Ревность

Спроси кого угодно в кампусе — и тебе с готовностью расскажут, какой Бан Чан замечательный. Милый, внимательный, всегда вовлечённый в университетскую жизнь; человек, который каким-то невероятным образом умудряется совмещать капитанство в сборной по плаванию с работой продюсера, вокалиста и автора песен для набирающей обороты 3RACHA. Его любят все — буквально все, потому что в нём видят идеального зятя, того самого парня, которого не страшно привести домой к родителям. Спроси кого угодно о тебе — и услышишь совсем другое. Может, слово «стерва» и не прозвучит напрямую, но оно почти витает в воздухе. Чаще всего тебя называют «непривередливая» — в том самом смысле, который произносят с приподнятой бровью и полуулыбкой. Ты никогда особенно не старалась опровергать эту репутацию, да и не считаешь её полностью несправедливой. А вот с определением «разлучница» ты категорически не согласна. Ты не выслеживаешь занятых парней, не расставляешь ловушек, и если кто-то оказывается несвободен, когда начинает с тобой встречаться, это говорит о нём, а не о тебе. Иногда звучит и слово «шлюха». И, что удивительно, оно не ранит так, как, возможно, должно бы. Ты любишь веселиться — и не видишь в этом повода для стыда. Есть даже что-то забавное в том, как люди выдают себя этим словом: стоит ему прозвучать, и ты понимаешь, что мнение этого человека тебя больше не интересует. Впрочем, временами раздражение всё же поднимается — особенно когда вспоминаешь, что о Со Чанбине никто так не говорит, хотя у него в постели едва ли не каждую ночь новая девушка. Его называют обаятельным, харизматичным, дамским угодником. А ты — распутница. Впрочем, к чёрту. Ты не обязана никому ничего объяснять. Твоя репутация делает тебя удобной мишенью для знакомств — особенно на вечеринках. Парни подходят к тебе охотнее, уверенные, что у них больше шансов. Забавно, потому что на самом деле ты крайне разборчива, а выбор у тебя более чем достаточный, и соглашаться на первое попавшееся предложение ты точно не собираешься. Правда в том, что тебе просто нравится атмосфера вечеринок: музыка, танцы, смех, лёгкий флирт, который ни к чему не обязывает и растворяется вместе с ночью. Это часть игры, часть удовольствия. Проблема лишь в том, что многие принимают твою лёгкость за приглашение к большему. И тогда приходится балансировать: не убивать веселье, не вводить в заблуждение и при этом не выглядеть грубой, если ты не заинтересована. Хотя, если быть честной, грубой приходится становиться регулярно. Отсюда и «стерва». Сегодняшний вечер развивается по знакомому сценарию. Ты смеёшься над шутками симпатичного парня, с которым точно не собираешься спать, позволяешь разговору течь легко и непринуждённо, следя за тем, чтобы дистанция оставалась ощутимой. Даже если бы позже планы изменились, ты бы не чувствовала себя обязанной — но сегодня тебе не хочется лишних сложностей. Новое в этом всём — и в то же время уже почти привычное — это внимание Чана. Ты ощущаешь его буквально кожей, даже находясь в другом конце комнаты. За последний час ты трижды ловила его взгляд, и каждый раз отвечала ленивой, вызывающей ухмылкой, будто бросая молчаливый вызов: если тебя это так задевает — подойди. Он пока не решается. Но продолжает смотреть. Вокруг него тоже кипит жизнь: люди смеются, задают вопросы, что-то обсуждают. Он отвечает, кивает, улыбается — и всё равно снова и снова возвращается к тебе взглядом, словно мотылёк к свету. Тебе даже нравится эта игра. Но разговор начинает утомлять, а терпение — истончаться. К тому же, как ни странно, тебе не хочется по-настоящему злить Чана, даже если в его раздражении есть что-то притягательное. — Пойду подышу, — говоришь ты с вежливой улыбкой, поднимаясь. Иногда этого достаточно: люди считывают намёк, и ты просто не возвращаешься. — Я с тобой, — тут же отзывается парень, поднимаясь следом. Не редкость. Просто означает, что придётся действовать чуть жёстче. На улице уже по-летнему тепло, но после душного помещения воздух кажется почти прохладным. Всё могло бы быть идеально — если бы рядом не маячило это настойчивое присутствие. Ты уже прокручиваешь в голове возможные формулировки, когда он вдруг обнимает тебя за плечи влажной ладонью. Липкое прикосновение вызывает мгновенную, непроизвольную реакцию — ты резко выскальзываешь из его объятий. Ну вот. Тактичность испарилась. — Слушай, — начинаешь ты, а он смотрит на тебя с растерянностью, — мне правда было весело. Но, думаю, нам пора разойтись. Могла бы выразиться мягче. Наверное. По крайней мере, ты не сказала, что последние двадцать минут едва терпела разговор. Впрочем, времени на самоанализ не остаётся: его лицо искажается — не от обиды, не от смущения, а именно от злости. — Ты серьёзно? — выплёвывает он. — Ты же меня дразнила… — Эй, — раздаётся за его спиной строгий голос. — По-моему, она просит оставить её в покое. Парень оборачивается — и застывает. Чан стоит, скрестив руки на груди, с выражением лица, которое больше всего напоминает недовольного отца. — Я не понимаю, какое тебе дело… — начинает он, но, встретившись взглядом с Чаном, мгновенно сдувается. — Чан, я… э-э… Одного этого взгляда оказывается достаточно. Парень исчезает почти мгновенно, не произнеся больше ни слова. Никто не хочет портить отношения с Бан Чаном. В кампусе все знают: если он кого-то не любит, значит, на то есть веская причина. И если вдруг он намекнёт, что ты ему не по душе, люди скорее заподозрят тебя, чем его. — Мой рыцарь в сияющих доспехах, — мурлычешь ты, делая шаг к нему, главным образом ради того, чтобы услышать его неловкое покашливание и увидеть, как он отворачивается, будто смущённый. Вы оба прекрасно знаете правду. Ты — его самая большая слабость. — Ты же понимаешь, что со мной всё было бы в порядке? — мягко добавляешь ты, глядя на него снизу вверх. На его лице снова проступает тень хмурости. — Он не смог смириться с тем, что ты сказала ему «нет». Это не твоя проблема. И он, наверное, прав. Ты так думаешь. Возможно. Трудно сказать наверняка, потому что для тебя подобные сцены стали почти обыденностью. В последнее время едва ли не каждое второе взаимодействие с парнями заканчивается чем-то подобным, и временами ты ловишь себя на неприятной мысли: работает ли твоя репутация тебе на руку — или же именно она заставляет людей видеть в тебе заинтересованность там, где её нет? Ты прекрасно знаешь, как ведёшь себя, когда действительно хочешь оказаться с кем-то в постели; знаешь, какие сигналы подаёшь и как это выглядит. С этим парнем ничего подобного не происходило — и всё же он счёл иначе. Значит ли это, что проблема в нём? Или в тебе? В конце концов ты лишь пожимаешь плечами. — В любом случае, мне и без него было неплохо. Я просто не собиралась с ним спать. Наблюдать за реакцией Чана на твою прямоту всегда по-своему забавно. Ты прекрасно знаешь, что он умеет ругаться так, что уши вянут — особенно в моменты, когда вы остаётесь наедине, — и всё же каждый раз он будто бы искренне удивляется твоей откровенности, словно забывает, с кем имеет дело. Вы стоите совсем близко. Настолько, что достаточно лёгкого движения вперёд, чтобы украсть у него поцелуй. Его губы — мягкие, полные — выглядят слишком соблазнительно, чтобы не задержать на них взгляд. — Тебе было скучно без меня? — спрашиваешь ты, и в глазах вспыхивает игривый огонёк. — Я был… — он откашливается, избегая твоего взгляда. Когда-то это раздражало его, а тебя забавляло; теперь в этом больше привычной неловкости, чем настоящего напряжения. — …занят. Ты тихо смеёшься, не веря ни единому слову. И немного обижаешься на саму попытку оправдания — ведь он знает, что смотрел на тебя, ты знаешь, что он смотрел, и он знает, что ты это заметила. И всё же в глубине тебя мелькает лёгкая, почти незаметная тревога. — Ах вот как, — протягиваешь ты насмешливо. — Даже на вечеринке не получается расслабиться? — Ты наклоняешься ближе, почти касаясь его дыхания. — Хочешь, я помогу тебе снять стресс? Кончики его ушей мгновенно краснеют, но на этот раз он не отводит взгляд. Между вами возникает напряжённая пауза — и ты почти уверена, что ещё секунда, и он сдастся, — когда вдруг за его спиной раздаётся женский голос, зовущий его по имени. Из-за его плеча появляется Мидо, и ты невольно приподнимаешь бровь. Одна из лучших студенток на своём направлении, активистка, организатор — в последнее время она с головой ушла в подготовку университетского музыкального фестиваля, из-за чего постоянно пересекалась с Чаном. Она немного нервная, одержимая работой, но в своей целеустремлённости по-своему милая. И, как и многие, явно неравнодушна к Чану. Что автоматически делает её не самой горячей твоей поклонницей. Ты почти уверена, что она догадывается о том, что происходит между вами, и очевидно, что восторга это у неё не вызывает. И, если быть честной, ты не можешь её за это винить. Будь ты на её месте, тебе тоже вряд ли хотелось бы видеть рядом с Чаном кого-то вроде тебя — не из ревности даже, а из страха, что ему причинят боль. — Я тебя искала, — говорит она, немного запыхавшись. — Я внесла изменения в программу, о которых мы говорили, и надеялась, что ты сможешь посмотреть. И вот твоё сочувствие испаряется, уступая место раздражению — быстро, почти мгновенно. Иногда тебе кажется, что ты похожа на фею Динь-Динь: внутри тебя будто бы не хватает пространства для двух эмоций одновременно. Ты отвечаешь раньше, чем Чан успевает открыть рот. — Серьёзно? — твой голос звучит резко. — Сейчас суббота. Почти два часа ночи. Ему что, нельзя хотя бы немного отдохнуть? Чан бросает на тебя удивлённый взгляд, а Мидо закатывает глаза так, будто ожидала именно такой реакции. — Я понимаю, что ты не слишком знакома с понятием ответственности, — холодно отвечает она, — но у некоторых из нас есть обязательства. Тебе почти хочется рассмеяться. — Университет не рухнет, если Чан возьмёт один вечер выходного. — Работа никуда не денется. Она будет только накапливаться, — парирует Мидо. — Значит, возможно, стоит научиться делегировать задачи, — спокойно, но с ощутимым нажимом отвечаешь ты. — Тогда ему не пришлось бы работать до изнеможения. Её лицо вспыхивает, губы то приоткрываются, то сжимаются в попытке найти достойный ответ. Ты понимаешь, что задела её за живое — её компетентность явно важна для неё. Но ты не бросаешь слов на ветер. Если уж сказала — значит, продумала. — Эй, давайте успокоимся, — мягко вмешивается Чан, кладя ладонь тебе на плечо. Ты знаешь, что он прав. И всё равно огрызаешься: — А с чего бы мне успокаиваться? Ты замечаешь, как он поворачивается к Мидо с безупречно вежливой улыбкой. — Я посмотрю программу завтра утром, — обещает он. Она явно кипит, но держится куда лучше тебя. — Хорошо. Я пришлю всё на почту, — произносит она сквозь сжатые зубы. — Спасибо, — кивает Чан. Он поворачивается к тебе только после того, как она уходит внутрь, наверняка направляясь к подругам, чтобы высказать всё, что думает о тебе. — Ты не могла бы хоть иногда быть… помягче? — спрашивает он устало. В его голосе больше изнеможения, чем упрёка. — Могла бы, если бы ты хоть раз позволил себе быть менее идеальным, — отвечаешь ты. Ты знаешь, что он снова станет оправдывать других, что поставит чужие нужды выше своих. Если бы он однажды решил иначе, это, наверное, стало бы концом света. Поэтому вместо спора ты цепляешься двумя пальцами за пояс его брюк и притягиваешь его ближе. — Итак, — тихо произносишь ты, глядя ему в глаза, — как мы собираемся использовать твою с таким трудом добытую свободу? Чан сглатывает, и по тому, как напрягается его дыхание, ты понимаешь: сейчас он полностью в твоих руках. Пусть даже всего лишь до утра. *** К тому моменту, как ты заталкиваешь Чана в его комнату, вы уже не разжимаете объятий. Он прислоняется спиной к стене и с наслаждением стонет тебе в губы. Его руки по-джентльменски лежат на твоей талии, но ты точно знаешь, что он никогда не ведет себя как джентльмен, когда ты рядом. Нужно лишь подтолкнуть его, и за последние несколько месяцев у тебя было достаточно возможностей отточить этот навык. — Ты уверен, что Чанбина сегодня нет дома? — спрашиваешь ты, касаясь его губ своими. — Мы могли бы устроить ему шоу. — И с ухмылкой добавляешь: — Или пригласить его присоединиться. И, конечно же, это его заводит. Его поцелуй становится более требовательным, он прикусывает твою нижнюю губу и, черт возьми, наконец хватает тебя за задницу. Ты слышишь, как из тебя вырывается недостойный возглас. — Ни за что, — рычит он, бросая на тебя еще один испепеляющий взгляд, полный желания. — М-м-м, мне нравится, что ты ревнуешь, — не можешь удержаться ты от поддразнивания, прижимаясь к нему бедрами там, где уже ощущаешь его возбуждение. Готова поспорить, ему нравится демонстрировать, что ты только его. Но этот комментарий, похоже, немного сбивает его с толку, и он смущенно опускает голову. — Прости, — говорит он, снова превращаясь в джентльмена, хотя все, чего ты хочешь, — это чтобы он взял тебя без церемоний. — За то, что было раньше. Он не отпускает тебя, но, похоже, хочет выговориться, прежде чем вы продолжите, поэтому ты подыгрываешь ему, обнимая за шею и слушая его. Если твои ногти и касаются его затылка, то уж точно не для того, чтобы вернуть его внимание к себе. — Ты меня защищал, — пожимаешь ты плечами, в основном для того, чтобы дать ему возможность оправдаться. — Нет, защищал, но… — Фух, он не собирается оправдываться. — Я ревновал. И я знаю, что… у меня не было на это права. — Ого. Это даже мило, хотя тебе хотелось бы, чтобы он перестал заниматься самобичеванием. — Всё в порядке, — шепчешь ты, искренне пытаясь его утешить, а не просто желая поскорее покончить с этим. — Я не против. — Поцелуй, который следует за этими словами, нежный и мягкий. Когда его язык касается твоего, по спине бегут мурашки. Ты давно знаешь, что Чан оказывает на тебя такое воздействие. Просто сейчас ты не совсем готова с этим разбираться. — В смысле, мы оба знаем, что можем трахать кого угодно, — добавляешь ты, неопределённо пожимая плечами. — Но это не значит, что мне нравится, когда Мидо постоянно крутится рядом с тобой. — Эм, — говорит Чан, — я не… то есть я не… Нафиг. Он просто слишком милый. То, как он краснеет, как горят его уши… Ты просто не можешь удержаться, чтобы не привстать на цыпочки и не укусить его за мочку, наслаждаясь тем, как все его тело вздрагивает от этого прикосновения, а потом не поцеловать его в висок. — Точно, — мурлычешь ты. — Ты трахаешь только меня. Если честно, тебе доставляет слишком много удовольствия произносить эти слова. И дело не только в сексе, но ты предпочитаешь не углубляться в эту тему. Вместо этого ты находишь губы Чана, прижимаешься к нему, проводишь языком по его губам, и он с готовностью отвечает на поцелуй. Его левая рука поднимается, чтобы запрокинуть твою голову, мозолистые пальцы упираются тебе в челюсть. Сама того не желая — жест слишком нежный, слишком интимный, — ты поднимаешь руку и накрываешь его ладонь своей, переплетая пальцы. Его следующий выдох звучит прерывисто, может быть, даже с болью. Затем он крепко хватает тебя за талию, и вот ты уже прижимаешься спиной к стене, а он просовывает бедро между твоих ног, раздвигая их. — Черт, — шипишь ты. — Извини, я сделал тебе больно? Боже, тебе нужно, чтобы он меньше переживал и начал брать на себя ответственность за то, что он с тобой делает. — Я хочу, чтобы ты был во мне, — отвечаешь ты. — Сейчас. И этот засранец еще имеет наглость ухмыльнуться, приподняв лишь один уголок рта. — Пожалуй мне не стоит затягивать, верно? Раз уж я трахаю только тебя. Тебе хочется надуть губы, но, черт возьми, очень сложно контролировать выражение лица, когда он сжимает твое бедро и тебе приходится собрать всю свою волю в кулак, чтобы не поерзать и не начать тереться о него. Ты не дашь ему повода для радости. …по крайней мере, пока. Но поскольку в эту игру могут играть двое, ты проводишь пальцами по его мускулистому бедру и наблюдаешь, как выражение его лица меняется от веселья к предвкушению по мере того, как ты приближаешься к его твердому члену, очертания которого уже отчетливо видны сквозь брюки. — Ну же, Чан, — умоляешь ты его, что для тебя не в новинку, и легко расстегиваешь его джинсы. — Ты же тоже этого хочешь. Твои губы скользят по его шее, а рука, минуя резинку боксеров, обхватывает член. Ты испытываешь некоторое удовлетворение от того, что он не просто возбужден, но и уже истекает предэякулятом. Он стонет от твоих прикосновений, и ты улыбаешься, хотя, если бы ты сейчас вспоминала ваши предыдущие встречи, то поняла бы, что праздновать победу еще рано. Твоя хватка остается легкой, движения руки — медленными, дразнящими, но недостаточно интенсивными, чтобы довести его до разрядки. — Я правда, правда, — ты прижимаешь большой палец к головке члена и слегка поглаживаешь её, усиливая нажим, чтобы он понял, что ты можешь сделать, если он просто сдастся. — Хочу, чтобы ты был во мне. На этот раз он скорее скулит, его дыхание становится прерывистым, Чан кладет голову тебе на плечо, и ты думаешь, что он уже у тебя в руках. Но потом он поднимает голову и смотрит тебе в глаза, и ты сразу понимаешь, что придется подождать. — Разве это не было бы скучно, любовь моя? И дело даже не в ласковом обращении, от которого у тебя учащается пульс. Дело в его тоне, в том, как тепло он смотрит на тебя, в предвкушении грядущего удовольствия. Дело совсем не в ласковом прозвище. — Сможешь удержаться на ногах? — спрашивает он низким, рокочущим голосом. Ты моргаешь. — Что…? Он опускается на колени. — Ну же, милая. Когда я тебя подводил? О-о-о. Ты думаешь, что тебе действительно, очень понравится то, что Чан для тебя приготовил. Однако он не торопится. Его руки начинают с твоих икр, медленно поднимаясь вверх по ногам, и тебе приходится сдерживаться, чтобы снова не взмолиться, чтобы он поторопился. Ты уже вся мокрая от желания. Ноги начинают подкашиваться, но сдаваться еще рано. Большие руки Чана доходят до твоих бедер, и от каждого его прикосновения твоя кожа вспыхивает. Когда он прижимается влажным поцелуем к внутренней стороне бедра, совсем рядом с тем местом, где ты так нуждаешься в нем, ты всхлипываешь. Ты чувствуешь, как он ухмыляется, но продолжает двигаться медленно и размеренно, подбираясь все ближе и ближе. Он легко задирает твое платье, и ты уже чувствуешь его дыхание на своём лоне, и ты так чертовски чувствительна в этой области, что готова на все, лишь бы ощутить его язык на себе. Но Чан еще не закончил, нет, это было бы слишком просто. Он стягивает с тебя промокшие трусики, даже когда ты умоляешь его не делать этого, и обхватывает твою лодыжку, чтобы ты могла снять их сама. Затем он снова целует внутреннюю сторону твоего бедра, и твое терпение на исходе. Пропустив его волосы сквозь пальцы, ты тянешь за них — не так сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы напомнить ему, на чем он должен сосредоточиться. Этот придурок еще и смеётся. Но сразу после этого он дает тебе то, чего ты хочешь. Он обхватывает губами клитор, и ты запрокидываешь голову, громко постанывая. Ты никогда не была из тех, кто сдерживается, и Чану, похоже, нравится, как громко ты стонешь. Ты вознаграждена ощущением его теплого влажного языка на себе, и все, что ты можешь делать — это цепляться за него изо всех сил, а другой рукой пытаться найти что-то, за что можно ухватиться, но безуспешно. — Черт, Чан, — всхлипываешь ты. — Если для тебя это слишком, — говорит он, отстраняясь, — я всегда могу… Ты притягиваешь его обратно к себе. И он возвращается к делу. Он никогда не делает ничего наполовину. Его язык соблазнительно скользит по твоей коже, зубы дразняще касаются складок, и ты стонешь, скулишь и отчаянно просишь еще — ты сама не понимаешь, чего хочешь, но Чан точно знает, что тебе нужно. Он заставляет тебя выкрикивать его имя, когда вводит в тебя два пальца. Они входят легко, и ты хватаешь ртом воздух, на мгновение затихая от удовольствия. Твои колени подгибаются, и Чан вовремя подхватывает тебя. — Ты молодец, любимая, — хвалит он тебя, поднимая одну из твоих ног. — Подержись еще немного, хорошо? В его словах есть что-то такое, от чего твои внутренности превращаются в желе. Поэтому тебе остается только кивнуть, пока он помогает тебе закинуть ногу ему на плечо. — Ты в порядке? — спрашивает Чан, не забывая лишний раз проверить, как у тебя дела, хотя уже должен был понять, что он лучший любовник из всех, что у тебя были. В ответ ты подталкиваешь его пяткой, чтобы он снова вернулся к тебе. Как только его губы и пальцы снова оказываются на тебе и внутри тебя, ты позволяешь себе раствориться в удовольствии. Потому что, черт возьми, когда Чан полностью сосредоточен на тебе, когда он пожирает тебя, как изголодавшийся мужчина, а его пальцы проникают в твоё тело, медленно скользя внутрь и наружу — если это не райское наслаждение, то ты и не хочешь ничего другого. Твои ноги начинают дрожать по мере приближения оргазма. К тому моменту, когда ты кончаешь с громким пронзительным криком, тебя удерживают в вертикальном положении только рука Чана под твоей задницей и нога, которую ты закинула ему на плечо. Он ни на секунду не отпускает тебя, позволяя двигаться бедрами в такт оргазму, даже если это всего лишь небольшие толчки, потому что сейчас ты совершенно не контролируешь свое тело. В любой другой ситуации ты бы это возненавидела. Но сейчас ты не против. Ты чувствуешь, как сползаешь на пол, постепенно приходя в себя. Чан по-прежнему рядом с тобой, его тепло, его руки обнимают тебя, пока ты приходишь в себя. Он гладит тебя по спине, бормочет что-то ласковое тебе на ухо, и это так приятно, так чертовски идеально, но тебе нужно… ты не можешь позволить себе зайти так далеко, пока не можешь. Он уже знает, что к концу вечера ты становишься немного сентиментальной, и это нормально, но пока еще рано поддаваться этому чувству. — Хочешь перенести меня в комнату или хочешь трахнуть меня у этой стены? — спрашиваешь ты, поворачивая голову, чтобы посмотреть на него. Его нос касается твоего. Забавно, что после всего, что он только что с тобой сделал, он все еще краснеет. — Я… — он прочищает горло. — В комнату. У меня там… у меня там презервативы. Он встает и с легкостью поднимает тебя на ноги, что, черт возьми, впечатляет. Ты позволяешь себе упасть в его объятия, наслаждаясь тем, как приятно сжимать его бицепсы. Тебе нужно снять с него рубашку, напоминаешь ты себе и тут же принимаешься за пуговицы, исследуя каждый сантиметр его кожи. Под твоими ногтями появляются мурашки, а то, как он дергается, когда ты касаешься его соска, напоминает тебе, что о нем еще нужно позаботиться. — Хм, я тут подумала, что мы могли бы обойтись без них, — говоришь ты. Твой голос звучит непринужденно, но ты знаешь, что твои слова не так легкомысленны, как может показаться. Чан напрягается. Он явно тоже это понимает. — Я имею в виду, что я… я бы с радостью, но… — его глаза широко распахнуты, он смотрит на тебя в упор. Ты задаешься вопросом, не думает ли он, что это была просто фраза, сказанная ради того, чтобы что-то сказать. Но он наверняка знает, что это не так. Ты всегда была категорична в вопросах предохранения. — Я принимаю таблетки, я здорова, я проверялась, — пожимаешь ты плечами. — А ты здоров? — Да, здоров, — кивает он, и то, с каким энтузиазмом он это говорит, не может не умилять. — Просто… когда… у тебя… Совершенно очевидно, что он старается не задеть твои чувства. Но от этого не становится легче. То, что ты скажешь дальше, изменит все. Может быть, не сегодня, может быть, не завтра, но это назревало давно. Может быть, с того самого момента, как Чан поддался своим желаниям вопреки здравому смыслу, а может быть, с того самого момента, как вы впервые встретились взглядами. — Все в порядке, я ни с кем не была уже пару месяцев, — говоришь ты. Чан замирает. Можно только догадываться, о чем он сейчас думает, но ты… не можешь этого допустить. Не сейчас. Так что, конечно же, тебе нужно разрядить обстановку. Ты хватаешь его за подбородок и соблазнительно улыбаешься. — Зачем мне это, если у меня есть самое лучшее прямо здесь? Вы врываетесь в комнату Чана, и он швыряет тебя на кровать, а сам практически срывает с себя рубашку и брюки. Ты приподнимаешься на локтях, но у тебя нет времени снять туфли и платье, потому что он уже опускается на колени между твоих ног и раздвигает их. Он больше не играет, в его глазах нет игривости, только голод — и, может быть, едва заметная тень неуверенности. Ты тянешься к его лицу, чтобы поцеловать, нежно и ласково, и на секунду он растворяется в тебе. Ты отстраняешься, но продолжаешь прижиматься к нему лбом, и он прерывисто выдыхает. Никто из вас не произносит ни слова. Момент проходит. Секунду спустя он одним резким движением бедер входит в тебя, и ты с криком падаешь на спину, выгибаясь ему навстречу. Ощущать его внутри себя без преграды — это, конечно, совсем другое, но это хорошее другое, черт возьми, это настолько идеально, что ты не думаешь, что когда-нибудь сможешь вернуться к презервативам между вами. Ты не знаешь, что творится у него в голове, но слышишь, как Чан громко и безудержно стонет, а потом падает в твои объятия и начинает двигаться в бешеном ритме. Ты хватаешься за него, впиваешься ногтями в его спину — наверняка останутся следы, но тебе это даже нравится. Теперь ты жалеешь, что не сняла платье, потому что тебе бы хотелось чувствовать его на себе. Но в голове не остается места для этих мыслей, когда удовольствие настолько переполняет тебя. Ты все еще чувствительна после оргазма, и быстрые толчки Чана только усиливают ощущения. Вскоре тебя снова охватывает возбуждение, но Чан и не думает сбавлять темп. Он утыкается лицом тебе в шею, а руками цепляется в простыни по обе стороны от тебя. Когда твои ноги начинают дрожать от второго оргазма, ты можешь только отчаянно стонать, пока он продолжает в тебя входить. — Ты такая чертовски приятная, — снова стонет он, что для него нехарактерно — и чертовски возбуждающе, кстати. — Такая приятная для меня. — Вся для тебя, — всхлипываешь ты в ответ. — Только для тебя. Ты тянешься к его лицу, целуешь его, сплетаясь с ним языками. Чан кончает в тебя без предупреждения, издав долгий низкий стон, и падает, даже не выйдя из тебя. — Черт, прости, — бормочет он спустя долгие блаженные секунды. — Ты не хотела, чтобы я… — Все хорошо, — перебиваешь ты его, пока он не начал паниковать. — Просто… как думаешь, ты сможешь отнести меня в ванную? — Конечно, — отвечает он. А потом, уже тише, едва слышно. — Для тебя я готов на все. *** Когда-то у тебя было правило: никогда не оставаться на ночь после секса. Считалось, что это слишком многое меняет — делает мужчин собственниками, создаёт иллюзию близости, которой на самом деле нет. Если уж выбирать, ты предпочитала уйти среди ночи, раствориться в темноте, чем просыпаться на рассвете в чужой постели и сталкиваться с неловкой тишиной утра. Но с Чаном всё иначе. С ним всегда было иначе — как бы ты ни пыталась убедить себя в обратном. После душа, когда вы оба привели себя в порядок, вы возвращаетесь в постель. Он ложится рядом и притягивает тебя к себе, и ваши тела так естественно совпадают, словно давно выучили друг друга наизусть. В этом нет ни напряжения, ни неловкости — только спокойное, тёплое ощущение правильности. — Это моя рубашка? — тихо спрашивает он, касаясь губами твоей шеи. — А ещё твои трусы, — отвечаешь ты с лёгкой усмешкой. — Ты не против? — Нет, — он улыбается в ответ. — Просто это очень горячо. Ты поворачиваешься к нему, чтобы поймать ещё один поцелуй, и Чан отвечает сразу, без промедления, будто и не думал отстраняться. Поцелуй получается мягким, ленивым, уже не таким требовательным, как раньше, — в нём больше нежности, чем жадности. Вы больше не говорите. Слова кажутся лишними. Ты устраиваешься удобнее, чувствуя его руку у себя на талии, его дыхание — ровное, спокойное — у виска. Между вами давно всё понятно. Понятно, что это не просто случайность. Не просто привычка. Не просто удобство. Вы оба знаете, к чему всё ведёт, даже если пока избегаете произносить это вслух, будто боитесь спугнуть хрупкое равновесие. И всё же в этом молчании нет тревоги. Есть только тихая уверенность. Если ты останешься рядом, всё случится само. В своё время.