Грозовой Лотос под Солнцем

Ночь упала на Цишань быстро и глухо, без сумерек — горы просто проглотили солнце, и мир за окном стал чернильно-синим. Юй Цзыюань не спала. Она сидела на краю постели, полностью одетая в то же чужое исподнее, в котором очнулась, и ждала, когда шаги стражи в коридоре станут размеренными и редкими. Меч лежал у нее на коленях. Холодный. Верный. Единственное, что осталось от прежней жизни. Когда снаружи все стихло — только ветер гулял по карнизам да где-то далеко перекликались ночные дозорные, — она поднялась. Тело все еще было слабым — рана, залеченная духовными силами, требовала времени, которого у нее не было. Но боль она умела терпеть, а слабость — прятать. Окно выходило во внутренний сад резиденции. Высокий второй этаж, но карнизы старой постройки выступали широко, а каменная кладка была щедра на выемки. Даже не верится, что этот самонадеянный тиран оставил все незапертым. Она выглянула: внизу, прямо под окном, прохаживался стражник в алом. Один. Остальные патрулировали дальний периметр — Вэнь Жохань то ли был слишком самоуверен, то ли намеренно оставил ей лазейку. Юй Цзыюань бесшумно встала на подоконник, сжала рукоять орудия и прыгнула. Не на землю — на стражника. Удар пришелся точно в основание шеи, туда, где сходятся каналы ци. Она рассчитала силу идеально: мужчина обмяк, не успев издать ни звука, и осел на каменные плиты. Мертв? Нет, просто без сознания. Она не убивала без нужды — во всяком случае, пока. Зачем создавать лишний шум? Дальше — быстрее. Она оттащила тело в тень под окном и принялась расстегивать его верхнее ханьфу. Грубая ткань, пропахшая потом и дымом бивуачных костров. Алый с белым — цвета Цишань Вэнь. Ее собственные руки, всегда знавшие лишь шелк и парчу госпожи, сейчас работали с солдатской одеждой сноровисто. Она натянула ханьфу поверх своего тонкого исподнего, затянула пояс и убрала волосы в хвост. Меч пристегнула к поясу. В темноте, если не всматриваться в лицо, она могла сойти за молодого солдата — невысокого, худощавого, но в Цишань брали и таких. Тут почти все умели управляться с оружием; и юноши, и девушки. Чужой запах облепил кожу, и Юй Цзыюань на мгновение замерла, подавляя брезгливость. «Если он узнает, что я надела его цвета...» Она мотнула головой, отгоняя мысль, и двинулась вдоль стены. Сад резиденции Вэней встретил ее звуками сверчков. Старые сливы гнули ветви под тяжестью незрелых плодов, дорожки были выложены белым камнем, сиявшим в лунном свете, как разбросанные монеты. Где-то журчал невидимый ручей. Все здесь дышало спокойсвием и богатством — тем самым, которое Вэнь Жохань выстроил на фундаменте из чужих завоеваний. Она шла быстро, прижимаясь к тени, высчитывая каждый шаг. Где держат пленников? В подземельях под главной башней? Или в восточном крыле, где обычно размещали знатных узников? Она помнила планировку резиденции по старым картам, которые изучала еще в те годы, когда никто не думал, что кланам придется воевать. Тогда это было просто любопытство. Теперь — единственная путеводная нить к свободе. У старой катальпы, разросшейся посреди сада почти в обхват, она остановилась перевести дух. Дерево было огромным, с узловатыми корнями, уходящими в землю, как вены, и кроной, заслонявшей полнеба. Под катальпой можно было спрятать целый отряд. Она прислонилась спиной к стволу и закрыла глаза на мгновение. Всего на одно. — Даже в мужском солдатском ханьфу ты выглядишь величественно. Будто родилась в нашем клане. Голос раздался сбоку — тихий, с теми самыми рокочущими нотками, от которых у нее когда-то, много лет назад, перехватывало дыхание совсем по другой причине. Юй Цзыюань распахнула глаза. Вэнь Жохань стоял в трех шагах от дерева, у самой кромки лунного света. Он не выглядел так, будто только что проснулся или случайно вышел в сад. Одежда на нем была дневная, такая же безупречная, как всегда, и волосы убраны в строгую корону. Он ждал. Возможно, давно. Возможно, с того самого момента, как закрыл за собой дверь ее комнаты несколько часов назад. — Ты... — она отшатнулась от ствола, и рука метнулась к мечу. Клинок вышел из ножен с тихим, змеиным шелестом. Он даже не взглянул на оружие. Смотрел только на нее. — Я знал, что ты не усидишь в комнате. Ты никогда не умела ждать, Цзыюань. Даже в те годы, когда я приходил на наши охоты первым, ты всегда появлялась раньше, чем я успевал развести костер. Она не ответила. Меч в ее руке был направлен ему в грудь, но он не делал попыток ни защититься, ни призвать стражу. — Тебе идут эти цвета, — добавил он, склоняя голову набок и разглядывая ее с тем самым темным, голодным огоньком. — Алый и белый. Ты всегда была слишком яркой для водянистых тонов Юньмэна. Солнечный огонь тебе к лицу. — Это одежда твоего солдата, которого я вырубила и раздела, — процедила она. Намеренно грубо. Намеренно уничтожая любую романтику, которую он пытался вплести в эту встречу. Вэнь Жохань тихо рассмеялся. — Я знаю. Я видел его. Лежит, бедняга, под твоим окном в одном исподнем. Будет зол, когда очнется. Она не опустила меч. Он не двинулся с места. Их разделяло несколько шагов и старый ствол катальпы, под которым четверть века назад, быть может, сидели предки Вэней и мечтали о том же самом — о силе, о власти, о солнце, которое никогда не уступет место луне. — Ты знал, что я попытаюсь сбежать, — сказала она наконец. — Ты специально оставил окно и одного стражника. Ты играешь со мной, Жохань. — Да, — признал он просто. — Но не потому, что хочу тебя унизить. А потому, что хочу посмотреть, как далеко ты готова зайти. С мечом, переодетая в моего человека, посреди моей резиденции. Ты прекрасна. — Где мой муж? — спросила она, пропуская комплимент мимо ушей, как стрелу, пущенную мимо цели. — Ты сказал, он жив. Отведи меня к нему. Улыбка на лице Вэнь Жоханя угасла. Он выпрямился, и от его фигуры снова потянуло холодом — тем самым абсолютной власти, который леденил кровь любому, кроме нее. — Я сказал, что он жив, — произнес он раздельно. — Я не сказал, что ты можешь его увидеть. Еще не время. И я думаю, ты сама понимаешь, почему. Юй Цзыюань сжала рукоять до хруста. Он стоял перед ней — человек, который сжег ее прошлое, и предлагал будущее, в котором она должна была стать частью Ордена Вэнь. — Ты просчитался, — сказала она тихо, повторяя слова, которые шептала в своей комнате. — Ты думал, что я надену это, — она рванула ворот ханьфу свободной рукой, — и почувствую себя своей? Это просто тряпка. И ты для меня — лишь помеха на пути к тому, что осталось от моей семьи. Он долго молчал, глядя на нее, и лунный свет выбелил его лицо, сделав похожим на статую древнего божества — жестокого и неумолимого. — Помеха? — переспросил он, и голос его упал до шепота, который был страшнее любого крика. Он шагнул к ней; неумолимо, как надвигающаяся гроза. Юй Цзыюань вскинула меч, но он перехватил ее запястье — легко, почти небрежно, будто ждал этого движения. Сталь звякнула, выпав из ослабевших от ранения пальцев, и клинок утонул в траве. Другой рукой он обхватил ее талию, рванув на себя, и ее спина впечаталась в шершавый ствол катальпы. От удара из легких вышибло воздух — или, может быть, от того, как близко он оказался. — Пусти, — выдохнула она, упираясь ладонями в его грудь. Твердую, как каменная стена, — Пусти, или... — Или что? — прошептал он ей в губы. — Убьешь меня? Ты уже обещала. Но сейчас... — его ладонь скользнула с талии на поясницу, прижимая ее еще плотнее. — Сейчас у тебя нет Цзыдяня. Нет меча. Нет твоего позорника-мужа, которому ты хранишь верность. И он поцеловал ее, если это можно было так назвать. Это был захват — жадный, каким изголодавшийся зверь впивается в глотку добычи. Его губы смяли ее, на удивление, мягкие и обжигающе горячие. Пальцы, держащие ее запястье, разжались, но лишь затем, чтобы переместиться на горло — не для удушья, но достаточно, чтобы показать: он мог бы. Мог бы сейчас, если бы захотел. Она задохнулась. Не от нехватки воздуха — от того, как тело предало ее. Губы, которые должны были сжаться в жесткую линию, дрогнули и приоткрылись. Руки, которые должны были оттолкнуть его, замерли на его груди, вцепившись в ткань чужого одеяния, ощупывая его мышцы. Мадам Юй почувствовала вкус вина на устах и от него кружилась голова. Его язык скользнул по ее нижней губе — требовательно, не спрашивая разрешения, — и проник внутрь. Он целовал ее глубоко, мокро, жадно, и каждый выдох смешивался с ее выдохом, пока она переставала понимать, где заканчивается ее ненависть и начинается его голод. Пальцы на горле чуть сжались, а от этого прикосновения по позвоночнику пробежала острая, предательская дрожь. Она застонала ему в рот. Сквозь зубы, сквозь злобу, — но застонала, не успев сдержаться. — Под всей твоей броней из долга и чести...— выдохнул он, отрываясь на мгновение, и его голос оказался хриплым. Он не закончил. Вместо этого его свободная рука скользнула вниз, к ее бедрам, и колено — твердое, — аккуратно, но властно развело ее ноги. Юй Цзыюань дернулась, попыталась сжать из обратно, но он уже был там — между ними, прижимая ее к дереву всем телом. Жар его плоти прожигал даже сквозь слои грубой солдатской ткани. Колено надавило — не грубо, но достаточно, чтобы она почувствовала давление там, где тело предательски отозвалось на каждое прикосновение. Твердая кость, обтянутая тканью, уперлась в самое средоточие ее тела, и Юй Цзыюань всхлипнула — от унижения, от гнева, от того, что тело, которое она годами держала в узде, сейчас пылало и раскрывалось навстречу врагу. — Чувствуешь? — прошептал он, почти касаясь губами ее уха, — Такая ты фригидная, какой себя считаешь? Он чуть сместил бедро — мучительно медленно, с издевательской лаской, — и она почувствовала, как по низу живота разливается тяжелое, горячее томление. Ее пальцы, все еще сжимавшие его одежду, побелели от напряжения. Она запрокинула голову, ударившись затылком о кору катальпы, и зажмурилась, пытаясь отгородиться от ощущений, но темнота под веками только обострила все: его дыхание, обжигающее шею; его пальцы, все еще обнимающие горло; его колено, давящее между ног. — Открой глаза, — приказал он. Она не подчинилась. Он снова поцеловал ее — на этот раз жестче, короче, кусая нижнюю губу, — и повторил, раздельно, как заклинание: — Открой. Глаза. Цзыюань. Она открыла. В его зрачках, расширенных и темных, она увидела свое отражение: раскрасневшуюся, с припухшими губами и совершенно потерянным взглядом. Женщину, которую Вэнь Жохань только что вытащил из-под панциря долга, обнажив до самой сути.