Грозовой Лотос под Солнцем

Цзысюань не помнила, как они оказались в его покоях. Память заволокло туманом — то ли от слабости после ранения, то ли от того, что ее тело, преданное годами голода, захлебнулось в ощущениях и отключило разум. Она помнила только как земля ушла из-под ног, когда он подхватил ее на руки у катальпы — не спрашивая, не давая выбора; помнила, как ее голова безвольно упала на его плечо, и тяжелый шелк его одеяния холодил разгоряченную кожу. Потом — темнота. Мягкая, вязкая, наполненная обрывками ощущений. Кажется, он что-то говорил ей по дороге — низким, вибрирующим голосом, который проходил сквозь нее теплой волной. Кажется, она пыталась вырываться, но руки не слушались, а тело было чужим — тяжелым и одновременно невесомым, как во сне. Когда сознание вернулось, первым, что она почувствовала, был холод металла на запястьях. Юй Цзыюань распахнула глаза. Над ней был все тот же тяжелый балдахин, расшитый солнечной символикой Вэней, но теперь она лежала не на гостевой кровати, а на огромном ложе из темного дерева. Наручники — тонкие, покрытые сложной гравировкой, явно зачарованные, — сковывали ее запястья над головой, приковывая к фигурному изголовью. Не грубо. Не больно. Но намертво. Она успела лишь осознать это, прежде чем почувствовала запах. Сладкий и тягучий. Он плыл откуда-то из-за полога кровати — не дым благовоний, не масло для ламп. Что-то другое, чему она не знала названия. Запах обволакивал, как теплая вода, просачивался в легкие, растворялся в крови, и вместе с ним по телу разливалось странное, болезненное тепло. Не жар лихорадки — что-то иное. Оно скручивалось в низу живота тугим узлом, растекалось по бедрам, делало кожу гиперчувствительной. Она дернулась — и собственное движение отозвалось острой вспышкой ощущений там, где ткань одежды коснулась вдруг ставших слишком чувствительными мест. — Что... что это?.. — Дыхание Солнца, — раздался голос откуда-то сбоку, и она повернула голову. Вэнь Жохань сидел на краю ложа, в расслабленной позе, но глаза его горели. Он был без верхнего ханьфу — только нижняя рубаха, распахнутая на груди, открывала бронзовую от света масляных ламп кожу. — Редкое благовоние моего клана. Его использовали в древности для исцеления воинов после тяжелых ран. Оно расслабляет тело. Усиливает чувствительность. Обостряет... желание. Считалось, что жизненная сила быстрее возвращается через страсть. Ты ранена, Цзыюань. Я лишь помогаю тебе восстановиться. — Ты... Зверь, — она рванулась в оковах, и металл мелодично звякнул. — А разве я зверь? — он наклонился, и его лицо оказалось прямо над ней. — Я не взял тебя там, у дерева, хотя мог. Я не взял тебя, пока ты была без сознания. Я принес тебя в свои покои, на свое ложе, и я спрашиваю тебя сейчас — не разрешения, нет. Но хотя бы твоего присутствия в этом моменте. Он коснулся ее щеки — почти невесомо, кончиками пальцев, — и Юй Цзыюань вздрогнула всем телом. Даже это легчайшее прикосновение отозвалось электрическим разрядом, пробежавшим от скулы вниз по шее, к груди, к животу. Она закусила губу, чтобы не застонать. — Я хочу, чтобы ты чувствовала все, — прошептал он. Он склонился ниже. Его губы коснулись ее лба — мягко, почти благоговейно. Потом переносицы. Скулы. Подбородка. Он целовал ее медленно, не торопясь, как человек, который ждал этого много лет и теперь растягивал каждое мгновение. Его губы были горячими и чуть влажными, и каждое прикосновение оставляло на коже тлеющий след. — Я помню, как впервые увидел тебя, — проговорил он между поцелуями, спускаясь к шее. — На конференции в Цинхэ. Ты стояла рядом с мужем, и он даже не смотрел на тебя. А я... я не мог отвести глаз. Ты была в фиолетовом, с Цзыдянем на пальце, и смотрела на всех так, будто каждый из нас был букашкой, недостойной твоего внимания. Я тогда подумал: «Вот женщина, которая не сломается ни под кем». И я оказался прав. Его губы сомкнулись на изгибе ее шеи — там, где бился пульс. Он поцеловал это место, сначала легко, потом с нажимом, втягивая кожу в рот. Юй Цзыюань задохнулась, когда его язык прошелся по тонкой жилке. А потом он прикусил — не сильно, но достаточно, чтобы оставить метку, — и она вскрикнула. — Тише, — выдохнул он ей в шею. — Ты разбудишь стражу. — Я... я не... я убью тебя... — слова выходили рваными, бессвязными, потому что его рот уже переместился ниже, к ключицам, и он стягивал зубами ткань ее рубахи, обнажая плечо. — Конечно, убьешь, — согласился он почти рассеянно, целуя выступающую косточку. — Но не сейчас. Сейчас ты будешь стонать подо мной. Он отстранился лишь затем, чтобы взяться за край ее ханьфу — того самого, украденного у стражника. Его пальцы работали медленно, расстегивая пояс, раздвигая полы ткани. Она резко двинулась, пытаясь прикрыться, но оковы держали крепко, и все, что ей удалось, — это выгнуться на постели, подставляя ему еще больше своего тела. — Не дергайся, — произнес он, и в его голосе прорезалась та самая властная нотка, которая когда-то заставляла целые ордена склоняться перед ним. — Я хочу видеть тебя. Слой за слоем одежда покидала ее тело. Сначала грубое солдатское ханьфу, пропахшее чужим потом. Потом тонкое исподнее с солнечной символикой, которое он сорвал с нее особенно медленно, давая себе время рассмотреть каждый открывающийся участок кожи. Она осталась лишь в нижних шелковых штанах. — Божественная, — сказал он. Не «ты красивая», — Твой муж был дураком, что не прикасался к тебе. — Не смей... говорить о нем... — выдохнула она, но голос сорвался, потому что его ладонь легла на ее живот — обжигающе — и медленно поползла вверх, к груди. — Я больше не буду о нем говорить, — пообещал он и снова припал губами к ее коже. На этот раз — к груди, обводя языком сосок, втягивая его в рот, посасывая до легкой боли, которая тут же растворялась в волнах удовольствия. Она застонала, уже не в силах сдерживаться, и этот звук, казалось, только разжег его. Он принялся покрывать ее грудь поцелуями — жадными, мокрыми, иногда прикусывая кожу и оставляя на ней багровые метки. Засосы расцветали на бледной коже, как кровавые цветы на снегу. На секунду мужчина оторвался от груди, любуясь делом своих губ. Он спускался все ниже, и его руки скользили по ее бокам, бедрам, коленям. Когда он добрался до пояса ее нижних штанов, его ладонь легла между ее ног — поверх ткани, но достаточно плотно, чтобы она почувствовала жар его руки сквозь шелк. Юй Цзыюань всхлипнула. —О священное Солнце, ты мокрая насквозь, — сказал он тихо. Его пальцы чуть сжались, и она дернулась в оковах так сильно, что изголовье жалобно заскрипело. Он не стал снимать с нее штаны. Вместо этого его пальцы задвигались — медленно, круговыми движениями, поглаживая ее через влажный шелк. Ткань стала почти прозрачной, облепила ее плоть, и каждое его прикосновение отзывалось разрядами удовольствия, которые расходились от его пальцев волнами по всему телу. Она пыталась сжать бедра, но его вторая рука уже лежала на ее колене, удерживая ноги разведенными. — Не закрывайся от меня, — приказал глава Вэнь. — Жохань... — это был не то стон, не то мольба, не то проклятие. Она сама не знала, чего в этом звуке больше — ненависти или отчаянной, постыдной мольбы о продолжении. — Да, — выдохнул он, и его пальцы усилили нажим. — Скажи мое имя еще раз. — Жохань... — повторила она, уже не контролируя себя. — Еще. — Жохань, хочу чтобы ты сдох. Он замер. Его пальцы остановились, и она чуть не закричала от разочарования. Мадам Юй зажмурилась. В голове билась одна мысль — «предательница, предательница, предательница», — но тело горело, и сладкий запах Дыхания Солнца все еще плыл в воздухе, и его пальцы лежали между ее ног, неподвижные и горячие. В его глазах, устремленных на нее сверху вниз, промелькнуло что-то странное. Не гнев. Что-то похожее на восхищение, смешанное с весельем. — И даже сейчас, — проговорил он медленно, — ты остаешься собой. Вместо ответа он наклонился и поцеловал ее — на этот раз глубоко и требовательно, проталкивая язык между ее губ. И в этот момент Юй Цзыюань сделала то, чего он, кажется, не ожидал, — она подалась навстречу. Ее губы разомкнулись, принимая его поцелуй, и язык скользнул навстречу его. Она ответила. Их языки сплелись в мокром, жарком танце, и из ее горла вырвался низкий, почти животный стон. А потом она сомкнула челюсти. Острые зубы впились в его язык, и горячая, соленая кровь хлынула ей в рот. Вкус металла смешался с вкусом его губ. Юй Цзыюань ожидала, что он отшатнется, закричит, ударит ее, — но Вэнь Жохань лишь издал низкий, утробный звук, похожий на рык раненого зверя. А потом, медленно, почти лениво, отстранился. Струйка крови потекла по его подбородку, но он не стал ее вытирать. Он смотрел на нее и на его губах расцветала та самая темная усмешка. — Дикая кошка, — произнес он, и его голос звучал почти нежно. — Знаешь, сколько женщин пытались меня соблазнить за эти годы? Сколько из них кусали меня до крови, рискуя жизнью? Она сплюнула его кровь на подушку, тяжело дыша. — Я не пытаюсь тебя соблазнить. — Именно это меня и возбуждает. Он выпрямился и, не сводя с нее глаз, взялся за пояс ее штанов — последнего, что еще оставалось на ее теле. Влажный шелк противно прилип к коже, но его пальцы не дрогнули. Одно движение — и ткань с тихим треском разошлась по шву. Он не стал возиться с завязками. Просто разорвал. Холодный воздух коснулся обнаженной плоти, и Юй Цзыюань дернулась, пытаясь сжать бедра, но он уже был там — разводил ее ноги в стороны, подтягивая ее тело ближе к краю ложа. Она была полностью обнажена, если не считать проклятых наручников, удерживающих руки над головой. Испещренная метками его губ, раскрасневшаяся, с разметавшимися по подушке длинными волосами. — Не смей... — начала она, но голос сорвался, когда он взял ее левую ногу и, наклонившись, поцеловал внутреннюю сторону лодыжки. — Что — не сметь? — спросил он между поцелуями, поднимаясь выше, к колену. —Поздно, дорогая Цзыюань. Очень поздно. Его губы прошлись по нежной коже под коленом, и она вздрогнула — там оказалось неожиданно чувствительно. Он заметил. Разумеется, заметил — этот человек не упускал ничего. Его язык скользнул по впадинке, и она закусила губу, подавляя стон. А потом он сделал нечто, чего она не ожидала. Осторожно, почти бережно, он взял ее ногу и закинул себе на плечо. Щиколотка легла на твердое, горячее плечо, икра прижалась к его шее. Юй Цзыюань замерла, не понимая, что он задумал. Поза была странной, абсолютно неприличной — она лежала перед ним, широко раскрытая, с ногой на его плече, и он смотрел на нее оттуда, снизу, с выражением абсолютного, хищного предвкушения. — Что... что ты делаешь? — выдохнула она. — То, что твой муж никогда не делал, — ответил он просто. Его ладони легли на ее ягодицы — обе сразу, — и сжали сильно, до легкой боли, которая странным образом отозвалась теплом где-то глубоко внутри. Ее тело дернулось, но он держал крепко, его пальцы впивались в мягкую плоть, массируя, разминая, и она вдруг почувствовала, как от его прикосновений там, где кожа была особенно чувствительной, по позвоночнику побежали мурашки удовольствия. Он сжимал ее ягодицы снова и снова, разводил их в стороны, мял, и каждое движение его пальцев отдавалось в ней волнами жара. — Здесь, — сказал он тихо, с каким-то почти научным интересом. — У тебя здесь эрогенная зона. Ты знала об этом? Нет, конечно. Кто бы тебе сказал? Твой муж вряд ли когда-нибудь уделял этому внимание. Он наклонился ниже, и она почувствовала его дыхание — горячее, влажное — на внутренней стороне бедра. А потом... Она не успела понять, что происходит, пока не почувствовала это. Его язык — горячий, скользкий от собственной крови, которая все еще сочилась из прокушенного места, — коснулся ее там. Там, где она была влажной, открытой и беззащитной. Кровь смешалась с ее собственной влагой, и ощущение было... неописуемым. Металлический привкус, который он, должно быть, чувствовал, его не остановил. Напротив — он застонал, низко. И этот стон прошел сквозь нее, заставив выгнуться на постели. Его язык двигался мастерски. Не так, как двигались бы пальцы или член — иначе. Мягче. Точнее. Он обвел ее клитор круговым движением, и Юй Цзыюань вскрикнула, вцепившись пальцами в цепь наручников. Металл врезался в запястья, но боль только обостряла ощущения. Его язык то надавливал, то скользил кончиком — быстро, дразняще, — и каждое движение отзывалось в ней электрическими разрядами. Одной рукой он продолжал мять ее ягодицу — ритмично, в такт движениям языка, — и эта двойная стимуляция сводила с ума. Его пальцы впивались в плоть, оставляя синяки, которые завтра расцветут лиловым на бледной коже, и боль странным образом смешивалась с удовольствием, усиливая его, делая почти невыносимым. — Жохань... — Это вырвалось помимо воли — не то стон, не то мольба. Он не ответил. Вместо этого его язык скользнул ниже, проникая внутрь, и она закричала. По-настоящему закричала — в голос, не думая о том, кто может услышать. Его язык двигался внутри нее, собирая влагу, смешанную с остатками его крови, а нос упирался в клитор, и каждое движение его головы создавало дополнительное давление там, где она была наиболее чувствительна. Он вылизал ее всю — от входа до самой вершины, — медленно, тщательно, как человек, первый раз увидевший редкое лакомство. Его язык обводил каждую складку, проникал в каждое углубление, и когда он наконец сомкнул губы вокруг клитора и начал посасывать — мягко, ритмично, в такт биению ее сердца, — Юй Цзыюань перестала понимать, где находится. Мир сузился до одной точки. До его рта на ее плоти. До его пальцев, впивающихся в ее ягодицы. До натянутых цепей на запястьях и сладкого запаха Дыхания Солнца, который все еще плыл в воздухе, мешаясь с эфирным ароматом их тел. Она была на грани. На самом краю, и он это знал — чувствовал по тому, как напряглись ее бедра, как участилось дыхание, как мелкая дрожь пробежала по животу. Мир взорвался. Юй Цзыюань не знала, что так бывает. Вся ее жизнь — годы супружества, холодная постель, редкие, почти механические соития с мужем, который никогда не смотрел на нее в эти моменты, — ничто не подготовило ее к этому. Это началось где-то в низу живота — тугая, горячая спираль, которая скручивалась все сильнее с каждым движением его языка. А потом спираль лопнула. Ее тело выгнулось дугой — так сильно, что лопатки оторвались от простынь, а затылок вдавился в подушку. Из горла вырвался крик — дикий, неконтролируемый, совершенно непохожий на те сдержанные стоны, которые она позволяла себе раньше. Оргазм накрыл ее волнами — одна за другой, каждая сильнее предыдущей. Ее внутренние мышцы сжимались в пульсирующем ритме, и она чувствовала, как по телу разливается жидкий огонь, добираясь до самых кончиков пальцев. Она забыла, где она. Забыла, кто она. Забыла, что человек, подаривший ей это, — ее враг. Осталось только чистое, ослепляющее ощущение, перед которым меркло все: и долг, и честь, и ненависть. — Чт... что... — выдохнула она, когда способность говорить вернулась. Голос был чужим. Вэнь Жохань поднял голову. Его губы блестели от ее соков, подбородок был влажным. Он смотрел на нее снизу вверх, и в его темных глазах плясали искры откровенного, почти мальчишеского веселья. Самое обычное веселье — как у человека, который только что узнал забавную тайну. — Ты никогда не кончала раньше, — произнес он. Это не было вопросом. Она не ответила, но ее молчание было красноречивее любых слов. Он тихо рассмеялся — низким, грудным смехом, от которого ее кожа все еще покрывалась мурашками. — Святое Солнце, — проговорил он, качая головой. — Сколько лет ты уже замужем? Около двадцати точно. И ни разу. Ни одного. Твой муж... — он снова усмехнулся, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. — Впрочем, я обещал не говорить о нем. Его ладонь легла на внутреннюю сторону ее бедра — успокаивающе, почти невесомо. Большим пальцем он погладил все еще подрагивающую кожу, и Юй Цзыюань закусила губу, чувствуя, как от этого простого жеста по телу снова побежали искры. После пережитого любое прикосновение ощущалось в десять раз острее. Он смотрел на нее, и в его глазах читалось что-то среднее между удовлетворением и голодом — тем самым, который не утоляется одной победой. Его пальцы все еще гладтли внутреннюю сторону бедра — медленно, успокаивающе, но в этом жесте таилась угроза. А потом его рука сместилась. Два пальца — безымянный и средний — скользнули между ее ног. Она все еще была мокрой, пульсирующей после оргазма, и его пальцы вошли внутрь без всякого сопротивления — сразу на всю длину, заполняя ее. Юй Цзыюань дернулась, вскрикнула, но он не дал ей отстраниться. Его ладонь прижалась к лобку, пальцы внутри начали двигаться — сразу, в ритме, который был чуть быстрее, чем ее собственное сердцебиение. Он сгибал их, находя внутри какую-то точку, о существовании которой она даже не подозревала, и с каждым движением по ее животу пробегала судорога удовольствия, извлекая тихие, сдавленные стоны, которые она уже не пыталась скрыть. Одновременно его вторая рука легла на ее грудь. Мужские пальцы обхватили мягкую плоть и сжали, заставляя ее выгнуться навстречу его ладони. Большой палец нашел сосок и принялся описывать вокруг него медленные круги, пока второй не напрягся сам по себе, без прикосновения, словно умоляя о внимании. Он наклонился ниже, осматривая следы его зубов, в таком месте, которое не скроет никакой воротник. — Ты... Настоящий ублюдок, — выдохнула она, но слова разбились о новый стон, когда его пальцы внутри нее ускорились. Он ничего не ответил. Только дыхание стало тяжелее — он прикусил мочку ее уха, и его язык прошелся по краю ушной раковины. Ее бедра начали двигаться сами по себе, навстречу его руке, и она ненавидела себя за это, но остановиться не могла. — Я сниму оковы, — произнес мужчина тихо, прямо ей в ухо. — И ты покажешь мне, как Гроза Мэйшань берет то, чего хочет. Она тяжело дышала, когда холодный металл со звоном упал на пол. Ее запястья были свободны — на коже остались тонкие красные полосы. Вэнь Жохань сидел на краю ложа, все еще без верхней одежды, все еще с влажным от ее соков подбородком, и смотрел на нее. Он отстранился, убрав руки. Его грудь вздымалась тяжело, но он не двигался. Ждал. — Если ты хочешь ударить меня — давай. Если хочешь уйти — дверь не заперта. Я обещал, что ты не пленница внутри клана, — сказал глава Вэнь, не отводя темный взгляд. Юй Цзыюань медленно села. Тело все еще горело, между ног было мокро, и пустота, оставшаяся после его пальцев, почти причиняла боль. Она должна убить его. Должна хотя бы попытаться. Но вместо этого она протянула руку и рванула завязки его штанов. — Я хочу, чтобы ты заткнулся. Его бровь изогнулась в знакомой усмешке. — Как прикажешь, госпожа Юй. Она толкнула его на спину. Он позволил. Позволил ей оказаться сверху — Грозе Мэйшань, оседлавшей Солнце Цишаня. Ее волосы рассыпались по плечам, на шее и груди алели засосы, глаза горели тем самым фиолетовым огнем, который когда-то заставил его впервые посмотреть на нее. Она нависла над ним, упираясь ладонями в его грудь, и ее бедра раздвинулись, принимая его. Она двигалась на нём яростно, почти жестоко, вбивая его в перину всем весом. Бёдра ходили ходуном, сминая его плоть, и каждый толчок сопровождался низким, сквозь зубы, проклятием. Её ногти оставляли алые борозды на его груди и плечах, она царапала его спину, когда наклонялась ниже, и Жохань рычал в ответ от восторга. — Сильнее, — выдыхал он, и его ладони сжимали её талию, направляя, но не ограничивая, — Выпусти всю свою ненависть. — Я тебя ненавижу! — Она почти кричала, её голос срывался, — Ненавижу твой клан, ненавижу твои руки, ненавижу твой... ах! Очередной толчок заставил её замолчать, и она застонала, откидывая голову назад. Тёмные волосы хлестнули по его коленям. Она сжимала его бока коленями так, что наверняка останутся синяки, и ему это безумно нравилось. Но рана дала о себе знать. Резкая, стреляющая боль пронзила низ живота, и её бёдра дрогнули. Она попыталась продолжить движение, но мышцы не слушались — ослабели, задрожали, отказываясь держать. — Проклятье... — выдохнула она. В следующий миг мир перевернулся. Он даже не дал ей осознать произошедшее — просто перехватил её за талию и, не выходя из неё, уложил на бок, сам пристроившись сзади. Одна его рука скользнула под её колено и приподняла ногу, открывая доступ глубже. — Тш-ш, — выдохнул он ей в затылок. В его голосе было только удовлетворение хищника, поймавшего добычу. — Не напрягайся, если не можешь. Я и не заставлял. Новый толчок — и она задохнулась ощущением совсем другой наполненности, в такой позе он проникал глубже. Его пальцы нашли её клитор и принялись поглаживать его круговыми движениями в такт мерным, мощным толчкам. Его дыхание стало тяжелее. Движения внутри неё ускорились, стали жёстче, он насаживал её на себя снова и снова. Влажные звуки их соития наполняли комнату. Последний толчок — резкий и сильный — и он зарычал, уткнувшись лицом в её плечо. Она почувствовала, как его естество запульсировало внутри неё, и горячая волна семени разлилась глубоко. Он кончал долго и обильно, его пальцы впивались в её бедро, удерживая на месте, пока последние капли не были выжаты в её лоно. Она лежала, тяжело дыша, чувствуя себя полностью опустошённой. Но Вэнь Жохань никогда не насыщался. Не успела она перевести дыхание, как его руки перевернули её — на живот, лицом в подушку. Сильным движением он вздёрнул её бёдра вверх, заставляя встать на колени. Она попыталась возмутиться, но ладони скользили по шёлку простыней, а его член — всё ещё твёрдый, скользкий от смеси их соков — уже снова входил в неё сзади. — Что... ты делаешь... — пробормотала она в подушку. Он взял её за бёдра и начал двигаться снова — жёстко и глубоко. С каждым толчком её тело подавалось вперёд, и она вцеплялась пальцами в изголовье, пытаясь удержаться. Стоны, которые вырывались из её горла, становились всё громче и отчаяннее. Третья волна накрыла ее, когда она уже не ждала. Его пальцы впивались в ее бедра, оставляя багровые отметины и периодически пальцами играя на набувшем клиторе. Мадам Юй уже не пыталась сдерживать стоны — сил не осталось даже на это. Оргазм скрутил ее внутренности тугим жгутом и разжался только тогда, когда она уже думала, что не выдержит. Ее тело содрогнулось в беззвучном крике, мышцы сжались вокруг него, выжимая последние капли сил, и она рухнула лицом в подушку. Ее веки налились свинцом. Последнее, что она почувствовала — его семя, горячее, снова заполняющее ее изнутри, и его ладонь, накрывшую ее затылок в странном, почти собственническом жесте. Темнота.