Мечта.

Холодная ночь вгрызалась ледяными иглами в оголённую кожу, щёки горели багровым румянцем, нос покраснел и онемел. Адель замерла у тускло освещённого подъезда, вжав плечи в тонкое пальто.  Она ждала Вику.  Два года отношений - это не срок и не вечность-что-то среднее, вытканное из привычек: её манера заправлять прядь за ухо, когда нервничает; запах её шеи; тепло её ладони на затылке в момент, когда мир становится слишком громким. Адель закрыла глаза - всего на секунду - и позволила себе растечься в привычном сценарии. Вот Вика сворачивает во двор. Глушит мотор. Они поднимаются на третий этаж - ступенька скрипит. В квартире Адель заваривает чай - не пакетированный, а листовой, с бергамотом, который любит только Вика. Они закутываются в один плед, слишком маленький для двоих, поэтому приходится прижиматься друг к другу плотнее -  и это не неудобство, это предлог. Фильм идёт фоном, они его не смотрят. Они говорят - обо всём и ни о чём, перебирают чужие секреты и свои страхи, касаются пальцами просто так, механически. Ничего необычного. Ничего, что предвещало бы катастрофу. Но катастрофа - она всегда приходит без стука. Из этого вязкого, тёплого мира её вырвал грубый рык мотора. Перед подъездом замер чёрный массивный мотоцикл - хищный, чужеродный в этом дворе. Адель невольно улыбнулась уголками губ: этот звук она узнала бы из тысячи. Сейчас она слезет. Снимет шлем. Улыбнётся той своей улыбкой - ленивой, насмешливой, но тёплой. И всё станет на свои места. Водитель лениво слез с сиденья, стянул шлем. Чёрные, как смола, волосы тяжело упали на плечи. Вика. {} Только теперь, в этом морозном воздухе, Адель позволила себе выдохнуть. Вика - та самая, с которой она чувствовала себя не просто любимой, а увиденной целиком. Со всеми шрамами - старыми и свежими. Со всеми трещинами, которые Адель тщательно прятала от всех остальных. Единственная, кому Адель вручила своё сердце - не как дар, а как хрупкую реликвию со сроком хранения «навсегда». Или, по крайней мере, ей так казалось. Но в этот раз что-то пошло не так. С появлением Вики холод не отступил - он сгустился. На лице девушки не расцвела привычная тёплая улыбка, способная растопить даже самый лютый мороз. Её пальцы не вплелись автоматически в Аделькины кудри. Она просто стояла напротив - статуя, отчуждение, стена. Тишина трещала по швам. Адель шагнула первой, осторожно накрыла ладонь Вики своей. Но пальцы не переплелись в ответ - вместо тепла её прошило ледяным разрядом, будто она коснулась оголённого провода. -Привет, - голос дрогнул. - Скучала. Вика молчала. Адель сжала её руку сильнее - без ответа. -Адель… -Пошли домой, - перебила та, почти умоляя. - На улице адский холод. Она улыбнулась - нервно, уголками губ вниз, ломано. Повела плечом в сторону двери. Челюсть Вики сжалась. Желваки заходили ходуном, как поршни в сломанном двигателе. Глаза уставились куда-то в сторону - на дверь подъезда, на фонарь, на собственные ноги, только не на Адель. Пауза затянулась. -Я на минуту, - наконец выдавила она, и каждое слово упало как приговор. - Я уезжаю. В другую страну. Просто. Сухо. Без права голоса для Адель. Адель медленно разжала пальцы, отпуская чужую руку. Лоб собрался в морщинку - ту самую, что появляется только в минуты самой острой боли. Она чувствовала, как где-то глубоко в груди что-то отрывается. Не сердце - слишком банально. Что-то другое. Корень. Которым она проросла в Вику за два года. -В каком смысле? - переспросила она, ещё надеясь на глупую шутку. - Вик, хватит. Пошли. Она потянулась к рукаву куртки - просто взять за запястье, увести за собой, как делала сотни раз. Но Вика сделала шаг назад. Маленький шаг. Сантиметров двадцать. Но он ощущался как километры. Вика смотрела - жадно, отчаянно, будто пыталась запомнить каждую чёрточку, хотя эти черты уже давно въелись в её подкорку. -Я не шучу, Адель. - Ресницы Вики дрогнули. - У меня будет возможность осуществить мечту. Моя мечта. Ты же знаешь. -А я? - вырвалось из горла не голосом - рваным хрипом. Ком слез уже поднялся к корню языка, перекрывая воздух. - А я , блять, Вик? Что я? Она повторила, и голос поплыл, сорвался с якоря - то взлетал до фальцета, то падал в басы. Слова путались, застревали в зубах. -Прости, Дель. - Вика опустила глаза - впервые за разговор. - Так будет лучше. Для нас. Для тебя. -Для меня?! — голос Адель взорвался, разнес тишину в клочья. -Ты сейчас серьёзно? Вика протянула руку, пытаясь положить на плечо, накрыть, успокоить. Но Адель отшатнулась так резко, что чуть не поскользнулась на льду. -Не трогай меня. Она дышала часто, грудная клетка ходила ходуном, лёгкие жгло ледяным воздухом, смешанным со слезами. -Ты даже не спросила. - Теперь каждое слово падало тяжело, как камень в воду. - Даже не намекнула. Ты просто пришла. И поставила меня перед фактом. Перед фактом, Вик. Словно я ничего не значу. Слёзы уже текли - не катились даже, а хлестали. Горячие, солёные. Вика устало прикрыла глаза. Выдохнула - долго, протяжно, так, что пар облачком повис в воздухе между ними. -Дель, - её голос теперь звучал не злым, не холодным. Усталым. Таким уставшим, что Адель на секунду стало страшно - не за себя, за неё. - Услышь меня прошу. Я не враг тебе. Я не бросаю тебя просто так. Но это была моя мечта. Ты же знаешь, с самого детства… -Твоя мечта? - перебила Адель. Голос сорвался куда-то вверх, в звонкую, истеричную тональность, которой она сама себя не узнавала. -А я, по-твоему, чья мечта? Не твоя, да? Мы два года, Вика. Два сраных года. Ты клялась мне. Ты целовала эту клятву на моей шее, помнишь? «Мы будем всегда вместе, я никогда тебя не брошу, ты - моё всё». А теперь ты стоишь здесь, в этом холоде, и говоришь мне «так будет лучше». Лучше кому? Тебе? Воздуха не хватало. Адель почти кричала - хрипло, надрывно, как будто каждое слово приходилось вырывать из себя с мясом. -Ты уезжаешь, - она чеканила слова с новой силой - На другой край, как последняя… как последняя… Она не договорила. Потому что Вика шагнула - резко, даже жестоко. Рванула вперёд и схватила её за затылок холодной ладонью. Сильно. Даже больно. Пальцы впились в волосы у корней. И поцеловала. Поцелуй был не нежным. Не прощальным. Он был яростным, голодным, отчаянным - как если бы целуешь человека, которого больше никогда не увидишь. Губы Вики были треснутыми от мороза, жёсткими, и от них пахло металлом - может, кровью, может, ветром. Адель ответила прежде, чем успела сообразить. Тело помнило то, что разум отрицал. Губы сами нашли свои места. Язык - свой ритм. Пальцы сами вцепились в ворот куртки - чтобы удержать, не отпустить, сделать так, чтобы время остановилось. Пожалуйста, - думала Адель где-то на границе сознания, - пусть это просто злая шутка. Пусть сейчас она отстранится, улыбнётся той своей обворожительной улыбкой и скажет «дура, испугалась? пошли чай пить». Пусть. В поцелуе было всё. Вся их история - первые робкие касания в парке, ссора в поезде, когда они не разговаривали полтора часа, а потом рыдали в обнимку на грязных ступенях. Вся невысказанная боль их детств - её отец-алкоголик и Викина мать-одиночка, которая брала ее на работу, потому что оставлять было не с кем. Все надежды, которые они строили на общей кухне. Всё, что уже нельзя спасти. Потому что у мечты Вики оказался другой адрес. Они отстранились одновременно. Губы горели. Дыхание сбилось. На щеках застывшие дорожки слез. Вика всё ещё держала её за затылок, пальцы дрожали. Адель выскользнула из хватки, как ртуть из разбитого градусник - утекла в темноту, оставив на пальцах Вики только холод своего отсутствия. {} Она не помнила, как открыла рот. Но слова пришли сами - не обдуманные.  -Ненавижу тебя. Тихо. Слишком тихо для таких слов. Но прожгло ими воздух так, что между ними запахло горелым. Адель не стала ждать ответа. Она развернулась - резко, сбивчиво - и побежала. Подошва скользила по наледи, но она не падала - каким-то чудом, в котором не было ничего божественного, только отчаяние. Толкнула дверь подъезда - она завизжала ржавыми петлями.  Ступеньки летели под ноги, перила холодили ладони, глаза ничего не видели - только мутное пятно. Она бежала вверх, унося в груди то, что осталось от её сердца. Осколки. Острые, как битое стекло. И каждый врезался в рёбра при каждом вдохе. {} Квартира встретила её темнотой и тишиной. Адель влетела в коридор, не включая свет - зачем, она и так знала каждый угол. Но тело отказало ей раньше, чем она дошла до кухни. Ноги подкосились - не усталость, нет, что-то другое. Будто кто-то перерубил тросы и теперь Адель летит в пустоту без единой опоры. Она рухнула на холодный кафель сначала коленями - удар отозвался тупой болью где-то в позвоночнике, заставляя легкие сжаться и перекрыть дыхание - потом грудью, потом всем телом. Боль от этого была - но далекой, чужой, неважной. Ногти скребли плиточные швы.  Паника пришла не сразу. Сначала была просто пустота. Ватная, высасывающая. А потом - удар. Мощный. Как будто кто-то перекрыл доступ к кислороду. Дыхание сбилось. Сердце колотилось уже не в груди - в горле, в висках, в кончиках пальцев, в затылке. Рёбра сдавило невидимыми тисками - каждый вдох требовал усилий, как подъём штанги. И тут потекли слёзы. Не как в прошлый раз - нет. Теперь иначе. Они хлынули водопадом - горячие, частые, без остановки. Она рыдала так, будто она осталась одна на всем белом свете: громко, взахлёб, с глубокими всхлипами, от которых плечи вздрагивали без остановки.  А потом - крик. Не голос. Что-то низкое, влажное, звериное вырвалось изнутри, разорвало горло, вышло наружу и повисло в прихожей, как невидимое пятно. Паническая атака накрыла с головой, как волна в шторм. Она погружалась в неё - глубже, ещё глубже, - в то состояние, из которого, как ей казалось, нет выхода. Никакого. Вообще никогда. {} Сквозь шум в ушах - смесь собственного крика и звона, как от настройки радио - пробился другой звук. Тяжёлые шаги. Берцы. Те самые, с железными вставками на носках. Звук приближался. Затем удалялся. Затем снова ближе, громче, навязчивее. Будто кто-то ходил кругами по лестничной клетке, не решаясь войти. Или уже вошёл и теперь мерил шагами коридор, только Адель не могла поднять голову. Адель… - голос. Её голос. Викин. Но не совсем. Слишком громкий. Слишком близкий. Будто в ухо кричат через мегафон, искажая естественный тембр до неузнаваемости. -Дель… — теперь с другой стороны. - Люблю… - с третьей. - ОЧЕНЬ… - почти взрыв. — ТЕБЯ… Голоса множились. Они звучали не снаружи - внутри. В черепе. В затылке. В позвоночнике. Они накладывались друг на друга, сплетались в какофонию, дробились на фрагменты - «люблю… Адель… пожалуйста… прости…» Это была не Вика. Это была пародия на Вику. Жестокая, издевательская. Будто кто-то прочитал все её мысли и теперь глумился, выворачивая самые тёплые слова наизнанку. Адель нырнула в этот звук - без остатка, без спасательного круга. Как в ледяную прорубь посреди зимы, когда лёд треснул, и ты уходишь вниз, и над головой смыкается чёрная вода, а выплыть невозможно, потому что руки не слушаются и водоворот всасывает глубоко под воду.  Галлюцинации становились плотнее. Голос Вики теперь звучал справа, слева, сверху, из-под пола - отовсюду и ниоткуда одновременно. Фразы распадались на слоги, слоги - на шипение и треск. А потом - тишина. {} Резкий, тошнотворный свист пронзил воздух. Звук был такой, словно кто-то водил вилкой по стеклянной тарелке - медленно, с издевательством, наслаждаясь мурашками по коже. Свист стих. Адель открыла глаза.  Плитка под щекой была холодной - настолько, что, казалось, кожа сейчас примёрзнет и оторвётся, если резко поднять голову. Она всё ещё лежала в коридоре. Голова гудела. Не просто болела - она гудела, как трансформаторная будка. Давление пульсировало в затылке, отдавало в глазницы.  Тело горело. Не жаром - болью. Сухой, беспощадной, какой бывает при высокой температуре, когда каждый сустав становится отдельным источником страдания. Точно кто-то разобрал её на части и собрал обратно в неправильном порядке. Она попыталась сесть. Не получилось. Мир качнулся, завертелся, как карусель после третьего стакана дешёвого вина. Череп словно сжимали гидравлическим прессом. Слёзы кончились. Полностью, без остатка.Будто внутри перекрыли кран и выкрутили вентиль до упора. Теперь осталось только сухое, выжженное русло - и тупая боль, с которой ничего нельзя было сделать. Адель попыталась снова. Села. Ноги не слушались, руки дрожали. Каким-то чудом, цепляясь за стены, как пьяная, она добралась до кухни. На ватных, чужих ногах - каждое движение как сквозь не застывший бетон - дошла до раковины. Открутила кран. Набрала стакан воды. Руки тряслись так, что половина расплескалась на пол. Она сделала глоток. Вода была ледяной, но внутри всё горело, и этот контраст вызвал новый спазм где-то в груди. Она стояла посреди кухни в темноте - босая? когда успела снять ботинки? она не помнила, - обхватив себя за плечи, и смотрела в окно. Там, внизу, уже никого не было. Ни мотоцикла. Ни чёрной фигуры в кожанке. Только фонарь мигал, как ни в чём не бывало. Осознание пришло тихо. Без крика, без взрыва. Просто село рядом - нагло, беспардонно — и констатировало факт: Вика уехала. Не завтра. Не через неделю. Уже.