Психея и Эрос

После моего возвращения со свадьбы в Спарте произошло два события. Первое — умерла моя кормилица Майя. Ещё вчера она ходила по дворцу, хлопоча и отдавая распоряжения, а на следующий день внезапно упала и умерла ещё до заката. Некоторые слуги шептались, будто её поразил бог, но мать, сведущая в искусстве врачевания не хуже любого целителя после бесчисленных советов с лекарями из-за собственной хвори, утверждала, что сердце Майи всегда было слабым. И однажды оно просто перестало биться. Какова бы ни была причина, от свадьбы Елены я сразу попала на погребение Майи и стояла, глядя, как погребальный костёр пожирает великое мягкое тело, которое когда-то казалось мне самым родным на свете. Возможно, именно тогда любовь и смерть навсегда переплелись в моём сознании. Это было первое. Второе — я стала красивой. Это случилось почти за одну ночь. Проснувшись однажды утром и взглянув в тусклое зеркало своей спальни, я отшатнулась, увидев в отражении лицо женщины. Узкий подбородок, полные щёки, тёмные глаза и буйство кудрей. Ещё недавно я была тощим диким созданием, а теперь грудь натягивала ткань туники, бёдра начали округляться, нарушая привычное чувство равновесия и мешая стрельбе из лука. В дни новолуния я стала истекать кровью — досаднейшая из неприятностей. Не только я заметила перемены. Теперь Дексиос, принимая поводья моей кобылки, спотыкался на ровном месте и украдкой бросал на меня взгляды, думая, что я не замечаю. Люди моего отца, прежде вовсе не отличавшиеся учтивостью, стали держаться от меня ещё дальше. Но хуже всего оказалось то, что мне сделали первое предложение о браке. Мне не сказали об этом прямо — такое считалось неприличным. Вместо этого однажды вечером я случайно услышала разговор родителей в саду. Я шла к отцу попросить оперение для новых стрел, но застыла за колонной, затаив дыхание, пока до меня доносились их голоса. — Признай, это вовсе не дурной союз, — сказал отец. — Да, но Психея ещё так молода! — возразила мать. — Неужели у нас не осталось хотя бы нескольких лет рядом с ней? Мне было всего тринадцать, но многих девочек уже в этом возрасте обручали. Сердце гулко застучало у меня в ушах, пальцы впились в колонну, словно когти. Я бесшумно отступила назад; вопрос, ради которого я пришла, умер у меня на губах. После этого я с новой яростью отдалась тренировкам. Прошли времена, когда я жаловалась на бег по холмам или упражнения с мечом; больше я не пыталась увильнуть от занятий, когда дневной зной становился невыносимым. Теперь я выполняла всё, что велела Аталанта, и просила ещё. Аталанта это заметила. Аталанта замечала всё. Она могла определить нрав зверя по едва различимым следам и прочесть узоры человеческого недовольства в самом сердце. Однажды ночью, когда мы разбили лагерь в лесах неподалёку от Тиринфа, она заговорила со мной своим обычным немногословным тоном. — Я расскажу тебе одну историю, — сказала Аталанта. Эти слова всегда заставляли меня насторожиться. Я резко подняла голову от углей костра, которые задумчиво ворошила короткой палкой. Вокруг нас ночь лежала на земле чёрным бархатом; тёмные силуэты деревьев вздымались к безоблачному небу, усыпанному звёздами. Воздух был холоден, но пламя приятно согревало. Я с нетерпением посмотрела на наставницу. Эту историю Аталанта берегла долгие годы, и я жаждала услышать её. — Как тебе известно, — начала она, — калидонского вепря послала Артемида, чтобы покарать народ Этолии. Царём той страны был Мелеагр, и он созвал лучших охотников, чтобы убить чудовище. Среди них была и я. На лице Аталанты мелькнула тень прежней гордости, но тут же исчезла. — Многие были недовольны его решением. Они утверждали, будто присутствие женщины приносит несчастье. Но Мелеагр настоял, чтобы меня приняли как равную участницу охоты, и это сослужило ему добрую службу. Когда вепрь бросился в атаку, я одна не обратилась в бегство. Я смотрела на неё, почти забыв дышать. Мне чудился резкий звериный запах, чудилось, будто сама гора ожила и несётся вперёд. — Я взобралась на дерево, чтобы лучше прицелиться, — продолжила Аталанта. — Стрела попала вепрю в глаз, и пока он ревел и метался, Мелеагр перерезал ему глотку. А когда я спустилась вниз, то и сама вонзила нож ему в сердце. С кабанами никогда нельзя быть слишком осторожной. Она ненадолго умолкла. — Невозможно было решить, кто именно нанёс смертельный удар, и потому Мелеагр объявил, что первая кровь принадлежит мне и шкура достанется тоже мне. Остальным мужчинам это пришлось не по вкусу. Из дурного предзнаменования я вдруг превратилась в счастливейшую из них, и они возненавидели меня за это. Я сказала, что принесу шкуру в жертву Артемиде Дальнобойной, надеясь тем уладить спор. Кто осмелится осудить благочестие перед богами? На губах наставницы появилась презрительная усмешка. — Но один из мужчин попытался сорвать шкуру. Я тотчас набросилась на него. Он выхватил меч, но не успел пустить его в ход — Мелеагр пронзил его насквозь. Позже я узнала, что этот человек приходился Мелеагру двоюродным братом. Аталанта посмотрела на меня через костёр, чуть склонив голову. Её взгляд скользил по мне, словно она пыталась распутать сложную сеть. Наконец она сказала: — Когда придёт время выбирать мужа — а, думаю, оно уже близко, — не выбирай человека только за красоту, богатство или власть. Выбери такого, как Мелеагр. Я отвела глаза в темноту, чувствуя, как сердце тяжелеет. Не такого конца истории я ожидала и не такой урок хотела услышать. — Я не хочу выходить замуж, — сказала я. — Я хочу стать героем и жрицей Артемиды, как моя кузина Ифигения. Аталанта моргнула в искреннем изумлении. Похоже, она ожидала признания в детской влюблённости или страха перед расставанием с домом — чего угодно, только не прямого отказа. — Психея, ты принцесса Микен, — сказала она. — Мужчина, за которого ты выйдешь, станет следующим царём твоей страны, а ваш сын унаследует трон. У тебя есть долг перед твоим народом. Я вспомнила Елену, чья свадьба стала могилой всех её надежд. — Мой долг — стать героем, как ты, — ответила я. — Я тоже когда-то была замужем, Психея, — сказала Аталанта прямо, как удар копья. — Когда всё устроено правильно, любовь не мешает герою. Она и есть причина, по которой герои поднимаются. Я знала, что у Аталанты есть сын, но никогда прежде не думала о ней как о чьей-то жене. Я крутила в пальцах тонкую веточку, пока та не треснула. — Мелеагр был твоим мужем? — спросила я. Наставница отвернулась к тёмной глубине леса; отблески костра резко очерчивали её скулы. — Нет, — тихо сказала она. — Мелеагр погиб вскоре после охоты на калидонского вепря. О том, как я встретила своего мужа, я расскажу тебе в другой раз. От разговоров у меня уже пересохло в горле. Но знай: он был не менее храбр и добродетелен, чем Мелеагр. — Всё равно это не имеет значения, — пробормотала я. — Женщины ведь не выбирают себе мужей. Аталанта фыркнула. — Кто тебе такое сказал? Да, некоторых девушек действительно отдают, как товар. Но ты — дочь царя Микен. У тебя будет выбор среди множества женихов. Я вздохнула и обхватила руками колени. Перед глазами встали мать и отец — в саду они склонялись друг к другу, как два дерева, выросшие рядом и переплетённые корнями. Возможно, когда придёт время, брак и вправду окажется не так уж страшен. Но до этого, как мне казалось, были ещё долгие годы. — Хорошо. Но сначала я хочу закончить обучение, — заявила я. — Иначе наши старания пропали бы даром, — сухо ответила Аталанта, и на моих губах невольно мелькнула улыбка. Следующим шагом, решила Аталанта, должно было стать моё выступление на одном из состязаний для молодых женщин. Там девушки показывали богам и возможным женихам свою силу, ловкость и мастерство. Самыми славными среди таких игр были Герайи — состязания в честь богини Геры, царицы небес и покровительницы брака. Именно там мне предстояло бороться за лавровый венок победительницы. Когда мы сошли с корабля, я не смогла скрыть изумления. Никогда прежде я не видела столько людей в одном месте — даже на свадьбе Елены. Здесь были жители Спарты, Аргоса, Фив, далёкого Крита и даже крошечных Афин. Все мы томились под беспощадным солнцем, словно хлеб в раскалённой печи. Аталанта, ненавидевшая толпы, едва слуги поставили шатёр, тут же скрылась в нём, мрачная и раздражённая, как дикая кошка. Я же, наоборот, принялась искать глазами знакомое лицо — и вскоре нашла. Ифигения махала мне рукой среди жриц, прибывших совершать священные обряды перед играми. Я бросилась к ней и чуть не сбила с ног, с такой силой обняла её. Мы давно условились о встрече в письмах, которые часто посылали друг другу, но увидеть её снова оказалось радостью, сравнимой разве что с возвращением домой. — Посмотри на себя — настоящая жрица Артемиды! — воскликнула я, когда мы наконец отпустили друг друга, игриво теребя её жреческие одежды и ленты в волосах. — Пока ещё нет, я всего лишь послушница, — засмеялась она. — До сих пор не верится, что отец позволил мне вступить в храм. А ты! Настоящая атлетка и героиня! Я уже хотела попросить Ифигению оставить похвалы до моей победы, но тут заметила за её плечом фигуру старшей жрицы. Женщина была огромной — широкой, как холм, выше Аталанты и, пожалуй, даже выше моего отца. Её суровое лицо казалось высеченным из гранита. Она скрестила руки на груди и внимательно оглядела нас. — Ифигения, ты пренебрегаешь своими обязанностями, — строго заметила жрица. За её спиной другие женщины ставили шатры и разводили костры. — А это кто? — добавила она, кивнув в мою сторону. — Психея из Микен, моя кузина, — сладко ответила Ифигения. — И простите меня за работу, Каллисто. Как только Психея уйдёт, я сразу вернусь. Тяжёлый взгляд обратился ко мне. — Психея, — медленно повторила жрица Каллисто, будто пробуя моё имя на вкус. — Ты ученица Аталанты, не так ли? Я лишь кивнула, не доверяя собственному голосу. Мне казалось, что страшнее Аталанты женщины на свете нет, но Каллисто легко затмила её. Жрица кивнула в ответ. — Я знаю Аталанту по её славе. Если ты её ученица, значит, сегодня будешь состязаться. Пусть победа станет твоей. Ифигения, возвращайся, как закончишь разговор. С этими словами она развернулась и ушла к остальным. Ифигения схватила меня за руки, сияя от восторга. — Для Каллисто это почти что отпуск! Пойдём, развлечёмся немного. До моего забега оставалось ещё несколько часов. Состязания проходили утром и ближе к вечеру, а в полуденный зной, когда воздух становился густым и горячим, словно вода в бане, все отдыхали. И в тот миг мне действительно казалось, что нет ничего лучше приключения вместе с кузиной. Очень скоро, к моему ужасу, выяснилось, что представления Ифигении о веселье заключаются в тайной беседе с двумя мальчишками из какой-то захолустной фессалийской деревушки. Их звали Ахилл и Патрокл. Они были на год или два старше нас. Ифигения смотрела на Ахилла так, словно готова была оставить служение Артемиде и поклоняться ему одному. Её огромные глаза были прикованы к нему без остатка. Я никогда бы не подумала, что моя умная кузина станет одной из тех девушек, которые молятся Афродите и её сыну Эроту о любви. Но теперь, с неприятной тяжестью в груди, поняла, что ошибалась. Я очень надеялась, что Ифигения не покинет орден жриц ради этого самодовольного болвана. Ахилл не понравился мне сразу. В нём сочетались красота бога и высокомерие царевича — отвратительное сочетание. К тому же мне было больно видеть, как Ифигения смотрит на него, словно собака, ждущая подачки. — Все говорят, будто страшен я, — лениво протянул Ахилл. — Но на самом деле это Патрокл уже убил человека. Всего лишь мальчишку, но всё же. Он толкнул друга локтем. Они сидели на одной скамье так близко, что их плечи соприкасались с непринуждённой лёгкостью. Патрокл улыбнулся добродушно, хотя в улыбке таилась тень. Он был словно соль и земля — выше Ахилла, но рядом с ним почти незаметен, человек, на которого обычно не обращают внимания. — Это правда, — сказал он. — Несчастный случай во время игры в кости. Но всё-таки это случилось. Психея, Ифигения сказала, что сегодня ты участвуешь в состязании? Мысль о том, что рядом сидит убийца, тревожила меня, но смена темы порадовала. — Да, я бегу в забеге. Но не боюсь проиграть — ведь меня обучала лучшая наставница. Ахилл впервые по-настоящему посмотрел на меня. Его взгляд медленно скользнул по моему телу. — И кто же это? Хотя видно, что тебя учили не зря. — Героиня Аталанта, — с гордостью ответила я, стараясь не замечать, как неприятно покалывает кожу под его взглядом. Ахилл усмехнулся. — Второсортная героиня. Меня обучал сам Хирон, сын Кроноса, наставник величайших героев. А что сделала Аталанта? Съездила в плавание да убила кабана. Она не участвовала в войнах и не побеждала лучших воинов вражеских армий. И знаешь почему? — продолжил он плавно, не давая мне вставить ни слова. — Потому что она всего лишь смертная. Все величайшие герои — дети богов. Это даёт преимущество. Я вскочила на ноги. — Неправда! Ахилл и бровью не повёл. — Возьми хотя бы меня. Моя мать — морская нимфа Фетида, и это видно по моей скорости. Я двигаюсь, как солнечный свет по воде. А в тебе тоже есть кровь бессмертных, но слишком давняя. Он смерил меня сомневающимся взглядом. — Мой отец — правнук самого Зевса! — огрызнулась я. — Передай это своей морской нимфе-матери. И сегодня я выиграю, что бы ты ни говорил. С этими словами я вылетела из шатра, оставив Ифигению в ужасе звать меня обратно. Позже, когда жара спала и тени стали длиннее, я стояла на линии старта рядом с другими бегуньями. Мы не смотрели друг на друга — и уж тем более на трибуны, полные зрителей. Наши глаза были прикованы лишь к белой черте в пыли — финишу. Мои сухожилия дрожали, как натянутые тетивы, а слова Ахилла всё ещё жгли сердце. Где-то среди толпы я чувствовала взгляд Аталанты. Перед забегом она дала мне лишь один совет: — Не проиграй. Прозвучал сигнал — и мы сорвались с места. Земля под босыми ступнями была горячей, как раскалённый камень очага, но я бежала так быстро, что почти не чувствовала боли. Каждый раз, когда мои ноги касались утоптанной земли, я представляла, будто наступаю Ахиллу прямо на голову. Одна из бегуний — высокая девушка с волосами цвета воронова крыла — начала меня догонять. Но тут проснулось моё врождённое упрямство. Я вложила последние силы в рывок, и мир сузился до одного лишь дыхания и земли под ногами. Толпа вскрикнула. Я обернулась — белая линия финиша осталась далеко позади. Я тяжело дышала под палящим солнцем и искала глазами Ахилла. Когда наконец увидела его недовольную гримасу, она показалась мне слаще победного лаврового венка. Когда мне исполнилось семнадцать, Аталанта объявила, что пришло время последнего испытания. Мне было предначертано убить чудовище, которого страшатся даже боги, но зверь всё не появлялся. Великие чудовища древности, добыча героев прошлого, почти исчезли с лица земли. Даже грифоны встречались всё реже. Поэтому, когда Аталанта услышала о драконисе, появившейся всего в нескольких милях к югу, она решила: настал мой час. Драконис был исполинским змеем — клубок за клубком клыкастой угрозы. Мы с Аталантой обсуждали, как лучше сражаться с ним, хотя многое всё равно предстояло решить на месте. Рано утром мы вышли через Львиные ворота. Обернувшись, я с удивлением заметила, что за нами следует пёстрая толпа микенцев. Они держались на расстоянии, но явно шли по нашим следам. Аталанта не стала их прогонять. — Им хочется увидеть, какой станет их необычная царевна. Это хорошо. Нам нужны люди, которые потом расскажут твою историю. Сплетни обходятся дешевле поэм. Страх шевельнулся у меня в животе. Если я потерплю поражение, они разнесут и весть о моём позоре. Мы разбили лагерь неподалёку от рощи, где видели чудовище. К тому времени уже наступил вечер, и отправляться на охоту было бессмысленно. Любопытные расположились поодаль, достаточно близко, чтобы мы чувствовали запах их костров и слышали смех. Мы с Аталантой почти не разговаривали. Всё уже было сказано и приготовлено. Теперь мне оставалось лишь победить — или погибнуть. Я легла на свою постель, когда солнце скрылось за горизонтом. Сон был тревожным: мне снились острые клыки и раздробленные кости. На рассвете я открыла глаза и встретилась взглядом с Аталантой — она тоже не спала. Я знала: драконис хладнокровен и по утрам медлителен. Именно тогда у меня был лучший шанс. Аталанта помогла мне надеть доспех из вываренной кожи. — Разве он не слишком тонкий? — спросила я. Она затягивала ремни и даже не подняла головы. — Если драконис тебя схватит, — сказала она, — уже неважно будет, какие на тебе доспехи. Закончив, она взяла меня за плечи. — Я не стану говорить тебе не бояться, — жёстко произнесла она. — На страх у тебя не будет времени. Чудовище бросится на тебя быстрее, чем ты моргнёшь. И не вздумай опозорить нас обеих, забыв всё, чему я тебя учила. Да благословит тебя Артемида Дальновержица. С этими словами она вытолкнула меня из шатра. К роще чудовища я отправилась одна. Мягкий свет утра был ласковой ложью над угрозой этого места и над уродством задачи, что ждала меня впереди. Мои сапоги скользили по траве, ещё мокрой от росы. Я поняла, что пришла куда нужно, когда услышала, как внезапно умолкли птицы. Аталанта учила меня: это первый признак опасности. Я поднялась на невысокий холм и увидела дракониса, лениво греющегося в первых лучах солнца. Боги… какой же он был огромный. Почему никто не сказал мне, насколько он велик? Да, он напоминал обычную змею — но каждый его тяжёлый виток был толщиной с стены Микен, а пасть могла проглотить меня так же легко, как человек проглатывает оливку. Под чешуёй перекатывались мышцы, и я с болезненной ясностью поняла, что драконис способен двигаться с молниеносной скоростью своих меньших собратьев. Он повернул голову к солнцу, и я увидела клыки длиной с мою руку. Я знала: эти зубы источают яд, плавящий камень и убивающий мучительно медленно. Ужас холодом пробежал по костям. Я подумала, что моя легенда может закончиться, так и не начавшись, но тут же отогнала эту мысль. Я взобралась на ближайшее дерево. Уцепившись ногами за ствол, достала стрелу и прицелилась в один из глаз чудовища, полуприкрытый сонной вялостью. Я выстрелила. Раздался чудовищный вопль, от которого задрожали холмы и рассыпалась хрупкая тишина рощи. Стрела торчала из глаза дракониса; извиваясь от боли, он крушил хвостом молодые деревца. Я снова натянула тетиву и выстрелила ещё раз. Новый вопль — и второй глаз чудовища оказался пронзён. Я соскользнула с дерева и выхватила меч, собираясь закончить начатое. Но я допустила роковую ошибку. Как и обычная змея, драконис охотился не только зрением. Его язык рассёк воздух, голова резко повернулась ко мне, заслонив слабый утренний свет. Я увидела, как напряглись эти текучие мышцы, — и это было единственным предупреждением. Я бросилась в сторону ровно в тот миг, когда клыки ударили туда, где я стояла секунду назад. Вспомнив уроки Аталанты, я вскочила на ноги мгновенно. Я знала: когда змея наносит удар, она вкладывает в него всю силу. У неё нет ни рук, ни ног — ей нужно время, чтобы снова свернуться. Несколько ударов сердца, не больше. Я замахнулась мечом и рассекла мягкую плоть за головой дракониса. Клинок скользнул по кости, сопротивление едва не выбило оружие из моих рук, и меня качнуло назад. Поток крови окатил меня с ног до головы — тёплый, как вода в купальне. Отскочив назад, я тыльной стороной ладони стёрла кровь с глаз, не обращая внимания на медный привкус во рту. Пятясь, я ещё несколько минут наблюдала, как чудовище бьётся в пыли, но постепенно его движения замедлились, а глаза потускнели, став тусклыми, как старинная бронза. Наверное, я должна была почувствовать восторг. Но вместо этого меня охватило лишь изумление. Всё произошло так быстро. Я вернулась в лагерь, волоча по земле отсечённую голову дракониса. Кровь капала с неё на пыль, а я тащила свою добычу обеими руками. К тому времени многие из праздношатающихся уже проснулись и сонно возились у костров. Когда они увидели меня, поднялся ликующий крик. Люди, которых я прежде никогда не встречала, хлопали меня по спине, протягивали тряпицы, чтобы стереть кровь с лица и рук. Кто-то вытащил мех неразбавленного вина, совершенно не заботясь о раннем часе, и я сделала такой огромный глоток, что потом весь день мучилась головной болью. Мы танцевали, пили и ели мясо дракониса, которое на вкус почему-то напоминало рыбу. Во время празднества ко мне подошла Аталанта. Её лицо — обычно суровое и неподвижное — теперь сияло такой чистой радостью, какой я никогда прежде у неё не видела. Она крепко прижала меня к себе. — Ты была моей первой ученицей, — сказала она, — и станешь последней. Я вернусь в свои леса, потому что мне больше нечему тебя учить. И не смей плакать! Но её образ уже расплывался передо мной тысячью осколков — глаза застилали слёзы. Жители лагеря с триумфом проводили меня обратно в Тиринф, неся голову и шкуру дракониса. Там меня ждало новое празднество — озарённое мягким светом гордости моих родителей. Когда я проходила через Львиные ворота в своих доспехах — победительница, достигшая вершины славы, — я слышала, как люди сравнивают меня с богинями: с Артемидой — за моё мастерство, с Афиной — за хитроумие, с Афродитой — за красоту. Из всех богинь только Афродита обиделась на это сравнение. Она никогда не умела терпеть соперниц.