Стены между нами рушатся

Закончив, Лань Цяньцю молча встал, и вымыв миску ушёл первым. Как всегда. Казалось бы, уже можно было привыкнуть к подобному отношению — ведь и правильно, они всего лишь враги вынужденные находится рядом. Но по какой-то причине Ци Жун переживал об этом. Раздражает, черт возьми! С какого перепугу его волнует то, как к нему относиться этот лицедей Лань Цяньцю? Да и каким должно быть его отношение если не таким? Все те годы давней вражды, которая, по сути продолжается и сейчас, они только и загинались от желания перерезать друг другу глотки. А может, в нем просто проснулась совесть за содеяное? Неясно. Этот человек был полон загадок и не любил пояснять свои действия. Он хранил множество скелетов глубоко в своём шкафу и делал вид что ничего вокруг не происходит когда Ци Жун отчаянно пытался вывести его из себя. Ци Жун с силой грохнул своими палочками о стол, так что пустая пиала подскочила и жалобно звякнула. — Ну и катись! — крикнул он вслед ушедшему богу, хотя дверь уже закрылась, и ответом ему была лишь тишина. Он остался один в тусклом свете догорающей лампы. На столе всё еще витал слабый аромат специй, а место напротив казалось неестественно пустым. Ци Жун скрестил руки на груди и ссутулился, чувствуя, как внутри закипает какая-то липкая, неприятная злость. Это не была та весёлая ярость, от которой хочется крушить всё вокруг. Это было зудящее, как укус насекомого раздражение. Его бесило не то, что Лань Цяньцю ушел. Его бесило, что тот ушел так. Без единого лишнего слова. Даже взгляда не бросил, кретин! Цяньцю словно воздвиг вокруг себя невидимую стену из ледяного спокойствия, об которую все ядовитые стрелы Ци Жуна разбивались в пыль. Ци Жун привык к ненависти. Ненависть он понимал. Ненависть — это внимание. Когда тебя ненавидят, тебя признают, ты существуешь в чьем-то мире. Но это холодное равнодушие... оно заставляло его чувствовать себя никем. Словно он — всего лишь досадное насекомое, которое терпят в комнате только потому, что лень встать и выгнать его. Он вскочил со стула и начал мерить кухню шагами. Его зеленые одежды змеились по полу. Ци Жун резко остановился. Перед глазами всплыло лицо Лань Цяньцю в тот момент, когда тот ставил перед ним лапшу. Взгляд бога войны был тяжелым, затуманенным какой-то застарелой болью, которую он так тщательно прятал за своим равнодушием. В этом-то и была загвоздка. Лань Цяньцю не забыл и не простил. Но он упорно продолжал делать вид, что Ци Жун — это его личный крест, который нужно нести молча. И это молчание было самым изощренным видом пытки. «Что ты там прячешь, а, Ваше Высочество Тайхуа?» — Ци Жун прищурился. — «Какие такие темные мыслишки бродят в твоей светлой башке, когда ты смотришь на меня и молчишь? Ты ведь хочешь меня придушить. Я же вижу, как у тебя пальцы дергаются!» Ци Жуну вдруг до боли захотелось сорвать эту маску безразличия. Заставить небожителя кричать, обвинять, ударить его, в конце концов! Любая реакция была бы лучше, чем эта вежливая пустота. Он подошел к двери и прислушался. В коридоре было тихо. Лань Цяньцю, вероятно, уже ушел в свою комнату или на тренировочную площадку, чтобы выплеснуть нерастраченную энергию на манекены. Он рывком распахнул дверь и выскочил наружу. Его не волновало, что он выглядит жалко в своем стремлении догнать того, кто его презирает. В этот момент Ци Жуну казалось, что если он не добьется от Лань Цяньцю хоть какого-то живого слова — пусть даже это будет проклятие — он сам просто исчезнет, растворится в этой тишине, как дым от погасшей свечи. Он нашел Цяньцю на краю террасы. Бог Войны стоял спиной к нему, глядя на далекие горы, залитые лунным светом. Его фигура казалась высеченной из камня. — Эй! — крикнул Ци Жун, сверля взглядом спину небожителя. Лань Цяньцю не шелохнулся. Даже плечи не дрогнули. Дернув его за руку, поворачивая к себе лицом, Ци Жун заглянув в его глаза, с напором сказал: — Почему ты молчишь? Почему ты ведешь себя так, будто я — пустое место? Ну же, скажи что ненавидишь меня, ударь, да хоть убей! Прекрати игнорировать. Цяньцю медленно повернул голову. В его глазах, обычно ясных и светлых, сейчас стояла такая непроглядная тьма, что Ци Жун на секунду запнулся. — Ты хочешь, чтобы я тебя ударил? — спросил небожитель. Голос его был пугающе ровным. — Ты хочешь, чтобы я снова опустился до твоего уровня, Ци Жун? Чтобы мы снова застряли в том кругу ненависти? Лань Цяньцю сделал шаг к нему. Он был намного выше, и его тень полностью накрыла демона. — Если тебя бесит моё отношение к тебе, значит в тебе еще осталось что-то, что можно задеть. Ци Жун открыл рот, чтобы выдать очередную тираду, но слова застряли в горле. Раздражение никуда не делось, но к нему примешалось странное, жгучее любопытство. И еще кое-что, в чем Ци Жун не признался бы даже самому себе. Внезапно послышался чей-то голос: —Ваше Высочество, вы дома? — В дверях, залитых ярким утренним светом, появились две фигуры. Первым шел Се Лянь. Его белые одежды мягко колыхались при каждом шаге, а на лице сияла та самая кроткая, невыносимо добрая улыбка, которая у Ци Жуна вызывала приступ изжоги. Но не Се Лянь заставил его вжаться в колонну. Справа от наследного принца, чуть позади, шел человек в одеждах красных, как кровь, и ярких, как кленовые листья в разгар осени. Его черные, как смоль волосы были небрежно перевязаны, а один глаз закрывала черная повязка. Серебряные бабочки, мерцая, кружили вокруг него, словно крошечные стражи. Хуа Чэн не смотрел на Ци Жуна — он вообще ни на кого не смотрел, кроме Се Ляня, но само его присутствие заставляло пространство вокруг сжиматься. — Наставник. Собиратель Цветов под Кровавым Дождем. Для меня честь видеть вас. — Ой, брось, какие церемонии, — Се Лянь подошел ближе и мягко коснулся плеча своего бывшего ученика. — Мы просто проходили мимо... ну, почти мимо. Мне было интересно, как продвигается ваше... ээ...— Се Лянь неловко кашлянул. Хуа Чэн наконец соизволил поднять взгляд. Его глаз лениво скользнул по зале и остановился на Ци Жуне, который пытался слиться с орнаментом на колонне. Тем временем Се Лянь продолжил разговор с небожителем: — Цяньцю, как ты? Выглядишь уставшим. Мой двоюродный брат доставляет тебе много хлопот? Лань Цяньцю мельком взглянул на Ци Жуна. Тот замер, ожидая потока жалоб, обвинений в убийстве и напоминаний о вчерашней лапше. Это был идеальный момент для Лань Цяньцю, чтобы выставить Ци Жуна в худшем свете. Но Бог Войны лишь спокойно ответил: — Всё в порядке, Наставник. Мы... находим общий язык. В каком-то смысле. Хуа Чэн хмыкнул, приподняв бровь. Он явно не поверил ни единому слову, но ради Се Ляня решил промолчать, лишь вальяжно оперся на свою саблю Эмин. — Рад слышать, — Се Лянь прошел в центр залы, оглядываясь. — Здесь стало... уютнее? Или мне кажется? — Цяньцю, я вижу, что обстановка здесь напряженная, но стабильная. Если тебе станет совсем тяжело... — Я справлюсь, Наставник, — твердо перебил его Лань Цяньцю. — Это мой долг. И мой выбор. Се Лянь внимательно посмотрел на ученика. — Ну что ж, — Се Лянь улыбнулся и похлопал Цяньцю по руке. — Мы просто хотели убедиться, что дворец Тайхуа всё еще стоит на месте. Сань Лан обещал показать мне одно красивое место в мире людей, так что нам пора. — Конечно, Гэгэ. Всё, что пожелаешь. Когда они уже направились к выходу, Се Лянь вдруг обернулся и посмотрел на Ци Жуна, всё еще стоявшего вплотную к колонне. — Ци Жун, — тихо позвал он. — Постарайся... не упустить этот шанс. Цяньцю гораздо терпеливее, чем я был когда-то. Двое гостей исчезли в вихре серебряных бабочек, оставив после себя тишину, которая казалась еще более тяжелой, чем до их прихода. Ци Жун, наконец, выпрямился, отряхивая свои зеленые одежды. Он чувствовал себя странно опустошенным и даже униженным. Визит Се Ляня напомнил ему обо всем, чего у него никогда не было: о преданности, о настоящей силе, о любви. — Ну и что ты смотришь? — огрызнулся он на спину Цяньцю. — Твой Наставник такой же ненормальный, как и всегда! А этот его одноглазый... — Замолчи, — не оборачиваясь, бросил Лань Цяньцю. — Иди в свою комнату. И если я услышу хоть один звук до вечера — тебе не сносить головы. Ци Жун хотел было выдать колкость, но, взглянув на руки Цяньцю, которые всё еще чуть заметно подрагивали, неожиданно для самого себя промолчал. Он развернулся и поплелся к себе, гадая, почему слова Се Ляня о «шансе» отозвались в его груди такой странной, тупой болью.