Тень, ставшая светом

Поместье Монтегю, осень 1988 года В тот день мать вошла в библиотеку без стука. Элеонора сидела на полу, уткнувшись в книгу о древних ритуалах, и не сразу заметила, что в комнате уже кто-то есть. Только когда тень упала на страницы, она подняла голову. Сесилия стояла над ней, белая, неподвижная, как изваяние. В руках она держала палочку — свою, старую, из черного дерева, с рунами, которые Элеонора не умела читать. — Вставай, — резко сказала мать. Элеонора встала. — Мы будем учиться закрывать разум, — сказала Сесилия. — Ты уже знаешь, что такое легилименция. Теперь научишься защищаться. — Зачем? — Затем, что есть люди, которые захотят узнать твои мысли. Твои слабости. Твои страхи и что еще хуже — твои способности. Если ты не научишься закрываться, они уничтожат тебя. Элеонора сжала книгу в руках. Она не хотела учиться. Она хотела читать. Она хотела быть одна. Но мать не оставляла выбора. — Садись. Они сели на пол друг напротив друга. Между ними — только холодный камень и тишина. — Смотри мне в глаза, — сказала Сесилия. Элеонора посмотрела. Глаза матери были серыми, как зимнее небо, такими же пустыми и далекими. — Легилименс, — прошептала Сесилия. Это было как удар. Не физический — ментальный. Как будто кто-то открыл дверь в ее голове и впустил холодный ветер. Воспоминания, которые Элеонора не хотела показывать, хлынули наружу. Картинки. Запахи. Чувства. Ей три года. Она стоит в коридоре и плачет. Дверь в комнату родителей закрыта. Она стучит. Никто не открывает. — Закрывайся, — сказала мать. — Не могу. — Можешь. Представь стену. Кирпич за кирпичом. Ей четыре года. Она рисует на полу. Мать проходит мимо, наступает на рисунок и не замечает. Элеонора смотрит на раздавленный цветок и не плачет. — Стену, Элеонора. Стену. Ей пять лет. Отец уезжает в командировку. Он не прощается. Она слышит, как хлопает дверь, и знает, что он вернется не скоро. — Я не могу, — прошептала Элеонора. Голова раскалывалась. Из носа потекла кровь — теплая, липкая и с привкусом железа. Сесилия опустила палочку. — На сегодня достаточно. — Я не смогла, — сказала Элеонора. — В следующий раз старайся лучше. Мать ушла. Элеонора осталась сидеть на полу, вытирая кровь рукавом. Занятия продолжались каждую неделю. Иногда два раза в неделю. Иногда три. Каждый раз Сесилия входила в сознание Элеоноры, и каждый раз Элеонора пыталась закрыться. Сначала у нее ничего не получалось. Она чувствовала вторжение матери как физическую боль — как будто кто-то копался в ее внутренностях без анестезии. — Ты слишком эмоциональна, — говорила мать. — Я не эмоциональна. — Ты плачешь. — Я не плачу. Кровь текла из носа, смешиваясь со слезами. Но Элеонора не считала слезы слезами. Слезы — это когда есть кому их вытереть. — Представь, что твои мысли — это книга, — сказала Сесилия. — А книга — на полке. А полка — за стеклом. А стекло — за железной дверью. А дверь — за каменной стеной. — Слишком много образов, — сказала Элеонора. — Тогда представь пустоту. — Какую? — Никакую. Элеонора закрыла глаза. Представила пустоту. Не черную — белую. Не страшную — просто пустую. Ни мыслей. Ни чувств. Ни воспоминаний. Только белый свет, который заливает все, и она плывет в нем, как пылинка в воздухе. — Легилименс, — сказала мать. На этот раз она не почувствовала удара. Только легкое прикосновение, как будто кто-то постучал в дверь и, не получив ответа, ушел. — Хорошо, — сказала Сесилия. Элеонора открыла глаза. — Получилось? — Получилось. Мать не улыбнулась. Но в ее голосе было что-то, чего Элеонора не слышала раньше. Облегчение. В декабре пришло письмо. Не от Тео — он не писал. Не от профессора Элдриджа — тот был в отъезде. От кого-то, кого Элеонора не знала. Письмо принесла сова — большая, белая, с желтыми глазами. Она влетела в открытое окно библиотеки, уронила конверт на стол и улетела, не дожидаясь угощения. Конверт был из плотной пергаментной бумаги, запечатанный сургучной печатью с гербом — лев, орел, барсук, змея. Элеонора узнала его. Она видела его в книгах. Хогвартс. Она разорвала конверт дрожащими пальцами. Внутри было письмо — официальное, напечатанное на машинке, с подписью попечителя. «Уважаемая мисс Монтегю, Приглашаем вас на обучение в Школу Чародейства и Волшебства Хогвартс...» Она не дочитала. Положила письмо в карман и вышла из библиотеки. В коридоре было холодно. Свет проходил сквозь витражи и падал на пол цветными пятнами — красными, синими, зелеными. Элеонора смотрела на них и думала. Хогвартс. Школа, где её не будут знать. Где никто не будет смотреть на неё с тем выражением, которое она научилась узнавать. Где она сможет стать кем-то другим. Она пошла к кабинету отца. Фебус Монтегю сидел за столом, читал документы и не поднял головы, когда Элеонора вошла. — Отец, — сказала она. — Мм? — Пришло письмо из Хогвартса. Он поднял глаза. — Покажи. Она протянула письмо. Он прочитал, положил на стол. — Что ты думаешь? — спросил он. — Я хочу поехать. — Зачем? — Учиться. — Ты и так много знаешь. — Не так, как нужно. Фебус посмотрел на нее долгим взглядом. В его серых глазах — холодных, непроницаемых — мелькнуло что-то, чего Элеонора не могла прочитать. — Ты поедешь, — сказал он. — Потому что это правильно. Потому что Монтегю должны учиться в Хогвартсе. Но помни: ты представляешь род. Не позорь нас. — Я не позорю, — сказала Элеонора. — Я никогда не позорила. — Я всё сказал, — отчеканил отец. Он снова опустил глаза и продолжил заниматься документами. Элеонора вышла. Весной Тео приехал снова. Элеонора встретила его в саду, под дубом. Снег уже сошел, и на деревьях появились первые почки. — Я получил письмо, — сказал Тео вместо приветствия. — Из Хогвартса? — Да. — Я тоже. Они смотрели друг на друга. Тео улыбался — широко, радостно. Элеонора не улыбалась. Но внутри нее что-то дрожало — не страх, а предвкушение. — Ты рада? — спросил Тео. — Не знаю. — А я знаю. Я рад. — Почему? — Потому что мы будем там вместе. Элеонора отвернулась. — Не факт, что нас распределят в один факультет. — Какая разница? — сказал Тео. — Мы будем в одной школе. Мы сможем видеться. — Может быть. — Точно. — Он взял ее за руку. — Я не брошу тебя. Элеонора резко посмотрела на него. Никто никогда раньше не говорил ей подобного. В его глазах — темно-карих, почти черных — была уверенность, которой у нее никогда не было. — Почему ты такой уверенный? — спросила она. — Потому что я верю, — сказал Тео. — А ты? — Я ни во что не верю. — Тогда верь в меня. Она не ответила, но и предпочла не убирать руку. В последний год перед Хогвартсом Элеонора занималась больше, чем когда-либо. Мадам Вектор приходила три раза в неделю и учила ее новым заклинаниям. Профессор Элдридж — два раза в неделю, и они разбирали древние тексты, которые никто не читал столетиями. Мать — каждый день, и они тренировали окклюменцию, пока у Элеоноры не начинала идти кровь из носа. — Достаточно, — говорила Сесилия. — Я могу еще. — Можешь, но не нужно. Отдых тоже важен. — Я не умею отдыхать. — Научишься. Элеонора не научилась. Она продолжала заниматься, читать, тренироваться. Время шло слишком медленно, и она хотела его ускорить. Хотела поскорее уехать. Хотела стать той, кем она могла бы быть, если бы не этот дом. — Ты нервничаешь, — сказал отец однажды за ужином. — Нет. — Ты не ешь. — Я не голодна. — Ты всегда не голодна. Он посмотрел на нее. В его взгляде не было тепла. Но не было и холода. Только что-то среднее — то, что Элеонора не умела называть. — Хогвартс — хорошее место, где ты сможешь найти друзей, — сказал он. — У меня есть друзья. — Тео? — спросил отец. — Он хороший мальчик. Но тебе нужны и другие. — Зачем? — Чтобы не быть одной. Элеонора опустила глаза в тарелку. — Я уже одна. Отец не ответил. За две недели до отъезда Элеонора сидела в своей комнате и смотрела на старый кожаный, с потертыми углами чемодан — его когда-то использовал ее дед, когда ехал в Хогвартс. Внутри лежали мантии, книги, пергамент, перья, чернила. И брошь. Серебряная змея, кусающая свой хвост — герб Монтегю. Элеонора взяла ее в руки. Металл был холодным, но не таким, как в поместье. Холод был другим — чистым, как лед, а не застоявшимся, как воздух в комнатах, где никто не живет. Она приколола брошь к мантии. Посмотрела в зеркало, в котором отражалась девочка — бледная, худая, со спутанными светлыми волосами и глазами цвета хейзел. Она смотрела и не узнавала себя. — Элеонора, — раздался голос матери. — Да? — Спускайся. Пора. Она взяла чемодан и вышла из комнаты. В холле ее ждали родители. Отец — в дорожном костюме, мать — в темно-зеленом платье. Рядом — домовой эльф с еще одним чемоданом. — Попадешь на платформу через камин, — сказал отец. — Мы не поедем с тобой. — Я знаю. — Пиши, — сказала мать. — Что писать? Сесилия не ответила. Элеонора взяла горсть летучего пороха из вазы на каминной полке — порох был старым, серебристым, пахнущим озоном и чем-то еще, чем-то далеким, как воспоминание — бросила в огонь и сказала: — Косой переулок. Пламя вспыхнуло зеленым и она шагнула в камин. Последнее, что она увидела, белые и неподвижные, как маски, дица родителей. Она не знала, улыбаются ли они, смотрят ли они ей вслед, увидят ли они ее снова. Но внутри нее, там, где была пустота, что-то дрогнуло. Надежда. Маленькая, слабая, почти незаметная. Но она была.