Ревность

Если бы у тебя действительно была возможность открыто высказать своё мнение — о самом задании или хотя бы о выборе партнёра, — ты уж точно не сидела бы сейчас напротив Со Чанбина в его проклятой студии, наблюдая, как он, слегка покачивая головой в такт, сосредоточенно возится с аранжировкой, которую вам предстоит сдать уже на следующей неделе. — В правилах же ясно сказано, что мы должны использовать необычный размер, — замечаешь ты, отчасти для того, чтобы его поддеть, а отчасти потому, что он, по сути, спокойно пишет в обычном 4/4, что, если честно, просто возмутительно. С таким же успехом можно было бы прямо сказать, что он собирается игнорировать условия задания. Чанбин отвечает не сразу. Проходит почти полминуты — либо он намеренно тебя игнорирует, либо действительно не способен одновременно думать и говорить. — Я использую их не просто так, — наконец произносит он, не отрывая взгляда от экрана. — Гораздо важнее сдать хорошую работу, чем ту, что формально соответствует требованиям. — Одно другому не мешает. — Нельзя позволять другим указывать тебе, как нужно работать, — продолжает он упрямо, всё так же глядя в монитор. — Нужно самому принимать решения, исходя из того, что лучше для… — Похоже, ты просто не способен принять вызов, — перебиваешь ты. На этот раз он всё-таки оборачивается и смотрит на тебя так, будто пытается прожечь взглядом. На мгновение в его выражении мелькает обида — именно той реакции ты и добивалась, и, надо признать, внутри тебя поднимается маленькая волна злорадного удовлетворения. Но затем уголок его губ приподнимается, и он ухмыляется. И тебе совершенно не нравится, насколько этот вид ему идёт. — Думаешь, это на меня подействует? Ты стискиваешь зубы. Логика и рассуждения, как оказалось, на него не действуют, так что попытка сыграть на его самолюбии хотя бы стоила эксперимента. — Мне совсем не хочется, чтобы ты испортил мне оценку, — отвечаешь ты, пожимая плечами и стараясь выглядеть безразличной, хотя получается это, скорее всего, не слишком убедительно. Чанбин фыркает и снова поворачивается к компьютеру. — Это не испортит нам оценку. Преподаватель ценит качество больше, чем формальное соблюдение правил. А даже если бы это было не так, всё равно не стоит подстраиваться под чьи-то ожидания. Совет, конечно, звучит как нечто глубокомысленное и почти философское. В другой ситуации ты, возможно, даже признала бы его ценность. Но когда речь идёт об оценке — это уже совсем другое дело. К сожалению, он прав хотя бы в одном: этот преподаватель действительно одержим так называемым «качеством». И тебя это ужасно раздражает, потому что в его понимании оно выглядит до безобразия субъективным. Ты всегда считала, что у оценок должны быть хоть какие-то чёткие критерии. Но пока что Чанбин чувствует себя на этом курсе подозрительно комфортно. Учитель буквально в восторге от всего, что он делает. Ты считаешь это отвратительным проявлением фаворитизма и почти уверена, что немалую роль здесь играет популярность 3racha. Просто все вокруг слишком заняты тем, чтобы восхищённо смотреть на университетского золотого мальчика, чтобы задаваться подобными вопросами. И ведь самое раздражающее — тебе действительно нравится 3racha. Ты считаешь их талантливыми. Ты до сих пор не понимаешь, как Чан умудряется находить время для музыки, одновременно будучи капитаном команды по плаванию и занимаясь ещё десятком дел — серьёзно, когда он вообще спит? Джисон — потрясающий вокалист, рэпер и продюсер, по сути, полноценная группа в одном лице, которому даже не нужны остальные двое. А Чанбин… Да. Чанбин хорош. Этого ты отрицать не можешь. Но дело не в этом. Проблема в том, что ему, похоже, ни разу не пришло в голову, что среди его однокурсников есть люди, которым после выпуска не предложат контракт с лейблом. Люди, которым, возможно, никогда не дадут полного творческого контроля над собственной музыкой — если только им вообще удастся когда-нибудь его заслужить. Люди, которым иногда просто интересно искать необычные, сложные способы создать что-то новое, именно потому что им поставили ограничение и не позволили выбрать самый лёгкий путь. Проблема ещё и в том, что — как тебе приходится с неохотой признать — Чанбин вовсе не выбирает самый лёгкий путь. Ты понимаешь это лишь спустя несколько секунд, когда наконец улавливаешь, что именно он делает. И в этот момент невольно наклоняешься вперёд, полностью сосредоточившись на его руках и на движениях пальцев по клавиатуре. Чёрт. Похоже, в его словах всё-таки была доля правды. — Ну? Что думаешь? — спрашивает он, закончив. Ты моргаешь, будто возвращаясь в реальность после небольшого гипноза. — Это умно, — признаёшь ты без особого энтузиазма. Ты не из тех, кто станет врать только потому, что с кем-то не ладит. — Использовать третичные ритмы внутри 4/4, чтобы создать ощущение другого размера… да. Это действительно хорошо. С каждым твоим словом его самодовольство становится всё заметнее. Чёрт. Почти хочется, чтобы он оказался бездарностью. — Но, — добавляешь ты, немного из вредности, а немного потому, что у тебя действительно есть аргумент, — я думаю, тебе стоит начать с бинарных ритмов. Чанбин заметно сникает, а затем хмурится. И только тогда до тебя доходит, что именно в этот момент можно было снова поднять вопрос о размере. Ты почему-то была уверена, что если результат всё равно окажется неудачным, он уступит. Но сейчас это уже не имеет значения. — Зачем? — спрашивает он, скрестив руки на груди. Его руки, надо признать, выглядят весьма… впечатляюще. — Это будет скучно. Ты качаешь головой, придвигаешься ближе и, не спрашивая разрешения, выхватываешь у него мышку, чтобы внести правки, которые кажутся тебе совершенно очевидными. Этот жест явно его раздражает. Но, честно говоря, тебя это даже радует. — Сначала нужно дать слушателю что-то знакомое, — объясняешь ты, продолжая работать. — Чтобы он расслабился и решил, что понимает, куда всё идёт. А потом внезапно выбить его из этого состояния чем-то необычным. Тогда эффект будет сильнее, и он начнёт задумываться, как вообще получилось это произведение. Он будет уверен, что разгадал твоё намерение… и именно поэтому удивится ещё больше, когда всё пойдёт иначе. Несколько секунд Чанбин молчит. А потом тоже наклоняется вперёд — так близко, что его плечо почти касается твоего. — Если ты хочешь добиться такого эффекта, — тихо говорит он, и его дыхание едва заметно касается твоей щеки, — тебе нужно ещё поработать над переходом. Иначе ритм будет выглядеть просто… неловко. — Я как раз собиралась это сделать, — раздражённо цокаешь ты и толкаешь его локтем в живот, пытаясь отодвинуть. Под мягкой тканью футболки ты ощущаешь твёрдые мышцы пресса, что, впрочем, совсем не удивительно — слухи о том, сколько времени он проводит в спортзале, ходят по всему кампусу. Не то чтобы ты прислушивалась к этим слухам. Просто… полезно знать своего врага. Однако вернуть себе мышку у него получается до смешного легко. Он просто тянется через тебя, обхватывает рукой и аккуратно, но решительно отодвигает в сторону. Ты издаёшь возмущённый вскрик и вынуждена признать поражение. Если твои щёки сейчас горят, то исключительно из-за усилий. И уж точно не из-за довольной улыбки, с которой Чанбин снова смотрит на тебя, прежде чем вернуться к компьютеру. — Кстати, — говорит он между делом, продолжая работать, — ты знаешь, что сегодня вечером у 3racha концерт? Конечно, знаешь. — Слышала. — Тебе стоит прийти. Я могу провести тебя. Ты приподнимаешь бровь. Ты никогда не была на их выступлениях. Достать билеты на концерты 3racha на территории кампуса почти невозможно, а большую часть времени ты либо учишься, либо у тебя подработка. Но сегодня у тебя как раз выходной. И, учитывая, что работа над заданием идёт вполне успешно… Ты задумчиво прикусываешь нижнюю губу. Мысль о том, что придётся наблюдать толпу фанатов, которые будут смотреть на Чанбина как на божество, совсем не радует. Но само выступление… оно тебя действительно интересует. Ты столько раз слышала о них, и вот сейчас всё складывается так, что тебе предлагают попасть туда — да ещё и бесплатно. Чёрт с ним. — Ладно. Чанбин резко поворачивает голову. — Что? Ты машинально делаешь шаг назад, плечи поднимаются к ушам — защитная реакция срабатывает мгновенно. — Если ты не хочешь, чтобы я приходила, не стоило… — Нет, я хочу, чтобы ты пришла! — поспешно перебивает он и уже тише добавляет: — Я был бы рад тебя увидеть. Просто… не думал, что тебе это будет интересно. Ты пожимаешь плечами. — Почему бы и нет. Он снова поворачивается к компьютеру. Но прежде чем отвернуться окончательно, на его лице появляется улыбка. Не та знакомая ухмылка, которую он обычно носит как щит. А настоящая — тёплая, яркая, искренняя. И на этот раз у тебя нет ни одного разумного объяснения тому, почему сердце вдруг пропускает удар. *** То, что 3racha на сцене окажутся чертовски хороши, для тебя вовсе не становится сюрпризом. В бар ты попадаешь без всяких проблем — достаточно лишь назвать своё имя, как и обещал Чанбин. Пробраться ближе к сцене оказывается сложнее: зал уже почти переполнен, люди стоят плечом к плечу, и приходится настойчиво протискиваться между ними, извиняясь, ловя раздражённые взгляды и иногда отвечая такими же. Большинство здесь — студенты из вашего колледжа, но среди них заметны и небольшие компании молодых мужчин постарше; некоторые выглядят так, будто их едва впустили внутрь. Они выделяются из общей толпы почти так же сильно, как и громкие группы первокурсников, пришедших скорее за атмосферой, чем за музыкой. Наконец найдя более-менее удобное место, ты устраиваешься ждать, время от времени бросая сердитые взгляды на тех, кто слишком активно толкается. В какой-то момент ты замечаешь, сколько здесь девушек, и невольно усмехаешься: трудно поверить, что все они пришли исключительно ради музыки. Впрочем, осуждать тут нечего. Именно такую аудиторию любят представители лейблов, а наслаждаться музыкой можно по-разному — неправильных способов для этого просто не существует. Когда на сцену буквально вылетает Джисон — точнее, Джей-Он, как он представляется здесь, — зал взрывается. Он кажется живым электрическим разрядом: прыгает, размахивает руками, его энергия будто вибрирует в воздухе. Толпа вокруг тебя мгновенно приходит в бешеный восторг. Ты едва разбираешь, что он говорит — он и кричит слишком громко, и тараторит слишком быстро, — но это не так уж важно. Гораздо сильнее ощущается его манера держаться: самодовольная ухмылка, дерзкий взгляд, то, как он на секунду высовывает язык и проводит большим пальцем по нижней губе. Следом появляется Чанбин. В отличие от Джисона, он почти не кажется актёром. Да, его сценический образ — это сплошная уверенность, почти осязаемая харизма, но он не делает ничего демонстративного. Он просто стоит там, будто это его естественное состояние — быть в центре внимания. Разве что, возможно, чуть чаще обычного даёт зрителям возможность оценить свои мышцы. И, конечно, время от времени одаривает толпу своей проклятой ухмылкой. И вдруг ты очень остро понимаешь, насколько жарко стало в этом помещении. Последним выходит Чан. Он появляется с громким криком: — Вы готовы?! Зал буквально взрывается. Люди вокруг тебя начинают подпрыгивать, толкаться, кричать, и тебя снова и снова сжимает волнами чужих тел. Ты ещё пытаешься сохранять хоть какое-то спокойствие, но не можешь не заразиться этой энергией. В конце концов, если хотя бы половина того, что ты слышала о них, правда, они действительно заслуживают такой реакции. А когда на лице Чана на мгновение появляется широкая, почти беззащитная улыбка — тот редкий момент, когда он будто теряет контроль над своим сценическим образом, — у тебя неожиданно сжимается сердце. После короткого разогрева они начинают сет. Разумеется, ты знаешь почти все их песни. Музыка — это то, чем ты мечтаешь заниматься всю жизнь, и быть в курсе происходящего для тебя почти профессиональная необходимость. Но дело не только в этом: их музыка тебе действительно нравится. Даже те треки, которые не совсем совпадают с твоим личным вкусом, всегда основаны на какой-то настоящей творческой идее. Этого, к сожалению, не скажешь о множестве поп-песен, которые бесконечно крутят по радио. Именно поэтому их музыка кажется такой свежей. Иногда она действительно оказывается чуть менее лёгкой для восприятия, иногда может даже оттолкнуть часть слушателей, но за этим всегда чувствуется художественная честность — и это невозможно не уважать. На сцене они выкладываются полностью. И, поскольку отрицать это уже бессмысленно, Чанбин при этом выглядит невероятно сексуально. Когда его голос срывается в рычание прямо в микрофон, по твоей коже бегут мурашки, и ты ловишь себя на том, что не можешь отвести от него взгляд. Ни на секунду. Но дело не только в этом — хотя, да, ты всё-таки человек. Гораздо сильнее притягивает всё остальное, всё музыкальное. То, как легко он держит ритм. Как музыка словно проходит через его тело, становится частью каждого движения. Как выстроены куплеты и припевы — так, что они звучат… Ты даже не сразу находишь слово. Они одновременно непредсказуемые и абсолютно очевидные. Как будто иначе их просто невозможно было написать. Будто нет лучшего способа сформулировать эту мелодию, нет более точной аранжировки. Всё именно там, где и должно быть. И именно в тот момент, когда их последняя песня достигает кульминации, тебя внезапно охватывает холодное, неприятное чувство. Настоящий, пробирающий до костей ужас. Да, Чанбин тебя раздражает. Ты считаешь его самоуверенным, временами чересчур самодовольным и не всегда внимательным к тому, что происходит вокруг. Тебя бесит, что многие вещи достаются ему слишком легко, что, в отличие от тебя, ему не приходится разрываться между учёбой и работой. Но если быть честной — всего этого недостаточно, чтобы его не любить. Он открытый. Доброжелательный. Всегда готов помочь — иногда даже слишком, позволяя людям пользоваться своей добротой. И при всём этом он ещё и чертовски талантлив. Сказать, что это тебя совсем не привлекает, было бы откровенной ложью. Проблема в другом. Смотря на него сейчас — на сцене, под светом прожекторов, — ты вдруг сталкиваешься с вопросом, который лежал в основе всех твоих раздражений и споров, но который ты так упорно избегала. Вопросом, который ты отталкивала от себя каждый раз, когда сидела ночами над работой, когда заставляла себя стараться ещё сильнее, когда видела, как он без видимого напряжения достигает результатов. И теперь от него уже невозможно отвернуться. А что, если у тебя этого просто нет? Ты веришь в труд. Всегда верила. Но трудно отрицать, что у некоторых людей есть ещё что-то. Назови это талантом. Назови удачей. Назови как угодно. У Чанбина это есть. А у тебя… ты больше не уверена. Можно работать годами — работать до изнеможения — и всё равно никогда не достичь его уровня. Может быть, у тебя просто нет того самого внутреннего механизма, который позволяет сочинять мелодии, застревающие в голове на целые дни. Может быть, работа мечты, к которой ты шла почти десять лет, так и останется чем-то недостижимым. Толпа вокруг взрывается криками и аплодисментами. 3racha стоят на сцене, тяжело дыша, пот стекает по их лбам, а свет прожекторов отражается в каплях, словно в стекле. И в этот момент будущее, которое ты столько лет представляла себе так ясно, не разрушается прямо у тебя на глазах. Но по его поверхности проходит трещина. Тонкая. Неприятная. И от неё расходится холодная волна. Ты отворачиваешься от сцены. Ты не планировала оставаться, но сейчас это уже не важно. Тебе нужно выпить. *** Даже после двух рюмок, которые ты проглатываешь слишком быстро, и после нетерпеливого жеста бармену, заказывая третью, ты прекрасно понимаешь, что всё это — ужасная идея. Где-то впереди тебя уже ждёт тяжёлое утро, и завтра ты почти наверняка будешь об этом жалеть. Ты словно чувствуешь эту пропасть, к которой сама себя подталкиваешь… и всё равно продолжаешь. Это совсем на тебя не похоже. Обычно ты выбираешь правильное решение. Разумное решение. Ты поступаешь так, как следует. Но, судя по всему, всего этого оказывается недостаточно. И от этой мысли ты опрокидываешь третью рюмку, позволяя жгучему вкусу алкоголя на мгновение вытеснить всё остальное. Он обжигает горло и растекается по груди приятным теплом — почти благодарным отвлечением. — Их вообще-то можно выпивать не залпом, — замечает рядом чей-то голос. Ты поворачиваешь голову и видишь парня, который стоит слишком близко — особенно для незнакомца в переполненном баре. В обычный день ты бы просто закатила глаза и отвернулась, даже не рассматривая возможность разговора. Кто вообще начинает флиртовать с человеком, который только что демонстративно пытается напиться как можно быстрее? Но сегодня… сегодня это почти удачная стратегия. Любое отвлечение сейчас кажется подарком. Если уж принимать плохие решения, то почему бы не принять сразу несколько? Ты резко разворачиваешься к нему, опираешься локтем о стойку и подпираешь голову рукой, принимая позу, которая выглядит куда более соблазнительно в твоём воображении, чем на деле. Координация у тебя и в лучшие дни не идеальна, а сейчас, с таким количеством алкоголя в крови, и подавно, но, похоже, его это совершенно не смущает. — Конечно могу, — говоришь ты, возможно слегка заплетаясь в словах. — Но вопрос в том… можешь ли ты? Он приподнимает бровь, и на его лице появляется довольная улыбка. От него исходит какая-то неприятная, липкая самоуверенность: он явно слишком рад встретить девушку, которая пытается напиться. Но тебе сейчас, если честно, абсолютно всё равно. Тебе кажется, будто жизнь ускользает из рук. И тебе просто хочется на время забыть об этом. Забыть о том, что ты, возможно, никогда не получишь ту работу, о которой мечтала. Забыть о том, что, может быть, никогда не будешь заниматься тем, что любишь больше всего на свете. Забыть о проклятом Со Чанбине и о том, какой он невероятно талантливый. Ты заказываешь ещё один напиток. Парень тут же предлагает заплатить, и ты, разумеется, не возражаешь. Он отпускает какую-то глупую шутку, и ты смеёшься — громко, запрокидывая голову назад. Старый, проверенный жест. Пока вы ждёте напиток и обмениваетесь мучительно пустыми фразами, тебя неожиданно поражает, насколько он заурядный. С Чанбином, каким бы невыносимым он ни был, разговор никогда не ощущается так. С ним всё иначе: он интересный, он действительно умный, у него всегда есть что сказать. Общение с ним может раздражать, может бесить, но в нём всегда есть вызов. Оно никогда не становится скучным. А с этим парнем проходит меньше минуты, и тебе уже хочется, чтобы он просто заткнулся. И дело даже не в том, что он скучный. Напротив — он, кажется, намеренно засыпает тебя подробностями о своей жизни, которые, по его мнению, должны впечатлять: деньги, работа, какие-то связи. Будто ты не понимаешь, к чему он ведёт. Почти оскорбительно, что он считает всё это убедительной стратегией соблазнения, ведь твоё внимание к нему вообще никак с ним не связано. Когда он уже совершенно без стеснения обнимает тебя за плечи — тем самым недвусмысленным жестом, который не оставляет сомнений в намерениях, ты вдруг слышишь своё имя. Ты оборачиваешься. Перед тобой стоит Чанбин. Он смотрит сначала на тебя, потом на парня рядом с тобой, и в его взгляде странным образом смешиваются раздражение и тревога. — О, привет, — говоришь ты. — Ты был действительно хорош. Его брови всё ещё сведены, но уголок губ вдруг дрожит, и на лице появляется улыбка, которую он, кажется, не успевает скрыть. На этот раз она совсем не самодовольная — скорее немного смущённая. — Правда? Настолько, что у тебя из-за него случился почти экзистенциальный кризис. Так что да. — Да, вы были неплохи, — вмешивается парень за твоей спиной. Поскольку ты стоишь к нему спиной, ты закатываешь глаза, и Чанбин, конечно же, это замечает. Ты сильно сомневаешься, что этот человек имеет хоть малейшее представление о том, сколько труда и времени уходит на такое выступление. Или на написание песни задолго до того, как она прозвучит со сцены. — Немного вторично, — продолжает он с видом знатока, — но, думаю, у вас есть потенциал. На лице Чанбина больше нет ни намёка на смущение. Он не выглядит оскорблённым — скорее так, будто окончательно убедился, что перед ним полный идиот. — Спасибо, — говорит он с таким явным сарказмом, что удивительно, как тот его не слышит. Его взгляд опускается на пустые рюмки перед тобой, затем скользит к руке на твоём плече. — Это всё твоё? Ты пожимаешь плечами. — Ну да. Я, знаешь ли, сомневаюсь в собственном существовании, — говоришь ты. — Так что это показалось мне неплохой идеей. Чанбин на секунду выглядит растерянным, но твоя слегка невнятная речь его, кажется, не смущает. — В таком случае, думаю, мне стоит отвезти тебя домой. Объективно говоря, это действительно хорошая идея. И чем дольше ты смотришь на него и разговариваешь с ним, тем меньше тебе хочется продолжать общение с тем парнем. — Эй, — раздаётся голос у тебя за спиной, — я был здесь первым. Найди кого-нибудь другого, чувак. Лицо Чанбина мгновенно становится жёстким, и он делает шаг вперёд. Он ниже ростом, но заметно шире в плечах. Ты, к сожалению, недостаточно пьяна, чтобы спокойно наблюдать за дракой. Иногда тебе даже хочется упрекнуть отца за то, что он научил тебя слишком хорошо переносить алкоголь — сейчас было бы куда проще, если бы ты уже ничего не соображала. Поднимаясь на ноги чуть неуверенно, ты кладёшь руку на руку Чанбина — исключительно чтобы остановить его, и уж точно не потому, что иначе могла бы потерять равновесие. Под пальцами ты ощущаешь, насколько твёрдые у него мышцы. Даже более твёрдые, чем казалось. Возможно, потому что он уже готовится к драке. — Всё в порядке, — говоришь ты. — Спасибо за напитки, но он прав. Мне действительно пора домой. Лицо мужчины искажается от злости. — Тогда могла бы и сама платить за свои напитки, ты, чёртова… Рука Чанбина внезапно обвивается вокруг твоей талии. Он делает шаг вперёд, мягко оттесняя тебя назад и одновременно прижимая к себе, а затем хватает мужчину за воротник. — Хочешь закончить это предложение, придурок? Будь ты трезвой, ты, наверное, подумала бы что-нибудь осуждающее о мужской агрессии. Но сейчас… Сейчас ты, честно говоря, думаешь только о том, что Чанбин выглядит очень, очень привлекательно. Прижатая к его крепкому телу, ты чувствуешь, как сердце начинает биться быстрее, и в таком состоянии становится почти невозможно отрицать, насколько сильно тебя к нему тянет. Парень быстро сдаётся — бормочет извинения и отступает. Через секунду Чанбин уже уводит тебя прочь, поддерживая за плечи, чтобы ты не споткнулась. — Ты в порядке? — спрашивает он. Его взгляд быстро скользит по тебе, словно проверяя, не случилось ли чего-нибудь, и снова возвращается к твоему лицу. Алкоголь обычно делает тебя ещё более колкой, чем ты есть. Но сейчас, услышав в его голосе искреннюю тревогу, ты чувствуешь, как это привычное раздражение неожиданно отступает. — Со мной всё нормально, Чанбин, — тихо говоришь ты. — Просто… думаю, мне правда нужно домой. И хотя в трезвом состоянии ты, скорее всего, никогда бы не обратилась к нему за помощью сейчас он кажется самым правильным выбором. *** До кампуса вы добираетесь без особых проблем. Ноги у тебя не подкашиваются — по крайней мере, не настолько, чтобы совсем перестать слушаться, — просто шаг получается немного неровным, будто пол под ногами слегка плывёт. Чанбин, однако, ни на секунду тебя не отпускает. Всё это время он идёт рядом, внимательно следя за каждым твоим движением, и, когда вы подходите к общежитию, даже не спрашивает, просто настаивает на том, чтобы проводить тебя до самой комнаты. К счастью, ты живёшь одна. Объяснять кому-нибудь происходящее сейчас тебе совсем не хочется. — Что-то случилось? — наконец спрашивает Чанбин, когда вы поднимаетесь по лестнице. В его голосе слышится напряжение, словно он уже давно хочет задать этот вопрос, но сдерживался. Пока вы шли, твой разум был странно тихим, будто его заполнило само присутствие Чанбина — его тепло, его близость. Но теперь мысли снова возвращаются, шумные и беспокойные. Проходит несколько долгих, мучительных секунд, прежде чем ты находишь в себе силы ответить. — Как думаешь… у меня что-нибудь получится? — спрашиваешь ты, как раз когда вы выходите на твой этаж. Он смотрит на тебя озадаченно. — В чём? Ты неопределённо машешь рукой, будто пытаешься ухватить словами что-то слишком большое. — Ну… в этом. В музыке. В продюсировании. Во всём, чем мы занимаемся. Чанбин усмехается — так, будто услышал что-то до смешного очевидное. — Конечно, у тебя получится. Ты очень креативная. Ты умудряешься следовать всем этим идиотским правилам, которые нам выдают преподаватели, и всё равно делать из этого что-то интересное. Как ты думаешь, я бы позволил тебе работать над своими треками в моей студии, если бы не считал тебя талантливой? Его тон, возможно, должен был бы тебя задеть. Чанбин говорит прямолинейно до грубости, и в его словах нет ни капли церемоний. Но именно эта будничность, эта непринуждённость делает их странно убедительными. Он произносит всё это так, словно даже не допускает мысли, что может ошибаться. Тебе ещё понадобится время, чтобы по-настоящему осмыслить тот факт, что он уверен в тебе сильнее, чем ты сама. Позже сомнения наверняка вернутся — ты это знаешь. Но сейчас, прямо в эту секунду, кажется, будто несколькими простыми фразами он сумел разогнать целую бурю в твоей голове. Вы останавливаетесь перед дверью твоей комнаты. И вдруг Чанбин резко замирает, будто что-то только что понял. — Подожди секунду. Этот ублюдок что, сказал… Но договорить он не успевает. Ты разворачиваешься — из того положения, в котором стоишь, это получается удивительно легко — обвиваешь руками его шею и прижимаешься губами к его губам. Они мягкие. Тёплые. На мгновение он напрягается от неожиданности. Затем его рука крепче ложится на твою талию, и он отвечает на поцелуй — жадно, почти с нетерпением. Если он чувствует на твоих губах привкус алкоголя, его это, похоже, совершенно не волнует. Он притягивает тебя ближе, так крепко, что дыхание на секунду перехватывает, но при этом его руки остаются на талии — осторожные, сдержанные. Всё остальное выражается только в движении губ и в том, как его язык на мгновение касается твоего. Когда его зубы едва заметно захватывают твою нижнюю губу, по телу пробегает дрожь. Но именно в этот момент ты отстраняешься. Чанбин будто не сразу понимает, что поцелуй закончился — его голова ещё несколько секунд тянется вслед за твоими губами. Когда ты открываешь глаза, то видишь, что он тяжело дышит. Щёки и даже уши у него ярко-красные. И, честно говоря, это невероятно мило. — Спасибо, что проводил меня домой, — говоришь ты. — Д-да… — отвечает он, поспешно отводя взгляд. Его голос слегка дрожит. — Да. В любое время. — Думаю, мне пора спать, — добавляешь ты. Хотя руки всё ещё обвивают его. — Это… это хорошая идея, — серьёзно кивает он. — Потому что ты пьяна, и я бы не хотел… В общем, тебе лучше лечь спать. Ты тихо смеёшься, но не спешишь отстраняться. Ещё на секунду кладёшь голову ему на плечо, и Чанбин просто позволяет тебе это, медленно проводя ладонью по твоей спине круговыми движениями. Когда ты всё ещё не двигаешься, он неловко откашливается. — Хочешь, я тебя донесу? — Серьёзно? Ответом становится то, что он вдруг поднимает тебя на руки — одной рукой под колени, другой под спину, как настоящую принцессу. Поднимая тебя, он тихо стонет от усилия, но быстро выравнивается и уверенно заносит тебя в комнату. Ты знаешь, что утром, когда проснёшься с тяжёлой головной болью, тебе придётся серьёзно подумать обо всём произошедшем. Но сейчас ты просто смеёшься и позволяешь ему отнести тебя к кровати. Потому что в его объятиях почему-то становится спокойно. Он вселяет в тебя уверенность, что все будет хорошо.