейчас Макс сам слабо понимает, почему в тот момент решил, что лучшим вариантом для помощи будет вечно рычащий на него Джордж, а не мягкий Шарль, с которым будто было бы проще. Но само нутро тянулось именно к первому варианту, а вот к Шарлю относилось слишком настороженно. Он хороший человек, но доверия нет. Почему-то. Макс не понимает. Он слишком доверяет инстинктам, пусть и пытался убить их в себе на протяжении едва ли не всей жизни. Это глупо. Как и то, насколько приятными кажутся прикосновения Джорджа.              Он продолжает:              -К тебе потом зайдут, чтобы ты дал показания и подтвердил, что это всё провернул твой отец. Я уже подписал все бумаги.              Слух цепляется за последнюю фразу, заставляя Макса напрячься всем телом:              -С каких… почему ты подписывал…              -Потому что я теперь твоё доверенное лицо. Ты подписал документы, когда мы только приехали, просто не помнишь этого. Они хотели набрать твоему отцу, но ты начал так орать, что пришлось импровизировать. Теперь я всё знаю о твоих яичниках.              От услышанного становится тошно. Макс пытается вспомнить, что именно тогда произошло, но ничего в голову не приходит. Зато ясно одно – он фактически умолял Джорджа взять ответственность за него. Слишком унизительно. Макс воспользовался «привилегией» омег – шансом в критической ситуации доверить свою жизнь альфе, которого считает безопасным. На самом деле, это должно было лучше регулироваться юридически, но на практике всё делается преступно быстро и почти что спустя рукава. Где-то гуляет объяснение, согласно которому это делается из-за того, что зачастую омеги вынуждены бежать из абьюзивных отношений и на долгий процесс по оформлению документов времени банально нет. Может быть, это и правильно.              Но Максу тошно.              Он признался, что не доверяет отцу и навязал себя сопернику, свалив на него непрошенную гору ответственности. Сказать, что именно Джордж Рассел думает об этом, сложно, его лицо слишком обеспокоенное, напряжённое, но не раздражённое, а запах будто бы пытается успокоить. Он ощущается слишком чётко.              А Джордж Рассел продолжает:              -Макс, ты не в состоянии, но просто постарайся приготовиться к даче показаний по твоему делу. Такие операции незаконны почти во всех странах. Тем более на детях. Ты должен будешь объяснить им всё. Твой отец получит запрет на приближение к тебе.              -Мне… я должен буду выступить против отца?              -Грубо говоря, да.              Внутри всё падает, перед этим болезненно сжавшись. Нужно будет признаться во всём, что делал отец, фактически сдать его правоохранительным органам и отправить за решётку. Отец не сможет аккуратно замять дело. Деньги не помогут. Дело касается детей и нелегального вмешательство в организм, это будут рассматривать как насилие. Будь на месте Йоса другой альфа, Макс обязательно бы сказал, что такой человек не заслуживает жалости. Но это отец. Родной отец, так много отдавший ради карьеры Макса. А тот собирается поступить как предатель. Это неправильно. Нужно защищать отца, он же хотел лучшего, он бы не стал бросать под нож хирурга, если бы иначе нельзя было добиться титула. Но и Микаэль Шумахер не вырезал себе ничего, и Ники Лауда, и Фернандо Алонсо, и Нико Росберг, и другие… Все они стали чемпионами и так. Операция не помогла в этом.              Макс сжимает простыни, пытаясь успокоиться. Он должен будет пойти против отца. Он впервые по-настоящему станет его врагом и плюнет ему в лицо. Никогда такого не было. Страх кусает, заставляя злиться и утопать в бесконечной растерянности. Может… стоит взять ответственность за себя? Но это разрушит жизнь.              А Макс так хочет… хочет начать жить иначе. У него будто впервые есть шанс плюнуть на всё, вцепиться зубами и руками в возможность получить свою собственную семью, которая не ограничится сухим общением с отцом и его вечным стремлением поглаживать ему, Максу, горло. Жест по-прежнему непонятный, но отдающий демонстрацией власти, напоминанием тем, что может случиться, если не быть идеальным гонщиком. Отец кажется непобедимым, самым устрашающим и опасным, тем, с кем невозможно бороться, пусть и показания загонят его в угол. Если Макс расскажет больше, чем об операции на горло, то Йос вряд ли сможет в скором времени покинуть территорию тюрьмы. С началом двухтысячных о безопасности омег стали беспокоиться с тройным усилием. Законов стало больше, а те, что были, сделались строже. Тенденция осталась. Сейчас любой случай жестокого обращения способен взбудоражить обзественность.              Макс уже в ужасе от того, как может раскрутиться его дело.              Джордж чуть наклоняется:              -Тебе необязательно видеться с ним. В рамках твоих интересов может действовать твой представитель, он же и будет контактировать с твоим отцом.              -Нужно искать юриста?              -Это тоже, но за представителя могу сойти и я.              -Зачем тебе это?              Рука Джорджа останавливается от поглаживаний, а сам он тяжело вздыхает. Солнечные лучи падают на его радужку, подсвечивая, от чего взгляд кажется более диким, почти что хищным, но красивым. Макс смотрит заворожённо, шумно вдыхая запах, разыскивая в том нотки чего-то безопасного и комфортного. В Джорджа Рассела хочется уткнуться и проспать так ещё немного, оставив все проблемы. Пусть они подождут, пусть дадут… дадут побыть защищённым.              Но Джордж говорит:              -Во-первых, я обещал тебе помочь, а я своё слово держу. Во-вторых, мне всё ещё нужен соперник, с которым будет интересно бороться. В-третьих… тебе это не понравится, Макс, но я всё равно скажу, не хочу обманывать. Я просто зациклился на тебе, как альфа – на омеге. Такое часто бывает, но теперь я не смогу тебя отпустить.              -Я для тебя слабый?              -Нет, уязвимый, и мне искренне хочется задушить каждого, кто попытается подойти к тебе слишком близко. Особенно это касается твоего отца.              Что чувствовать из-за сказанного Макс совершенно не понимает. С одной стороны, Джордж прямо признал, что видит в нём слабость, что хочет защитить из-за инстинктов, которые принуждают альф фиксировать внимание на конкретных «страдающих» омегах и оставаться с ними рядом до последнего, что должно унижать и растаптывать человеческое достоинство. С другой стороны, что-то внутри Макса приятно ёкает от понимания, что Джордж из всех омег выбрал «защищать» именно его, не самого красивого, примерного и покладистого.              Выглядит Джордж серьёзно:              -Ты… ты знаешь же, какой порошок и в каких количествах принимал?              -Откуда ты знаешь про порошок?              -Мы знакомы с детства, Макс, я помню, как ты дал мне попить свою воду. Никогда не забуду тот вкус… Я много о нём думал, а потом просто сложил два плюс два. Любому будет понятно, почему у омег «особая вода». Знаю, что ты считаешь меня не самым умным, но я не такой уж и идиот. Всё было слишком очевидно, Макс.              -А как ты понял, что я омега? Я же…              -Ты слишком самонадеян, а я слишком умён. А нашем дуэте за мозги отвечаю я. Я знаю тебя с детства, и я помню, что слышал, как ты мурчишь. Ну и ты не умеешь рычать, Макс, все твои попытки запугать меня на трассе больше напоминали хрюканье кабана. Поверь, это звучит и выглядит смешно. Омеги не рычат, а с твоими искусственными клыками… ух, это вдвойне забавно. Я просто долго не понимал, что с тобой сделали, раз ты перестал мурчать.              -Вообще-то клыки настоящие… отец помог их заточить.              -Ублюдок.              Обида растекается по телу. Не то из-за того, что Джордж говорил о нём, о Максе, не то из-за слов об отце, не то из-за общей атмосферы беспомощности. Сейчас Макс не может не думать о том, насколько же он неправильный и жалкий в сравнении с другими омегами. Взять того же Нико Росберга, умудрившегося не просто отказаться от подавителей в своё время, но и едва ли не сразу после родов взять титул, буквально отбив его у бывшего мужа. Нико не нужно было уродовать себя, чтобы внушать страх и заслуживать уважение. Он никогда не отказывался от себя. Наверное, и Макс бы не стал отрекаться от сущности, если бы ему дали выбор.              Но выбора никогда не было.              Джордж Рассел снова продолжает гладить по волосам:              -Не хочу тебя пугать, но ты же понимаешь, что легко всё не закончится? Врачи нашли в твоей крови целый «букет» болячек, нужно будет лечить сейчас, пока ещё можно спасти организм. Но обрадую – твои лёгкие пострадали меньше всего.              -А больше всего?              -Ты догадаешься, или мне озвучить?              -Озвучь.              -Репродуктивная система. Всё ужасно, Макс, всё очень плохо. Я люблю драматизировать, но тут не выйдет так. Нельзя сгущать краски, когда они уже такие. Врачи говорят, что у тебя новообразования, они доброкачественные, но их нужно удалять, но мы не уверены, что ты выдержишь весь комплекс операций за раз.              -Я и не с таким дерьмом справлялся.              -Макс, ты теперь без подавителей, всё будет сложнее, когда ты лучше чувствуешь даже себя. Ты не умеешь управлять инстинктами.              -Умею.              -Ага, поэтому ты рыдал в перерывах между наркозами, чтобы я не уходил, потому что тебе страшно? Макс, ты не учился себя контролировать, это нормально. Никто тут тебя за слабость унижать не будет. Ты ещё хорошо держишься.              -Не надо меня жалеть.              -Делать мне больше нечего. Жалости ты не заслужил.              -А что тогда я заслужил?              -Нормальной жизни. Давай ты хотя бы сейчас не будешь на меня огрызаться и просто примешь помощь. Мы оба знаем, что зациклились друг на друге и вместе нам будет проще, чем порознь. Просто перетерпим, а потом разбежимся, если захочешь.              Послать Джорджа Рассела язык не поворачивается: слишком уж он приятно гладит по голове. Макс пытается переварить услышанное и смириться со своим положением. Лучше оно уже не будет, скоро придётся разгребать последствия и становиться не просто чемпионом, а тем самым затравленным омегой, которому «не повезло попасть под дурное влияние» в глазах общества. Это самое обидное. Все теперь будут вспоминать про скандал с мурчащей косточкой, а не про новый титул. Тот отойдёт на второй план, сделавшись второстепенной новостью.              Во рту у Макса привкус крови, а в носу стоит запах Джорджа Рассела, чьи мешки под глазами особенно хорошо видно в лучах солнца.              *              Двадцать седьмой год жизни отличается не только третьим чемпионством, но и тем, что Максу приходится свидетельствовать против отца. Запомнить точно дачу показаний не выходит. Зато в голове навсегда отпечатались те паника, ужас и чувство вины, которые сжирали вместе с костями. Макс говорил, говорил, говорил, а его сердце не переставало пропускать удары, отдаваясь дурной пульсацией в висках. Наверное, это не столько нервы, сколько реакция организма на буйство запахов и на то, что Джорджу не разрешили присутствовать. Он просто отдал свою кепку, сказав, что это немного поможет, и остался ждать снаружи. Кажется, попутно он обговаривал какие-то детали с врачами. Макс не знает и не понимает. Он фактически отдал полное руководство над своим будущем человеку, которого называл неженкой и соплёй в интервью. Снова Макс слепо доверяет кому-то, не вмешиваясь в те вопросы, от которых напрямую зависит его будущее.              И это кажется слишком правильным.              Макс занимает детскую позицию.              Он скидывает свои проблемы на другого человека и просто слепо следует его указаниям. Хочется хорошенько вдарить самому себе за подобное, но положение оказывается слишком комфортным в момент, когда силы и так на нуле. У Макса нет никаких запасов энергии, чтобы самостоятельно обсуждать вопросы со своей командой, журналистами и врачами. Они будут ждать чётких ответов, а Макс сам не может объяснить, что происходит и как долго будет длиться период его восстановления. Врачи не дают никаких прямых ответов, увиливая от темы и постоянно отводя Джорджа в сторону. Тот всегда хмурится, тяжело вздыхает, но кивает. Вид у него серьёзный, но не мрачный. Обычно он рассказывает Максу детали, но тот порой намеренно не вникает.              Он не готов слышать, что у него всё плохо.              Просто не готов.              Он хочет, чтобы всё было хотя бы «нормально».              Однако очередная сдача крови и хмурые лица говорят об обратном.              После показаний морально лучше не становится, хотя, говорят, что после того, как вывалишь горе, делается легче. Ни черта подобного. Макс ощущает себя самым грязным и униженным человеком на свете. Конечно, предал родного отца, отказался от звонков ему и встреч с ним. Потому что боится. Потому что Макс Ферстаппен – трус, спрятавшийся за спину альфы. Это даже звучит смешно. Но Максу больше тошно, чем смешно.              Он прогнулся и сдался.              Он не может никому ничего доказывать.              Он трёхкратный чемпион, который не уверен, сможет ли продолжать свою карьеру, а не вечно носиться по больницам, по крупицам собирая детали своих диагнозов. Может быть, придётся навсегда покинуть спорт и посвятить ближайшие годы попыткам восстановить разваливающийся организм. Врачи говорят, что с почками ситуация не плачевная, но печальная. К тому же адаптация к миру без подавителей идёт крайне тяжело. Вечно не хватает Джорджа Рассела рядом. За ним хочется тащиться хвостиком, постоянно требуя внимания.              Это унизительно.              Но это нормально в случае Макса. А тот не может не вспоминать других омег, которые и в лучшие года не таскались хвостиком за своим партнёром. Тот же Микаэль Шумахер умудрялся достаточно контролировать себя рядом с альфой, оставившим ему метку. А Макс и без неё готов виснуть на шее Джорджа, который ему по-прежнему никто. Он помогает только из-за взаимной фиксации. Не более. От этого хуже. Макс не представляет, что будет делать, когда Джорджа отпустит, он всё объяснит и оставит тет-а-тет разбираться со всеми проблемами.              От одной мысли об этом делается слишком дурно.              К ней добавляются и мысли о том, что происходит сейчас с отцом, насколько глубоко он разочарован. Но какая-то часть Макса даже рада произошедшему. Обиженный ребёнок внутри него ликует, представляя, как отца с головой окунают в последствия его действий. Это ужасно неправильно. Макс кусает щеку изнутри, пытаясь настроиться на более существенные проблемы, а не воображать вкус несуществующей мести. Это не месть.              Это просто совпадение.              Кто же знал, что остатки мурчащей косточки могут воспалиться?              Никто и не подозревал, что в горле хоть что-то осталось. Сейчас там действительно пусто, а врачи много рассуждают об импланте. Макс не уверен, что готов. Он едва может привыкнуть к обилию запахов, а тут дополнительный стресс. С ним придётся остаться наедине. Джордж Рассел точно не станет возиться дольше нужного.              Но пока он встречает Макса в коридоре, накидывает на него свою куртку, окутывая запахом, и коротко констатирует два факта: выглядит Макс неважно, врачи сказали, что нужно сдать ещё кровь на анализ. Потом Джордж Рассел спрашивает:              -Как прошло?              -Я будто убил своего родного человека.              -Убьют его уже другие, а ты просто озвучил факты.              -Они же сведут его в могилу.              -Если бы он не хотел этого, то точно не стал бы превращать тебя в подопытного кролика. Ты ничего такого не сделал.              -Я его сдал.              -Ага, а он буквально сделал тебя инвалидом, и сейчас ты не можешь выйти из больницы. Макс, ущерб неравноценный. Ты просто сказал правду. Если бы правда была нормальной – ты бы праздновал свой титул, а не дрожал без моего запаха. Если бы он был невинной овечкой, то тебе бы пришлось придумывать что-то против него. А ты придумывал?              -Я о многом умолчал.              -Зря, Макс, стоит гнать на людей не только на трассе, но это простительно. В конце концов в суде ты сможешь сказать больше.              -Я не смогу пойти в суд.              Макс прижимается к вороту чужой куртки и затихает. Биение собственного сердца отражается в ушах. Глупо так боятся реакции Джорджа Рассела. Тот точно не притащит в суд за шкирку, он с самого начала говорил, что можно воспользоваться услугами официального представителя. Какое-то время Макс упорно отодвигал от себя эту идею, чтобы в итоге сдаться. Никакой моральной готовности видеть отца. И слышать тоже. Нутро не выдержит. Макс разрыдается прямо в суде и начнёт истерично просить прощение под этим осуждающим взглядом, полным разочарования.              А Джордж Рассел тяжело вздыхает, забирая у Макса свою кепку, и надевает на голову того. Действия расслабленные, но они Макса пугают. Он ждёт подвоха, когда же Джордж Рассел скажет, насколько слабый перед ним человек.              Но пока Макс слышит лишь:              -Значит, поищем толкового представителя, ну и я сам пойду на заседание. Пусть твоего отца порвёт, когда он поймёт, что кто-то за тобой стоит.              -Что ты несёшь?              Приходится прикусить кончик языка. Макс привык язвить и грубить, когда рядом Джордж Рассел. Так казалось будет проще его оттолкнуть. Сейчас делать этого не нужно, но Макс привык кусать, а не ластиться, о чём жалеет.              Джордж Рассел будто и не злится:              -Упрощаю, раз твой крошечный мозг не понимает. Смотри, твой отец не верит, что кто-то может надрать за тебя зад, вот и пытается диктовать свои правила. А тут вырисовываюсь я, он видит альфу с толпой юристов, пугается и не лезет к тебе, понятно?              -Ты не знаешь моего отца.              -А разве много стоит знать об омеге, убившим сперва свой организм, а потом и организм своего родного ребёнка?              -Мой отец – не омега.              -Да, мозг у тебя точно крошечный, Макс.              -Это просто ты несёшь чушь.              -А теперь подумай, зачем бы альфе тоже пить порошки.              В ответ Макс только пожимает плечами. Он никогда не думал над тем, кто его отец, воспринимая каждую его привычку как что-то само собой разумеющееся. Пол отца был слишком очевиден (он не скрывал его никогда по-настоящему), но какая-то внутренняя часть Макса хотела верить, что его растил одинокий альфа. Те в конце концов хуже осведомлены о тонкостях омежьего организма, потому и могут слишком налегать с тренировками и таблетками. Будь отец альфой, у Макса бы лучше вышло оправдать его в своих глазах. Но его отец – омега, точно знавший, что необходимо сделать для постепенной смерти сущности. От этого только больнее.              Осознанно или нет, но Джордж Рассел продолжает давить:              -Готов отдать руку на отсечение, что никакую косточку он себе не вырезал. Он себя слишком любит, а вот тебя не было жалко.              -На это были причины.              -Какие?              -Меня бы иначе не воспринимали серьёзно.              -Знаешь, Нико прямо на интервью рядом с Льюисом мурлыкал, и что-то от этого он менее серьёзным пилотом не стал. И другие омеги тоже мурлычут спокойно. А твой отец – просто придурок, который нашёл удобную отговорку.              -Он не мог хотеть, чтобы я страдал.              -Но именно этого он и добился. Вот, что ты получил от того, что тебе провели ту операцию? Разве от этого ты стал лучше ездить?              -Нет, но мурчание отвлекало меня.              -От чего?              А от чего именно Макс не знает. Он старался не думать, пытался романтизировать те воспоминания, что легли тонким шлейфом после операции. Тогда не было никаких тренировок, было любимое мороженое, мультики, раскраски и отец рядом. Он не кричал, не говорил о чемпионстве, зато гладил по голове и постоянно повторял как любит. Хорошо запомнились те тёплые руки и нарисованные коты, а ещё привкус крови, мешавшийся с солёной карамелью.              Руки Джорджа Рассела опускается на плечо:              -Он просто проецировал на тебя свои комплексы.              -Ты будто пытаешься заставить меня ненавидеть его.              -Я озвучиваю факты, если ты начинаешь ненавидеть своего отца, то тут уж прости не моя вина. Чем быстрее твой крошечный мозг поймёт это, тем лучше будет для нас обоих. Но я спишу твой поведение на то, что тебе просто обидно ходить в куртке Мерседесов.              -Я не…              -Не спорь, голова уже пухнет.              Про куртку Макс и не думал. Ему плевать, что на нём сейчас надето: оно пахнет Джорджем Расселом, потому успокаивает, на остальное всё равно. Важнее эффект, чем внешний вид, но наверняка папарацци уже успели наделать туевую кучу снимков. С этим потом придётся разобраться. Пока Макс не может не думать о том, что сделал со своим отцом.              Дверь машины открывает Джордж Рассел, приглашая Макса сесть внутрь. Тот сухо кивает, заваливаясь и моментально прислоняясь к отцу. Весь салон пахнет морем, а ещё свободой и комфортом. Наверняка будущему омеге Джорджа Рассела повезёт: будет купаться в любви, обожании, наслаждаться тем, как все капризы исполняются. А Максу останется кусать локти, размышляя, а был ли у него когда-либо шанс с этим альфой.              Голос того заставляет чуть вздрогнуть:              -Это не значит, что ты должен замолчать совсем. Твой голос не так уж и раздражает, когда ты не пытаешься строить из себя альфа-самца.              Почему-то эти слова заставляют Макса чуть улыбнуться.              *              В больнице пахнет спиртом, лекарствами, краской и отчаянием. С ним же Макс пытается в сотый раз объяснить врачу, по какому принципу пил подавители и почему не волновался из-за отсутствия течек и нестабильного либидо. Почему-то слова «это казалось мелочью» не звучат убедительно. Макс и сам в них не верит. Ему отчасти было страшно обращаться за медицинской помощью: знал, что ничего хорошего ждать не стоило, потому оттягивал и оттягивал момент, веря, что адские боли и вспышки агрессии – результаты тренировок и стресса.              Голос врача сухой:              -Разве вы в своём спорте не проходите обследования?              -Всё было в пределах нормы, а то, что по омежьей части… оно считается не таким уж и важным. Это на совести самих омег.              -У вас этой совести, как я вижу, нет.              Может быть. Макс готов спорить и огрызаться, но старается держаться хотя бы по той причине, что обещал Джорджу Расселу не устраивать сцен. Это оказывается сложнее, чем Макс думал. Он реагирует на всё острее, ему чертовски страшно, ему слишком сильно хочется спрятаться за спину Джорджа Рассела и не вылезать оттуда больше.              Но это невозможно.              Сейчас необходимо нормально ответить на очередной «допрос» о подавителях, их дозировке и длительности приёма.              Неожиданно для себя Макс произносит:              -Первая и последняя течка была у меня в шестнадцать, но она не была похожа на обычную. Было просто больно, я никого не хотел, длилась около двух дней, потом отец вколол мне что-то, и меня немного отпустило. Нет, я не знаю, что он мне вколол, но раствор был прозрачный. Может быть, просто физраствор, не знаю.              -Кровь была?              -Да, я… я знаю, что её не должно было быть, но мне было… неважно, просто была кровь, но смешанная с чем-то.              Врач хмуро глядит из-под толстых очков с душкой противного оранжевого цвета, а Макс мечтает провалиться сквозь землю. Он должен быть более открыт со своим же лечащим врачом, но тупой страх и тупой стыд сковали язык. Перед глазами снова та комната, кепка Джорджа Рассела, невыносимая боль, стойкий запах крови и чего-то отдающим странной сладостью. Собственный аромат не сформировался толком подавители не дали этому случиться. Отец не позволил. Он постоянно говорил, что главный враг омег – их пол. Наверное, он винил в неудачной карьере именно свою сущность, а не отсутствие таланта или трудолюбия. У отца вечно кто-то был виноват. Но чаще всего – Макс. Тот почти согласен с этим. Но пока он продолжает говорить:              -Я никогда больше не кололся, то был первый и последний раз, всё потом сильно болело, а либидо… ну… неудобно говорить.              -Его нет?              -Почти нет.              -В вашем случае это нормально.              «В вашем случае» звучит как пощёчина или диагноз. Эдакое клеймо, что Макс навсегда будет другим. Он сломанный, искалеченный и просто никогда не сможет стать полноценным омегой. Прямо никто этого не говорит, но Макс не идиот, сам может догадаться, прочитать между слов и почувствовать, насколько же сильно себя ненавидит.              Врач чуть смягчается:              -А если возвращаться к порошкам?              -Я никогда не читал инструкцию, всё детство мне разводил отец, потом… потом я на глаз всё сам делал. Сам не покупал, мой отец закупался всегда оптом, я просто приезжал к нему, он выдавал мне несколько пачек. Иногда сам их привозил. Я не знаю поставщика, отец говорил, что это его хороший знакомый и что это лучшая фирма.              -Это «Sauberer Körper» - немецкий порошок, он не то, чтобы запрещён, но участились случаи, когда в составе находили тяжёлые металлы. У вас выявили лёгкую степень отравления. Вы слишком превысили дозировку.              -Это уголовно наказуемо?              -Конкретно для вас – нет. В вашем случае потребление подавителей в большом количестве объясняется зависимостью, вызванной вашим отцом. Фактически вы своего рода наркоман с детства, но всё не так плохо, как могло бы быть.              -Я не наркоман, меня же не…              -Вас ломало, вы просто этого не помните. Вам повезло, что ваш альфа был рядом и не давал вам перегрызть ваши же вены. Поверьте, не всем так везёт, обычно нам приходится использовать ремни и намордники. Остаточный эффект вы ещё будете испытывать, но впредь вам нельзя даже думать о блокаторах, они и так расшатали ваш организм. Мы не уверены, что в будущем вы сможете когда-либо самостоятельно родить. Примите мои соболезнования.              До Макса не сразу доходит, почему ему соболезнуют. Он никогда не думал о своих детях полноценно, об отношениях с Джорджем Расселом – да, но не о ребёнке. Это всегда казалось чем-то далёким и недоступным. Но какая-то внутренняя часть Макса была уверенна, что рано или поздно он сможет родить, если захочет. А он не сможет. Даже если захочет. Он просто физически не сможет. Наверное, убивает именно это «не сможешь». Оно действует как пощёчина и способ резко осознать, насколько всё плохо. Всё ужасно. Обычно… обычно ходят легенды, насколько организм омег неубиваемый, что даже солдаты, проведшие ни один год в окопах, в итоге спокойно могут родить. Нет-нет, убивает не озвученное бесплодие, а то, что оно влечёт за собой.              Снова голос врача, более мягкий и менее осуждающий, чем раньше:              -Но вы точно сможете вернуться в спорт и перенести метку через пару лет.              -Метку разве нужно переносить?              -Конечно, вы не знали?              -Ну я бы не спрашивал, если бы знал.              Макс не успевает себя вовремя отдёрнуть и просто надеется, что сказанное не дойдёт до Джорджа Рассела (будто тот что-то сделает, кроме того, как закатит глаза). Однако врач будто не обращает внимание и спокойно объясняет:              -Метка – серьёзное вмешательство в организм, которое влечёт за собой гормональный сбой. Ваше тело будет подстраиваться под конкретного альфу. Это тяжёлый процесс, требующий больших моральных и физических затрат. В вашем состоянии подобное может только усугубить то, что мы имеем сейчас. Мы уже говорили это вашему альфе, сообщаем и вам, чтобы вы не думали, будто он не настроен на серьёзные отношения.              «Он не мой альфа, мы не близки, мы просто зафиксировались друг на друге, он меня оставит, когда его отпустит» - застревает в горле. Макс неосознанно касается своей шеи и поджимает губы. Наверное, то инстинкты так сильно хотят метку. Но почему-то вспоминаются и мечты из отрочества, когда воображение рисовало, как Джордж Рассел вонзит зубы в кожу, а потом аккуратно обработает метку, повторяя, как сильно любит. Сейчас этот сценарий кажется совершенно невозможным. Только не после всего того, что успел наговорить и сделать Макс.              Он пытается сосредоточиться на словах врача и не позволить себе позорно разрыдаться от того, как ярко воображение рисует уход Джорджа Рассела. Дурацкие гормоны и инстинкты. Они унижают, низводят из сильного человека до беззащитного и уязвимого, того, кому вечно нужны помощь и подтверждение любви со стороны. Отвратительно. Макс должен быть выше этих желаний. Он не ребёнок. Он перестал им быть тогда, когда съел последнюю ложку мороженого и отец решил, что прошло достаточно времени после операции, чтобы вернуться к спорту. Тогда детскость и была стёрта. На её место пришла необходимость быть сильным и понимать, что каждый в мире – враг, нужно каждого отталкивать, нужно держаться особняком ото всех, ведь только отец может помочь.              Но это именно из-за отца Макс вынужден объяснять, что с ним делали и что он потом сам с собой делал.              Это не отец сейчас снова говорит с журналистами, а Джордж Рассел.              Он же и нашёл этого врача.              В куртке Джорджа Рассела Макс сейчас сидит.              Интересно, а Микаэль Шумахер тоже таскал куртку своего мужа, когда нервничал?

***