Ревность

Порой тебе самой трудно поверить, насколько вы с Хёнджином разные. Между вами будто пролегает целый мир — вы действительно словно небо и земля. Он известен почти каждому в кампусе: люди любят его, уважают, тянутся к нему, и в любой компании его появление сразу замечают. Ты же, наоборот, умеешь растворяться среди людей так, что тебя почти не запоминают; в любой толпе ты остаёшься тихой, незаметной фигурой на заднем плане. Он — человек света: живой, лёгкий, артистичный, словно созданный для сцены и внимания. Ты же смотришь на мир иначе — чуть более цинично, чуть более мрачно, и большую часть своей жизни проводишь среди формул, закономерностей и строгих логических цепочек. Хёнджин из тех, кто старается нравиться всем; в нём есть что-то от актёра, от исполнителя, который умеет подстроиться под ожидания зрителей. Ты же устроена совсем иначе: предельно честна, иногда даже до неловкости прямолинейна, и с тобой всё просто — что есть, то и есть, без прикрас и без игры. Он — самая мягкая, тёплая душа, которую тебе доводилось встречать. Ты же вся состоишь из острых углов. И всё же каким-то непостижимым образом вы всегда находите дорогу друг к другу. Когда тебе хочется поддержать его, ты идёшь на выступления и стоишь среди восхищённой толпы, наблюдая, как он танцует так легко и свободно, будто сцена — его естественная среда. А когда он решает поддержать тебя, то садится в зрительном зале и смотрит, как ты на математической олимпиаде буквально разбираешь соперников на части — спокойно, холодно и безупречно, выстраивая одну логическую конструкцию за другой. Ты ведь говорила ему не приходить. Несколько раз. Но он только упрямо улыбнулся и всё равно появился. Теперь он сидел среди зрителей, притягивая к себе взгляды — и, честно говоря, винить его за это ты не могла. Да и кто бы смог? Поговорить толком так и не получилось. Твоя команда была занята с самого начала и до самого конца соревнования — впрочем, именно это напряжение и принесло вам первое место — поэтому вы с Хёнджином успели обменяться разве что несколькими короткими фразами. Всё это время ты только надеялась, что ему не было смертельно скучно, хотя сама прекрасно понимала, что надеяться на это, скорее всего, наивно. Его поддержка была тебе важна, но ты всё равно никак не могла понять, зачем ему понадобилось проводить здесь столько времени. Когда всё заканчивается и ты выходишь в вестибюль, оглядываясь в поисках Хёнджина, к тебе вдруг направляется парень, которого ты узнаёшь почти сразу. Хёнву. Если память тебя не подводит, он был одним из участников команды-соперника. Он подходит с широкой улыбкой — такой открытой, что сразу бросаются в глаза его немного кривые зубы. — Ты произвела там очень сильное впечатление, — говорит он быстро, чуть сбивчиво, словно слова спешат выскочить раньше, чем он успевает их обдумать. Может быть, он просто нервничает. — Спасибо, — отвечаешь ты спокойно. — Ты тоже выступил достойно. И это правда. Он был хорошим соперником. Конечно, до вашего уровня их команде было далеко, но выступили они вполне уверенно. Хёнву улыбается ещё шире, неловко переступает с ноги на ногу и на секунду отворачивается, будто собираясь с духом. — Слушай… а в каком университете ты учишься? Ты называешь свой университет, хотя вопрос заставляет тебя чуть приподнять бровь. Это ведь объявляли уже десятки раз на протяжении конкурса, так что такой способ начать разговор выглядит немного странно. Если только он не тянет время. — О, здорово… — продолжает он, заметно оживляясь. — Я живу не так уж далеко. Может, мы когда-нибудь ещё увидимся? И тут всё становится понятно. Он флиртует с тобой. Фраза вылетает из него почти на одном дыхании, и по тому, как облегчённо он выдыхает после этого, становится ясно: парень ужасно рад, что наконец решился. И, если быть честной с собой, тебе это кажется даже немного милым. Ты редко имеешь дело с мужчинами из этой среды. Даже до Хёнджина твой опыт общения с подобными типами был мягко говоря, сомнительным. Так что интереса у тебя нет, но в этом неловком, искреннем порыве есть что-то симпатичное. Ты уже собираешься мягко объяснить, что не заинтересована, когда рядом вдруг раздаётся холодный голос: — Она занята. Ах. Хёнджин тебя нашёл. Ты ощущаешь, как он подходит вплотную сзади и обнимает тебя, прижимая к себе — жест неожиданно собственнический, почти демонстративный. Это немного выбивает тебя из равновесия. Не то чтобы тебе было неприятно; тебе, по сути, всё равно. Просто обычно Хёнджин избегает проявлять нежность на людях. Он предпочитает держать вашу личную жизнь в тени, потому что и без того становится объектом бесконечных сплетен в колледже. Ты чуть вытягиваешь шею, чтобы взглянуть на него. Хёнву тем временем стремительно краснеет — сначала щёки, потом уши, потом шея. Похоже, он уже готов провалиться сквозь землю от неловкости. Ты открываешь рот, собираясь вежливо закончить разговор, но Хёнджин вдруг скользит по парню оценивающим взглядом — от макушки до ботинок. Одежда у того, возможно, не самая стильная, но, в конце концов, вы все пришли сюда решать задачи, а не устраивать показ мод. И всё же Хёнджин произносит, чуть прищурившись: — А почему ты вообще решил, что она может быть в тебе заинтересована? В его голосе столько холодного презрения, что ты невольно вздрагиваешь. Хёнву торопливо бормочет извинения и почти убегает. Ты же сразу отстраняешься от Хёнджина и смотришь на него с откровенным недоверием. Ты знаешь, что он может быть резким, когда злится; иногда слова вырываются у него раньше, чем он успевает подумать. Но жестоким он не бывает. А это… Это и есть самая настоящая жестокость. — Ты была великолепна, — начинает он, словно ничего не произошло. — Что это вообще было? — перебиваешь ты. На его лице мелькает искреннее замешательство, будто он на секунду действительно не понимает, о чём ты говоришь. И от этого ты чувствуешь себя не менее растерянной. — Он флиртовал с тобой, — говорит Хёнджин. В другой ситуации ты, возможно, заметила бы мягкость в его голосе. Но сейчас ты слишком занята тем, что внимательно всматриваешься в его лицо, пытаясь уловить хотя бы намёк на неловкость или раскаяние. Ничего подобного ты не находишь. — И что? — спокойно отвечаешь ты. — Это ведь не преступление. Ты имеешь в виду не только сам факт флирта. Ты знаешь, каково это — набраться смелости, подойти к человеку, рискнуть, а потом получить унизительный отказ. Эта боль знакома тебе слишком хорошо. И мысль о том, что кто-то может пережить такое только потому, что решил заговорить с тобой, кажется тебе несправедливой. Хёнджин отступает на шаг, словно его ударили. Руки скрещиваются на груди — жест почти оборонительный. — Значит, тебя устраивает, когда кто-то с тобой флиртует? Его голос звучит чуть выше обычного, и ты совершенно не понимаешь, к чему он ведёт. Что вообще происходит? — Я собиралась сказать ему, что не заинтересована, — объясняешь ты. — И он ведь не знал, что я занята. Ты и сама не понимаешь, почему вообще должна это объяснять. Всё ведь и так очевидно. — Ну, я сказал ему первым, — упрямо отвечает Хёнджин. И снова ты не понимаешь, от чего он защищается. — Да, Хёнджин… — ты устало вздыхаешь. — Но это было совершенно лишним. Просто… — ты на секунду замолкаешь, пытаясь подобрать точное слово. — …выходящим за грани разумного. Он смотрит на тебя, покусывая внутреннюю сторону щеки. — Извини, если я не собираюсь спокойно стоять и смотреть, как к тебе пристают какие-то парни, — наконец говорит он, и в его голосе проскальзывает раздражение. — Дело не в этом, — отвечаешь ты, уже чувствуя, как начинаешь терять терпение. — Совсем не в этом. Ты снова ищешь слова. Сказать «тебе не нужно было вести себя как придурок» — первое, что приходит в голову. Но назвать так Хёнджина ты не можешь. Есть границы, которые ты не переходишь. — Тебе не нужно было быть таким грубым. Фраза звучит слабее, чем ты хотела. Возможно, потому что это не совсем то слово. А может, потому что к тому моменту, когда ты заканчиваешь предложение, твоя уверенность уже тает. Как бы то ни было, до него твои слова, кажется, вообще не доходят. Его челюсть напряжена, плечи сжаты, и ты снова чувствуешь себя так, будто упустила какой-то важный момент разговора. — Понятно, — резко говорит он, выпрямляя губы в тонкую линию. — Тогда, пожалуй, я пойду грубить где-нибудь в другом месте. Хёнджин разворачивается и уходит. Вы ссоритесь редко, и поэтому его уход кажется тебе почти детским — резким, нелепым, совершенно не похожим на то, как вы обычно решаете проблемы. Ты остаёшься стоять посреди вестибюля, всё ещё пытаясь понять, что именно сейчас произошло. — Что тут случилось? — спрашивает Сынмин, неожиданно появляясь рядом. Ты тихо выдыхаешь. Если бы ты знала. *** — Так что же у вас происходит с Хёнджином? — спрашивает Минхо посреди обеда, будто речь идёт о чём-то совершенно обычном. Ты тяжело стонешь. С тех пор как Сынмин задал тебе тот же вопрос, прошло уже несколько дней, а ясности так и не прибавилось. Чем больше ты думаешь об этом, тем сильнее запутываешься. — Если я в какой-то момент убью его, потому что с ним стало слишком тоскливо общаться, — небрежно продолжает Минхо, поддевая рис палочками, — тебе придётся помочь мне спрятать тело. Он учится на танцевальном факультете, так что в последние дни видится с Хёнджином куда чаще, чем ты. — Пожалуйста, перестань угрожать убийством моего парня, — устало вздыхаешь ты. Но на этом твоя уверенность заканчивается. Вы с Хёнджином переписываетесь, иногда сталкиваетесь в кампусе, обмениваетесь короткими фразами — и каждый раз между вами будто натянута тонкая, неприятная нить. Всё кажется каким-то скованным, неловким, словно вы оба постоянно осторожничаете. А ведь между вами никогда не было неловкости. Ты понимаешь, что разговор неизбежен. Придётся всё обсудить. Просто сначала хочется самой понять, что происходит, чтобы хоть немного подготовиться. Пока ты не понимаешь, ты откладываешь разговор; но пока разговора нет, ты не понимаешь — и получается замкнутый круг, из которого никак не выбраться. — Понятия не имею, — наконец признаёшься ты, почти шёпотом. Сынмин поднимает глаза от тарелки. Обычно его мало волнуют чужие межличностные драмы, но сейчас в его взгляде сквозит лёгкое беспокойство. — Расскажи всё по порядку, — говорит он спокойно. И ты вдруг понимаешь, что, возможно, это действительно лучший способ разобраться: просто выложить факты и посмотреть, что из этого получится. — На математической олимпиаде ко мне подошёл парень из одной из команд-соперников, — начинаешь ты. — Сказал, что ему понравилось моё выступление, потом спросил, не хочу ли я как-нибудь увидеться… ну, очевидно, он пытался пригласить меня на свидание, — ты на секунду замолкаешь, собираясь с мыслями. — А потом появился Хёнджин. Он сказал: «Она занята». И это, в общем-то, нормально. Но затем он добавил… — слова до сих пор звучат в твоей памяти с болезненной ясность. — Он сказал: «А с чего ты вообще решил, что она может быть в тебе заинтересована?» Ты невольно морщишься. — И посмотрел на него вот так… Одного взгляда на Сынмина достаточно, чтобы понять: он прекрасно представляет, какой именно взгляд ты имеешь в виду. Ты не смотришь на Минхо — есть серьёзные сомнения, что он вообще уловил нюанс. — Как будто тот был отвратителен или что-то в этом роде. — И что? — лениво спрашивает Минхо. Ты тяжело вздыхаешь, а Сынмин выразительно закатывает глаза. — И то, что это было ужасно, — терпеливо объясняешь ты. — Парень ведь не знал, что у меня есть парень. И когда Хёнджин сказал это таким тоном… наверное, он почувствовал себя просто отвратительно, — ты на секунду останавливаешься, потом добавляешь: — Нам, таким, как мы, вообще нелегко сделать первый шаг. Без обид. Ты киваешь в сторону Сынмина, и тот морщится, но не возражает. Ты прекрасно знаешь, что он с тобой согласен. В конце концов, в своих нынешних отношениях он не сделал буквально ни одного шага первым. Просто сочетание неуверенности в себе, социальной тревожности и общей неловкости делает весь этот процесс невероятно сложным. Твой собственный опыт, если честно, тоже не слишком впечатляющий. Ты встречалась с парнями чаще, чем Сынмин с девушками, но довольно рано поняла, что люди за пределами твоей сферы интересов смотрят на тебя как на странную: слишком увлечённую своими узкими, специфическими темами, слишком далёкую от их мира. А потом ты обнаружила, что мужчины в твоей собственной области зачастую оказываются довольно откровенными женоненавистниками — из тех, кто бесконечно жалуются, что не могут найти девушку, но при этом совершенно не скрывают, что считают женщин менее способными. После этого ты просто перестала пытаться. Так что, если говорить откровенно, и в личной жизни у тебя всё складывалось довольно сомнительно. Сынмин медленно кивает — очевидно, он прекрасно понимает, о чём ты говоришь. Минхо же откидывается на спинку стула, лениво складывает руки на груди и произносит протяжное: — Хм. Ты сразу чувствуешь: сейчас он разнесёт твою теорию в пух и прах. — Похоже, он просто приревновал, — наконец говорит Минхо. И от этой мысли тебе становится почти смешно. — К чему ревновать? Если не считать пары взглядов, это был разговор длиной меньше пяти минут. За всё это время парень, кажется, лишь однажды посмотрел тебе прямо в глаза. Никакого агрессивного флирта, почти никакого флирта вообще — и уж точно никакого физического контакта. Ты сталкивалась с куда более навязчивыми ситуациями, направленными на твоего парня. Честно говоря, сталкиваешься с ними почти на каждом мероприятии, куда приходишь вместе с Хёнджином. Минхо пожимает плечами. По его лицу видно, что у него есть какая-то мысль — и что делиться ею он пока не собирается. — Попробуй посмотреть на это его глазами, — говорит он наконец. — К тебе подошёл какой-то парень, а когда он вмешался, ты разозлилась. — Мне всё равно, что он вмешался, — резко отвечаешь ты. — Проблема была в том, как он… — Возможно, он об этом не знает, — снова пожимает плечами Минхо. Ты и Сынмин переглядываетесь с одинаково скептическими выражениями лиц. Но в следующую секунду тебя вдруг накрывает неприятная мысль: а ведь Хёнджин и правда может этого не понимать. Ты сомневаешься, что с ним когда-либо происходило нечто подобное. Ты знаешь, что у него был тяжёлый опыт отношений, знаешь, что его ранили. Но именно такого унизительного отказа — того, который заставляет человека чувствовать себя совершенно нежеланным — в его истории, насколько тебе известно, не было. Минхо продолжает внимательно смотреть на тебя, будто терпеливо ждёт, когда до тебя наконец дойдёт очевидное. Ты тихо вздыхаешь. — Ладно, — говоришь ты. — Я поговорю с ним. Всё проясню. Минхо кивает — и ты сразу замечаешь, как заметно расслабляются его плечи. Для человека, который каждые десять минут угрожает убить Хёнджина, он, оказывается, удивительно сильно переживает за него. И, если честно, это даже немного трогательно. *** Ты всё ещё перебираешь в голове возможные варианты начала разговора с Хёнджином, когда около одиннадцати вечера вдруг раздаётся стук в дверь. Ты настораживаешься. Осторожно подходишь к прихожей и, по привычке, берёшь прислонённую к стене бейсбольную биту — в конце концов, кто вообще приходит без предупреждения в будний день так поздно? Это вполне может оказаться какой-нибудь психопат. Но стоит лишь заглянуть в глазок, как ты тут же опускаешь биту обратно на место. Потому что за дверью стоит твой парень. Когда ты открываешь, первое, что бросается в глаза, — он весь дрожит от холода. На улице льёт дождь, и Хёнджин выглядит так, словно только что выбрался из воды: волосы прилипли к лицу, одежда промокла насквозь, и всё же, несмотря на это жалкое, почти беспомощное состояние, он всё равно остаётся удивительно красивым. Настоящий промокший кот. — Я хотел… — начинает он. — Хёнджин, заходи скорее, не стой на холоде, — перебиваешь ты, стараясь, чтобы голос звучал мягко, а не как приказ. — Я принесу тебе сухую одежду и полотенце. Он нерешительно переступает порог, и ты быстро находишь футболку и спортивные штаны, которые он когда-то оставил у тебя. Всё это время он стоит у кухонной стойки, неловко опустив плечи, будто не до конца уверен, что имеет право здесь находиться. Когда ты протягиваешь ему одежду, он тихо благодарит, на мгновение колеблется — и затем уходит в твою комнату переодеваться. От этого становится странно. Раньше подобные вещи происходили совершенно естественно, а теперь даже такие мелочи ощущаются непривычно. Но, пожалуй, было бы ещё страннее, если бы он этого не сделал — ведь последние несколько дней между вами всё действительно стало другим. Ты ждёшь его у двери с полотенцем. Когда он выходит, ты мягко говоришь: — Иди сюда. Ты протягиваешь руку и накидываешь полотенце ему на голову, осторожно вытирая мокрые волосы. Вода стекает по твоим пальцам, капает на запястья, но ты почти не замечаешь этого. Хёнджин слегка наклоняется к тебе, чтобы тебе было удобнее, и теперь его лицо оказывается совсем рядом — всего в нескольких сантиметрах. Его глаза смотрят на тебя так, будто он о чём-то просит, и ты замечаешь, что они чуть припухли. Похоже, он плакал. Это немного сбивает тебя с толку. В конце концов, у вас была всего одна ссора — не особенно бурная и, насколько ты понимаешь, совершенно не угрожающая вашим отношениям. Ты знаешь, что один поцелуй ничего не решит. Но сейчас ты и не пытаешься что-то исправить. Ты просто хочешь, чтобы он почувствовал, как сильно ты его любишь, как сильно о нём заботишься, и как сильно скучала. Поэтому ты целуешь его. Он резко вдыхает — так, словно только что вынырнул из воды после долгого погружения. В следующее мгновение он уже сам тянется ближе, прижимаясь к тебе всем телом, и это ощущается так естественно, так правильно, будто вы наконец снова оказались дома. Твои пальцы скользят по его мокрым волосам, слегка перебирая их, и он издаёт тихий звук — уже совсем другой. И хотя соблазн просто забыть обо всём и утянуть его за собой в комнату становится почти непреодолимым, ты всё же понимаешь: если ты хочешь поговорить, нужно остановиться сейчас. Тем не менее ты не удерживаешься и ещё на мгновение продлеваешь поцелуй, слегка прикусывая его нижнюю губу. Хёнджин тихо стонет, и его руки крепче сжимаются на твоей талии. Его язык осторожно касается твоего — сначала нерешительно, будто он всё ещё не уверен, можно ли, а затем смелее, глубже. К счастью — или к несчастью — у тебя всё же хватает силы воли остановиться раньше, чем это зайдёт слишком далеко. — Я скучала по тебе, — тихо говоришь ты. Его глаза широко раскрываются, словно он совсем не ожидал услышать эти слова. И ты невольно думаешь: чёрт, похоже, за эти дни он успел изрядно себя накрутить. — Я тоже по тебе скучал. Ты берёшь его за руку и мягко тянешь к дивану. Вы садитесь рядом, и ты не отпускаешь его ладонь. Вместо этого ты закидываешь ноги ему на колени, кладёшь подбородок на его плечо и продолжаешь держать его руку в своей. Ты надеешься, что Хёнджин почувствует: рядом с тобой безопасно. Что он поймёт, как много для тебя значит — и что эта ссора, или недоразумение, или как бы это ни называлось, для тебя гораздо менее страшна, чем для него. Несколько секунд он сидит неподвижно, почти скованно. Его длинные тёмные волосы всё ещё слегка влажные, пряди липнут к шее и плечам, пока ты осторожно проводишь пальцами по его коже круговыми движениями. — Прости, — вдруг выпаливает он. Он не смотрит на тебя — только на свои руки, лежащие на коленях. — За что? — мягко спрашиваешь ты. Вы оба были недовольны друг другом, это правда. Но ты никогда не думала, что всё может дойти до такого. — Я… я не хотел тебя контролировать, — бормочет он. — Ты можешь разговаривать с кем хочешь… и я понимаю, что флирт — это не преступление. Я тебе доверяю, правда… — Хёнджин, — тихо перебиваешь ты. Ты берёшь его лицо в ладони, осторожно поворачивая к себе. — Мне всё равно. Он хмурится, явно не понимая. — Я не думаю, что в этом есть что-то плохое, если тебе неприятно, когда кто-то ко мне пристаёт. Но главное даже не это. Ты касаешься его губ лёгким поцелуем. Потом ещё одним. И ещё. — Ты для меня самый важный человек. Ты ведь это знаешь? Хёнджин кивает — немного неуверенно. Ты хорошо знаешь, как болезненно он реагирует на всё, что может показаться ему отказом или равнодушием. Вы уже пережили немало подобных моментов; когда-то даже твоё сообщение о том, что ты не сможешь прийти на его выступление, могло заставить его сомневаться во всём. Многое вы уже преодолели, но некоторые раны всё ещё остаются чувствительными. — Я никогда не причиню тебе боль намеренно, — мягко продолжаешь ты. — И да, если кто-то начнёт за мной ухаживать, я, конечно, остановлю его. Просто у меня на подобные вещи нет времени, дорогой. На несколько секунд он заметно расслабляется, глубоко вздыхает. Но затем напряжение снова возвращается. — Тогда… — он колеблется, и в его глазах появляется тревога. — Что я сделал не так? Хорошо. Теперь нужно говорить осторожно. Ты немного отстраняешься и снова берёшь его руки, стараясь, чтобы всё это не превратилось в допрос или поле боя — так, как это часто бывало у него раньше. Тебе важно, чтобы рядом с тобой он чувствовал безопасность, даже когда вы не согласны друг с другом. — Знаешь, люди часто говорят, что мы с тобой не подходим друг другу, — спокойно начинаешь ты. Его глаза резко расширяются, он уже открывает рот, чтобы возразить, но ты качаешь головой. Ты не страдаешь от недостатка уверенности в себе. Но ты прекрасно понимаешь: когда ты входишь в комнату, никто не замирает в изумлении. Это не делает тебя некрасивой — просто ты не Хёнджин. И тебя это устраивает. В тебе есть гораздо больше, чем внешность, и ты бы не хотела, чтобы люди интересовались тобой только из-за неё. Ты слишком хорошо знаешь, сколько проблем Хёнджину в жизни принесло именно его лицо. — Мне всё равно, — продолжаешь ты. — Но подобное случалось и раньше. Ещё до того, как мы начали встречаться… Ты на секунду запинаешься. — Ну, до того, как я встретила тебя. Хёнджин сглатывает. Теперь он сам сжимает твою руку — осторожно, почти робко — и эта маленькая попытка поддержать тебя заставляет тебя улыбнуться. — Некоторые парни, которые мне нравились… — ты пожимаешь плечами, — оказывались уже в отношениях. Такое бывает. Особенно на студенческих вечеринка, — ты делаешь паузу. — Но некоторые из их девушек считали необходимым объяснить мне, что я глубоко заблуждаюсь, если думаю, будто у меня вообще есть шанс. И дело было не просто в том, чтобы сказать: «Он занят». Они хотели унизить меня. Да, тогда это действительно работало. Даже сейчас воспоминание заставляет тебя на мгновение сжаться изнутри. — Поэтому я не понимаю, зачем тебе было это делать, — тихо говоришь ты, снова глядя на него. — Я знаю тебя. Ты никогда не бываешь жестоким с людьми. Иногда мне даже хочется, чтобы ты был чуть менее добрым к некоторым из них. Так почему… почему ты сказал это тому парню? Он ведь явно не был для тебя угрозой. Хёнджин смотрит на тебя — и почти сразу отводит взгляд. Его щёки и уши заливаются румянцем. — Прости, — тихо повторяет он. — Я не злюсь, — терпеливо отвечаешь ты. — Я просто хочу понять. Он проводит рукой по волосам, которые уже начали подсыхать, откашливается, будто собираясь что-то сказать. Его губы приоткрываются — и снова закрываются. Ты слегка наклоняешь голову. — Он был угрозой, — наконец бормочет он почти себе под нос. Подожди. Неужели Минхо всё-таки был прав? — О чём ты говоришь? — осторожно спрашиваешь ты. Хёнджин отворачивается ещё сильнее, заметно краснея. — Он… — начинает он и запинается. — Он понимает такие вещи. То, о чём ты говоришь на занятиях. Твои проекты, конкурсы… — Хёнджин почти шёпотом добавляет последнее слово, словно оно его оскорбляет: — Он умный. Ты просто смотришь на него. Тебе почти хочется рассмеяться от абсурдности этого вывода — но, к счастью, ты сдерживаешься. — Хёнджин, милый… ты думаешь, я не считаю тебя умным? Он снова проводит рукой по волосам и раздражённо выдыхает. — Нет, просто… я не понимаю всего этого. Когда ты разговариваешь с Сынмином… или когда пытаешься объяснить мне, чем занималась… И ты даже не хотела, чтобы я приезжал на олимпиаду. — Потому что думала, что тебе будет ужасно скучно. И вдруг почти всё напряжение исчезает. Когда причина наконец становится ясной, ты чувствуешь такое облегчение, что даже не сразу понимаешь, насколько всё это давило на тебя последние дни. Похоже, Хёнджин чувствует то же самое: его рука теперь расслабленно лежит у тебя на бедре. Вы снова начинаете ощущать себя самими собой. — Потому что я бы всё равно ничего не понял, — тихо бормочет он. Ах ты мой драгоценный. — И ты решил, что я брошу тебя ради парня, который умеет брать интегралы без калькулятора? Хёнджин смотрит на тебя пустым, абсолютно серьёзным взглядом. Это почти сводит тебя с ума. — Хёнджин, свет моих глаз, — вздыхаешь ты, — ты, пожалуй, лучший человек, которого я знаю. Ты чуть двигаешься на диване — и одним быстрым движением оказываешься у него на коленях, перекинув ноги по обе стороны и обвив руками его шею. Он резко вдыхает, и ты невольно улыбаешься. — Ты невероятно талантливый художник, — продолжаешь ты. — Ты замечаешь в мире вещи, которые я даже не вижу. Ты двигаешься так, как я никогда не смогу. Ты добрый, ты любящий… и да, даже если ты не самый выдающийся математик на планете, ты всё равно очень умный. Он смотрит на тебя снизу вверх, слегка приоткрыв губы, и его взгляд становится таким, будто в мире не осталось никого, кроме тебя. Ты редко говоришь подобные вещи вслух — обычно предпочитаешь показывать их прикосновениями, объятиями, поцелуями. Но сейчас, похоже, ему действительно нужно было это услышать. — Хёнджин, — тихо повторяешь ты, — я люблю тебя. И в тебе нет ничего, что заставило бы меня в этом усомниться. И не должно быть ничего, что заставило бы усомниться его. Ты даже не уверена, кто из вас начинает следующий поцелуй — ты или он. Но он получается резким, жадным, почти отчаянным. Его руки крепко обхватывают твои бёдра, пальцы сжимаются на коже, а губы лихорадочно ищут твои. Ты запускаешь пальцы в его волосы, слегка оттягиваешь голову назад, позволяя ему задать ритм. Его язык осторожно касается твоего — и вскоре начинает двигаться смелее, будто в этом поцелуе наконец растворяется всё напряжение последних дней. Это становится еще приятнее, когда ты прижимаешься к нему бедрами и чувствуешь, как Хёнджин внезапно теряет контроль. Его член твердеет под тобой за считаные секунды, и когда ты отстраняешься, его глаза широко распахнуты от желания. — О, ты по мне скучал, — не можешь удержаться от поддразнивания, хотя твой голос по-прежнему звучит мягко. После разговора тебе стало легче, но, возможно, еще не время переходить к чему-то более страстному. Хёнджин в ответ стонет и приподнимается, чтобы снова поцеловать тебя. Черт, он такой горячий. — Я позабочусь о тебе, малыш, — шепчешь ты, нарочито двигая бедрами прямо на его возбужденном члене. Ты встаешь, чтобы снять шорты и трусики, и в это время Хёнджин спускает штаны, его член стоит колом, а на кончике уже выступила смазка. Обычно ты бы воспользовалась моментом, чтобы подразнить его, немного поиграть с ним, но ты знаешь, что он долго не продержится, а сегодня ты хочешь отдать ему всю себя. Ты снова забираешься к нему на колени, целуешь его, и твоя рука скользит вниз по телу. Ты тоже возбуждена, но Хёнджин большой, и тебе хочется немного подготовиться. Ты уже собираешься ввести в себя палец, и по твоей спине пробегает приятная дрожь, но Хёнджин останавливает тебя, и ты прикусываешь губу, чтобы сдержать стон, когда он прижимается ладонью к клитору. — Позволь мне, — шепчет он. — Для тебя — все что угодно, малыш, — отвечаешь ты, хотя это и для тебя тоже, потому что, когда длинный палец Хёнджина проникает в тебя, раздвигая твои стенки, ты запрокидываешь голову и стонешь. Хёнджин усердно работает, медленно двигая рукой. Его большой палец касается клитора и нежно поглаживает его, даря наслаждение каждой клеточке твоего тела. Его пальцы покрываются твоими соками, когда он вводит второй, а затем и третий палец. Он не издает ни звука, но его другая рука сжимает твою талию все сильнее, а член становится все краснее, с каждой секундой выделяя все больше предэякулята. Наконец ты обхватываешь его рукой, отвечая взаимностью, и он тут же сбивается с ритма, издавая стон. Хёнджин наклоняется вперед, утыкаясь лицом в изгиб твоей шеи. — Я не могу… я не смогу продолжать, если ты будешь так делать, — бормочет он, умоляюще глядя на тебя своими прекрасными глазами. И снова тебе хочется подразнить его, но ты снова сопротивляешься этому желанию. — Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо, малыш, — шепчешь ты, медленно двигая рукой вокруг его члена, слегка надавливая, потому что пока не хочешь, чтобы он кончал. — И ты уже делаешь мне так хорошо, так что можешь остановиться. Ты почти уверена, что уже можешь принять его в себя, но продолжаешь ласкать его член, а его пальцы беспорядочно двигаются внутри тебя. С его губ срываются стоны и всхлипы, он утыкается лицом в твое плечо, и он звучит для тебя как музыка. Ты начинаешь целовать его в шею, прикусывая кожу зубами. Хёнджин стонет все громче — его шея всегда была чувствительной, и когда ты касаешься ее языком, его бедра подаются навстречу твоей руке, и это кажется тебе идеальным сигналом. Ты хватаешь его за запястье, чтобы остановить движения, и он вынимает из тебя пальцы, снова встречаясь с тобой взглядом в ожидании. Обхватив его член рукой, ты с довольным стоном насаживаешься на него. Он всегда так хорошо тебя наполняет, ты чувствуешь себя такой наполненной… Черт, либо он бог секса, либо ты просто без ума от него, потому что с ним тебе всегда так хорошо. Голова Хёнджина откидывается на спинку дивана, волосы рассыпаются по пледу, глаза закрываются, а рот приоткрывается. Зрелище идеальное, но в то же время непристойное, как будто звуков, которые издают ваши тела, недостаточно. — Не возражаешь, если я начну двигаться, детка? Ладно, да, ты его дразнишь, но он так искушает тебя. — Да, пожалуйста… пожалуйста, двигайся. Ты коротко смеешься в ответ на его сбивчивую мольбу и приподнимаешься, чтобы снова поцеловать его. От этого движения между твоих ног возникает восхитительное трение. — Ты идеален, — мурлычешь ты, целуя его в губы. Затем ты начинаешь двигаться, сначала плавно покачивая бедрами, и Хёнджин издает пронзительные стоны. Через несколько секунд ему удается приподняться, и его голова оказывается у тебя между грудей. Он задирает твою рубашку, которую ты не удосужилась снять, и обхватывает грудь руками, нежно и осторожно массируя их. Ты сдерживаешь стон, но он вырывается из твоего рта, когда Хёнджин обхватывает губами сосок. Он поднимает на тебя взгляд, и от одного вида этого греховного зрелища — его рта на твоей груди — ты теряешь самообладание. После этого все становится еще более неистовым. Ты двигаешься все быстрее, стремясь не только доставить удовольствие ему, но и получить его самой, и Хёнджин обхватывает тебя обеими руками за талию, уже не целуя грудь. Вместо этого он снова зарывается лицом в твою шею, и его прерывистые стоны ласкают слух. Ты крепко сжимаешь его плечи и, хоть и ненамеренно, подозреваешь, что оставишь на них синяки. Ты кончаешь раньше него, выгибаясь и громко вскрикивая, но не останавливаешься. Ты доводишь себя до оргазма, не вынимая его из себя, слегка потираясь об него, а потом замедляешься, потому что ноги начинают дрожать, но Хёнджин уже слишком далеко, чтобы это заметить. Ты снова начинаешь целовать его в шею, с абсолютной уверенностью зная, что если вот так провести по нему языком… Хёнджин кончает без предупреждения, на удивление тихо, широко раскрыв рот. Ты чувствуешь, как он изливается в тебя, как все его тело сотрясается под тобой. Ты продолжаешь целовать его в шею, шепчешь ему на ухо нежные слова. Как же он хорош, как идеален, как сильно ты его любишь. Вы падаете друг на друга. Ты кладешь голову ему на грудь, а его пальцы начинают рассеянно выводить узоры на твоей пояснице. Тебе нужно встать, нужно привести себя в порядок, но, черт возьми, ты так скучала по нему, по этому моменту, по тому, как его тело ощущается рядом с твоим. Ты так погрузилась в блаженство после оргазма, что почти не слышишь, как Хёнджин зовет тебя по имени. — М? — лениво отвечаешь ты, поднимая на него глаза. Он намеренно не смотрит на тебя. — Я тоже тебя люблю, — говорит он. Ты наклоняешь голову. Хёнджин снова краснеет, как будто после всего, что только что произошло, ему было труднее всего признаться в этом. — Я не говорил этого раньше. Я люблю тебя. Ты это знаешь. И все же в твоей груди расцветают цветы, и, несмотря на усталость, сердце начинает биться быстрее. Ты любишь его. Любишь так сильно, что иногда боишься, как бы эта любовь тебя не поглотила. — Я люблю тебя еще сильнее, детка. Ты искренне веришь в эти слова. Хёнджин качает головой, игриво надувая губы, и ты понимаешь, что он, наверное, чувствует то же самое. И в этот момент все в мире идеально.