Психея и Эрос

Однажды, в бесконечной череде одинаковых дней, к моему дому у моря пришло письмо, пропахшее затхлостью тайных мест. Когда я развернул его, холод беззвёздного царства пополз по моим рукам. Я сразу понял, кто его прислал, и столь же ясно понял: каковы бы ни были условия, я соглашусь. Письмо было от Персефоны, царицы мёртвых. Она желала, чтобы я принес ей любовь одного смертного — несчастного охотника по имени Адонис, который недавно стал любимцем самой Афродиты. Между двумя богинями давно тлела вражда из-за какого-то давнего оскорбления, уже всеми забытого, и Персефона никогда не упускала случая досадить богине любви. Я с любопытством перечитал её условия. Обычно я не оказывал богам услуг, но Персефона могла исполнить моё самое жгучее желание — дать мне вкусить смерть. Я знал ходившие о ней слухи. Подземное царство было закрыто для всех богов, кроме Аида и его супруги — да ещё Гермеса, когда тот снисходил до исполнения обязанностей психопомпа, проводника душ умерших. Но слухи всё равно просачивались наружу. Говорили, что Персефона прибыла в Подземный мир дрожащей и одинокой, в колеснице своего дяди Аида, похитившего её, пока она собирала цветы на лугу. Но даже потерянная и испуганная, она оказалась необычайно хитра. Уже через неделю все слуги дворца Аида исполняли её приказы; через месяц ей присягнули магистраты царства мёртвых. Персефона без единого усилия захватила власть над всей бюрократией преисподней, пока её беспомощный супруг лишь наблюдал со стороны. Говорили даже, что трёхглавый Цербер, страж Подземного мира, ложился перед ней на спину, едва заслышав шелест её одежд. Сам Аид превратился в тень в собственном дворце. Когда её мать, Деметра, потребовала вернуть дочь, Персефона сидела за столом рядом со своим понурым супругом, пока посланник передавал волю богини. Не выказав ни малейшего волнения, она взяла со стола гранат и разорвала его голыми руками; сок потёк по её пальцам, как кровь. Наперекор посланнику Персефона съела шесть сверкающих зёрен, никогда не видевших солнечного света, навеки привязав себя к Подземному царству. Со временем она всё же вернулась к матери, и вместе с её шагами в мир нехотя пришла весна. Но каждую осень, когда Персефона вновь спускалась в царство мёртвых, она делала это с улыбкой. Её услуга была бы бесценнее любого сокровища. Так я оказался в анатолийском лесу, залитом мягким светом ранней весны, следуя за человеком по имени Адонис, который пробирался сквозь заросли. Для смертного он был достаточно красив, и я понимал, почему привлёк внимание не одной, а сразу двух богинь. Впрочем, особой глубины в нём не чувствовалось — хотя Афродита никогда и не искала глубины в своих любовниках. Она ведь обожала туповатого Ареса, у которого, казалось, и двух мыслей в голове не находилось, чтобы столкнуть их друг с другом. О вкусах Персефоны я знал меньше, но был уверен: ей нравилось держать мужчин под каблуком. Глупцом управлять куда легче, чем умным. Я снял с плеча лук, вложил стрелу и тщательно прицелился в далёкую спину охотника. Но внезапный порыв ветра едва не сбросил меня с ветви, и стрела, сорвавшись, улетела в кроны деревьев. Это был Зефир. Его небесно-голубые глаза сияли от слёз. — Эрос! Наконец-то я тебя нашёл. Гиацинт мёртв, мой дорогой, милый Гиацинт мёртв, и мне нужна твоя помощь. Когда я вновь посмотрел вниз, Адонис уже исчез в зарослях. Мне пришлось перебраться на другую ветку, чтобы снова увидеть его. К счастью, внимание смертного было целиком приковано к чему-то на лесной земле — кажется, к чьим-то следам. Зефир следовал за мной по пятам, назойливый, как блоха. — Разве ты не слышал? Гиацинт мёртв! — снова простонал он, проводя ногтями по нежной коже лица и шеи. На коже вспухли длинные алые полосы, но почти сразу исчезли. Ни один бог не носил телесных ран долго, но раны сердца — совсем другое дело. — Этот ублюдок Аполлон убил его, — продолжал Зефир, и слёзы прочерчивали две блестящие дорожки на его щеках. — Он был одержим Гиацинтом и не мог вынести того, что тот выбрал меня. «Если он не достанется мне, то не достанется никому — уж точно не Зефиру». Так сказал Аполлон, одна из его нимф сама мне рассказала! Он ослепил моего милого Гиацинта солнечным светом прямо во время игры, и мальчик промахнулся. Диск расколол ему череп, словно яйцо. После этих слов последовал новый порыв рыданий. Я вспомнил Гиацинта — последнего возлюбленного Зефира, прекрасного смертного юношу. Во время своих визитов в мой дом у моря Зефир бесконечно болтал о нём. — Мне жаль это слышать, — сказал я другу. — Но ты ведь должен был понимать, на что идёшь, влюбляясь в смертного. Не знаю, чего ты ждёшь от меня. — Только ты можешь всё исправить! — воскликнул он. — Теперь, когда мой прекрасный мальчик мёртв, любовь к нему стала для меня одной лишь мукой. Умоляю, уничтожь своё творение. Вытащи свою стрелу из моего сердца. С этими словами он распахнул тунику, обнажив гладкую грудь. — Я никогда в тебя не стрелял, — сухо ответил я. — Ты сам это знаешь. Любовь Зефира была одной из тех, что возникали без моего вмешательства. Таких случаев становилось всё больше: любовь вспыхивала там, где я не сеял семян и не выпускал стрел. В мире теперь было столько смертных и богов, что я физически не мог поразить их всех, и всё же они продолжали без памяти падать в объятия желания. Это тревожило меня. Даже пока я отстранялся от мира, моё проклятие уже пустило корни и продолжало разрастаться. И всё равно и смертные, и бессмертные неизменно винили меня во всех своих несчастных любовях. Зефир беспомощно посмотрел на меня; нижняя губа его дрожала. — Я ничем не могу тебе помочь, — сказал я. — За все годы нашей дружбы что навело тебя на мысль, будто я умею исцелять сердца? — Но ты же должен хоть что-то уметь. Ты бог желания. — А сейчас я желаю только одного — чтобы ты замолчал. Я вновь обратил внимание на Адониса, пробиравшегося сквозь чащу. К счастью, его внимание всё ещё отвлекало нечто иное, чем истерические вопли среди ветвей. Я вложил в лук новую стрелу и прицелился. По крайней мере, я всё ещё мог сосредоточить свою волю, когда того хотел, и направить стрелу так, чтобы она наверняка достигла цели. Я заметил, что смертный охотник уже держит наготове собственное оружие — тяжёлое копьё с длинной перекладиной. Его взгляд был прикован к чему-то в кустах. Кабан. Сквозь листву я увидел его маленькие чёрные глаза. Зверь тревожно взвизгнул, заметив преследователя, и тяжело переступил, разрывая копытами землю. Вот он — мой шанс. Я выстрелил. Стрела пронзила спину Адониса и тотчас растворилась в воздухе. На лице охотника появилось странное, тоскливое выражение, будто он выпил слишком много вина. Наверное, он думал о Персефоне — о том, как она прекрасна, как отчаянно он жаждет её, хотя никогда прежде не видел её лица. Именно в этот миг кабан бросился в атаку. Я попытался крикнуть, предупредить его, но было поздно. Я невольно поморщился — крови оказалось слишком много. Похоже, Персефона встретит своего нового возлюбленного куда раньше, чем ожидала. Когда той ночью я вернулся в свой дом у моря, Афродита уже ждала меня. Она сидела в одном из моих мягких кресел, поднося кубок амброзии к алым губам. На её коленях свернулся один из моих котов. Наглое создание даже соизволило лениво взглянуть на меня полуприкрытыми глазами и замурлыкать под тонкой рукой моей приёмной матери. Я уже приготовил оправдания. Я вовсе не собирался убивать беднягу Адониса, но смертные имели прискорбную привычку умирать внезапно, а те, кто охотился на диких зверей, погибали ещё быстрее. Афродита ничего не сможет мне предъявить. — Мне нужна услуга, — произнесла Афродита своим сладким голосом. — Ты начал игнорировать мои письма, и потому я решила навестить тебя лично. Мне нужно, чтобы ты применил свои способности к одной девушке из Микен. Ни слова об Адонисе. Значит, она ещё не знает. Что ж, меня это вполне устраивало. — Новый любовник? — невинно спросил я. — Не думал, что тебя интересуют женщины, матушка. Особенно те, что соперничают с тобой красотой. С удовлетворением я увидел, как фальшивая сладость исчезла с её лица, словно растаявший воск догоревшей свечи. — Не в этом дело, дерзкий мальчишка. Это наглое маленькое создание возомнило себя выше богов, и её нужно поставить на место. Пальцы Афродиты судорожно сжались, словно когти, и серый кот беспокойно заёрзал у неё на коленях. — Она даже не приносит жертвы в моих храмах. А все смертные девушки её возраста это делают. — Вряд ли это можно назвать тяжким преступлением, — заметил я. Глаза Афродиты, обрамлённые густыми ресницами, сузились. — Нельзя позволять смертным забываться, иначе всё будет потеряно. Они ещё, чего доброго, достигнут апофеоза и станут подобны нам. Разве ты не слышал о новом виночерпии Зевса — Ганимеде? Старый развратник воспылал страстью к смертному мальчишке, и теперь этот Ганимед прислуживает ему на Олимпе, столь же бессмертный, как и мы. Её полные губы искривились в презрительной усмешке, будто мысль разделить божественность со смертным была ей отвратительнее слизняка. Я вновь вспомнил слова Прометея: «Они и сами могут стать богами, если им дать шанс». Сердце болезненно сжалось при мысли о смертном, отказавшемся от дара смерти ради этой бесплодной пустыни вечности. Я театрально вздохнул. — Как похоже на тебя — превращать мои стрелы не в благословение, а в наказание. И что я получу взамен, если соглашусь? Повисло напряжённое молчание. Я видел, как Афродита оценивает ситуацию, прикидывая, насколько далеко может зайти, прежде чем я воспротивлюсь. Я был её вассалом, и она могла приказать мне исполнить её волю без всякой платы. Но между нами давно установилось иное равновесие. Она сама назвала меня сыном, а не рабом. Наконец богиня откинулась в кресле. — Услугу. Выполни мою просьбу — и богиня любви будет тебе обязана. В разумных пределах, разумеется, — поспешно добавила она. Полезно иметь богиню в долгу. У меня уже было одно обещание от Персефоны, но я с радостью принял бы и другое — от Афродиты. — Я согласен, — сказал я. — Прекрасно! — воскликнула Афродита, вновь обретая хорошее настроение. — Тогда дай мне одну из своих стрел. Она протянула ладонь. Я вынул стрелу из колчана и подал ей. Афродита медленно перекатила древко между пальцами, затем склонилась и что-то прошептала в оперение. Стрелу окутала дымчатая тьма, и воздух похолодел от магии. Все боги владеют чарами так же естественно, как дыханием. Но столь могущественное колдовство я не видел с тех времён, когда Гея вылепила мой дом из костей земли. И столь уродливое — со времён первых жестоких интриг Эриды. — Вот! — довольно сказала Афродита, возвращая мне стрелу. Её поверхность почернела, и, коснувшись её, я ощутил тревогу. Поспешно убрав стрелу обратно в колчан, я почувствовал, как неприятный холод пробежал по коже. Афродита улыбнулась, любуясь своей работой. — Теперь на ней моё собственное проклятие. Когда стрела поразит девушку, она без памяти влюбится в первого, кого увидит. А ещё лучше — когда она наконец приблизится к своему возлюбленному и их взгляды встретятся, их навеки разлучит судьба. Проклятие разведёт их, как пламя разгоняет тень. Представь только — вечно жаждать того, чего никогда не сможешь получить! Она удовлетворённо отпила амброзии. Я кивнул без особого интереса. Мучить смертных ради забавы меня никогда не привлекало. Но сделка есть сделка. — И как мне найти эту несчастную? — спросил я. — Как её зовут? — Её зовут Психея. Принцесса Микен. — Психея, — повторил я, пробуя имя на вкус. Оно было необычным. Афродита склонила голову набок. — Разве моё проклятие не кажется тебе изящным? Теперь она никогда не узнает счастья. — Хм. Значит, я всё-таки оказался прав, — сухо ответил я. — Эта девушка, должно быть, действительно невероятно красива, если сумела вызвать твою ненависть. Возможно, даже красивее тебя. Кубок взмыл в воздух и разбился о каменную стену в нескольких дюймах от моей головы. Афродита вскочила; кот мгновенно метнулся с её колен и спрятался под столом. Я же остался неподвижен, пока богиня тяжёлым шагом прошла мимо меня к распахнутому окну, выходившему на море. — Проследи, чтобы всё было исполнено, — произнесла она голосом, таким же чёрным, как стрела в моём колчане. И, превратившись в голубку, Афродита взмыла в небо, не оглянувшись. Я спокойно переступил через осколки стекла. Дом сам приведёт себя в порядок — магия позаботится об этом. За кота я тоже не переживал. Этому маленькому предателю не помешал бы урок верности. В предрассветной тишине я устроился на ветви дерева у стен микенского дворца. Сквозь окно спальни я заметил спящую смертную — Психею. Пожалуй, она была довольно хороша собой, хотя впечатление несколько портили приоткрытый во сне рот и тонкая струйка слюны, запятнавшая подушку. Воспоминание об Антее внезапно всплыло в моём сознании. Это был тот самый город, где она когда-то жила, хотя за прошедшие годы он изменился почти до неузнаваемости. Психея была почти ровесницей Антеи в ту пору, когда та наложила на себя руки, и от этой мысли у меня вырвался тяжёлый вздох. Все смертные в конце концов одинаковы — неотличимы друг от друга. Всем им суждено вскоре уйти в царство смерти. Жаль, конечно, что Психея навлекла на себя гнев Афродиты, но не стоило слишком сокрушаться о её судьбе. Я снял с плеча лук и потянулся к проклятой стреле в колчане. За все тысячелетия моего существования я ни разу не промахнулся рукой, беря стрелу. Ни разу — ни прежде, ни после. Острие никогда даже не царапало моей кожи. Но в тот день я почувствовал внезапный укол боли. Я опустил взгляд, не понимая, как моя рука миновала почерневшее древко и сомкнулась прямо на наконечнике. Когда я отдёрнул пальцы, увидел тонкий порез на подушечке пальца. Единственная капля золотого ихора выступила из раны и упала на лист. Проклятая стрела, исполнив своё предназначение, исчезла, будто её никогда и не существовало. Рана затянулась мгновенно, но было уже поздно. Я поднял глаза — и мой взгляд упал на спящую Психею. Неужели я счёл её просто хорошенькой? Нет. Она была самым прекрасным существом, какое я когда-либо видел — будь то бог или смертный. Спутанные волосы сияли вокруг её головы, словно солнечные лучи, и даже лужица слюны на подушке казалась мне слаще редчайшего мёда… — О, — прошептал я. — Проклятье. Я немедленно бежал из микенского дворца, но не мог скрыться от ужаса, пожиравшего меня изнутри. Я слишком хорошо знал эти признаки — сам не раз вызывал их у других. Навязчивые мысли, бешено колотящееся сердце, мучительное недомогание. Все симптомы любовной лихорадки. Но прежде мне никогда не доводилось испытывать её самому, и она оказалась куда страшнее, чем я мог представить. Это походило на голод, которого я никогда прежде не знал. На зуд, до которого невозможно дотянуться. На тоску по месту, где ты никогда не был. Каждое мгновение вонзало в мою душу тончайшие иглы. Добровольное одиночество было для меня своего рода забвением, и теперь этот хрупкий покой оказался разрушен. С яростью молнии проклятие разорвало кокон отчуждения, который я веками выстраивал вокруг себя. И теперь я бродил по выжженной пустоши совершенно беззащитным. Шли дни и недели, и я надеялся, что чувство угаснет. Иногда желание исчезает именно так — испаряется, словно роса на листьях. Но дни тянулись один за другим, а гложущее меня проклятие лишь крепло. Моё положение было опасным. Не существовало ни малейшей надежды, что моя любовь будет взаимной: стоило Психее взглянуть мне в лицо, и проклятие навеки разлучило бы нас. Любовная мука — ужасная участь, особенно для бога, обречённого жаждать вечно без малейшей надежды на облегчение. Я мог закончить, как Нарцисс, настолько влюбившийся в самого себя, что лишь превращение в цветок придало ему хоть какую-то ценность. Когда попытки игнорировать проклятие не помогли, я решил утопить его. Я очаровывал океанид в морях за моими скалами и дриад в лесах, заманивая их в свою постель смехом и лукавыми улыбками. Для них внимание древнего бога было лестью — они наверняка хвастались этим перед своими сёстрами, демонстрируя золотые браслеты, которые я дарил им на память. Такие младшие богини вечно соперничали друг с другом и хватались за любую возможность возвыситься. Но в их объятиях мне было холодно. Совершенство их бессмертной красоты не вызывало во мне ничего, а наши ласки были пустыми и механическими. Я часто закрывал глаза, представляя вместо них лицо Психеи. Это было всё равно что довольствоваться водой, когда жаждешь лишь густого вкуса амброзии, хотя и сама амброзия теперь казалась мёртвой на языке. Жалкое подобие лишь острее напоминало о том, чего мне недоставало. В конце концов я сдался и перестал звать кого-либо в свой дом у моря. Без всякой разрядки желание затянулось вокруг моего горла, как петля. Большую часть времени я начал проводить во сне — только там находилось хоть какое-то спасение от этого вихря тоски. Я даже велел убрать окна из своей спальни, чтобы солнечный свет не тревожил меня. Лишь пустота сна позволяла забыть о всепоглощающем проклятии. Но вскоре и во сне меня стала преследовать Психея — её тёмные волосы, изгиб бёдер, вспышка глаз, — и я снова был вынужден возвращаться в мир бодрствования. Меня тянуло к Психее, словно железо к магниту. Я всё чаще возвращался в Микены и их окрестности, надеясь хоть мельком увидеть её. Иногда я наблюдал за ней на тренировках по стрельбе из лука: всё её внимание было приковано к мишени. Под кожей перекатывались мышцы, текучие, как вода, когда она натягивала тетиву; прекрасные глаза сужались, пока она прицеливалась. Её ноги твёрдо стояли на земле, а ремешки сандалий обвивали тонкие щиколотки. Стоило мне увидеть её, как вой проклятия на миг затихал, уступая место благословенной тишине, — лишь затем, чтобы обрушиться вновь с ещё большей жестокостью. Украденных взглядов было недостаточно. Я хотел узнать Психею, держать в ладонях её тонкие щиколотки, слышать мелодию её голоса, произносящего моё имя. Но я не смел зайти дальше. Уже то, что проклятие действовало лишь наполовину, было милостью, и мысль о том, что случится, если оно проявится полностью, приводила меня в ужас. Если Психея посмотрит мне в глаза, я больше никогда её не увижу. Месяцы проходили, а моя пытка продолжалась. Я думал, не призвать ли на помощь Персефону, задолжавшую мне за Адониса, но сама мысль о смерти утратила былое очарование. Смерть, быть может, принесла облегчение Антее, но мне она ничем помочь не могла. Я жаждал только Психеи — и продолжал бы жаждать её даже в беззвёздном мраке Подземного мира. Такова была природа проклятия Афродиты. Существовало лишь одно существо, способное, возможно, помочь мне — та, что помогает даже тем, кому уже никто не может помочь. Геката, богиня колдовства и чар. Старше солнца и луны, владычица перекрёстков. Она жила за пределами жизни и смерти, в чаще леса, в хижине на курьих ножках. Геката знала бы, как снять проклятие. Должна была знать. Но стоило мне подумать, что она потребует взамен, как по спине пробегала дрожь. И тут мне пришла в голову другая мысль. Проклятие создала сама Афродита, и, насколько ей было известно, проклятая стрела поразила предназначенную жертву. Разве она не задолжала мне услугу? Возможно, именно она и сможет дать противоядие. Я отправился в чертоги Афродиты на склонах Олимпа, где шпили башен терялись в венке серебристых облаков. Я боялся, что она сразу почувствует исходящую от меня любовную муку, но выбора у меня не было. Богиня приняла меня в своей купальне, возлежав среди пены во всём сиянии красоты. Мне же пришлось неловко стоять у края бассейна, пока служанки-нимфы расчёсывали ей волосы и разминали напряжённые плечи, украдкой бросая на меня взгляды из-под ресниц и перешёптываясь между собой. Когда я сообщил о своём «успехе», Афродита захлопала в ладоши от восторга. — О, расскажи мне всё! В кого влюбилась микенская принцесса? В старого носильщика? В конюха, перемазанного навозом? Это ведь случилось уже несколько месяцев назад, но я хочу знать все подробности. — Я не остался смотреть, — солгал я с безупречной лёгкостью, стараясь изобразить привычное ей равнодушие. — Ты велела мне поразить девушку стрелой, а не сочинять ей надгробную песнь. Я выполнил твоё поручение. Теперь я хочу получить обещанную услугу. Она подплыла ближе к краю купальни и опёрлась локтями о мраморный бортик. Волосы были зачёсаны назад, подчёркивая острые скулы. Тёмные глаза смотрели на меня снизу вверх, а округлости её грудей поднимались над пеной, словно две полные луны над холмами. Я подумал о Психее — и понял, что, узнай Афродита правду, жизнь девушки будет кончена. — И какую же услугу ты хочешь получить? — спросила Афродита. Я заставил голос звучать ровно. — Мне нужно средство от любовной лихорадки. Афродита медленно подняла идеальную бровь; в её глазах мелькнуло подозрение. — Средство? — переспросила она с коротким смешком. — И зачем оно тебе? Мысли лихорадочно заметались. — Для Зефира, — ответил я. — Он всё ещё любит смертного юношу, который умер. Тень чего-то промелькнула на лице Афродиты, но тут же исчезла. — Какая жалость. Но ты ведь понимаешь, что я не могу просто раздавать средства от любви? Муки любви — источник нашей силы. Что стоила бы наша магия, если бы любой глупец мог исцелить разбитое сердце? Уголок её губ изогнулся, острый, как рыболовный крючок. — Ты обещала мне услугу, — напомнил я. — Я выполнил свою часть сделки. Неужели ты нарушишь слово? Афродита медленно отплыла к противоположному краю бассейна и долго смотрела на меня сквозь прищуренные веки. Мне казалось, будто все мои тайны написаны прямо на коже. Ещё миг — и она узнает всё. Смерть Адониса. То, что Психея вовсе не проклята. Лихорадочные сны, не дающие мне покоя. Афродита раскроет мой обман и накажет меня. Но вместо этого она плавно подняла руку над водой, и в её пальцах возник маленький хрустальный флакон. Не предупреждая, она бросила его мне, и я увидел, как единственная вещь, способная спасти меня, описывает дугу в благоухающем воздухе. Я метнулся вперёд и едва успел поймать флакон прежде, чем он разбился бы о каменный пол. Когда прохладное стекло легло мне в ладонь, я облегчённо выдохнул. С бешено колотящимся сердцем я поклонился в знак благодарности и поспешил уйти. Разум подсказывал, что следует дождаться возвращения домой, но соблазн облегчения оказался слишком велик. Добравшись до относительно уединённого коридора за покоями Афродиты, я остановился и уставился на предмет в своих руках. Сверкающий флакон был не больше моего большого пальца. Внутри плескалась прозрачная, как вода, жидкость, а горлышко было закупорено драгоценной пробкой. Здесь, в этой крошечной склянке, заключалось избавление от муки, преследовавшей меня месяцами, лекарство от пожиравшей меня лихорадки. Дрожащими пальцами я выдернул пробку и одним глотком выпил содержимое. Напиток оказался сладким, с лёгким шипением на языке. Напряжение медленно покинуло мои плечи; я прислонился к стене и… Не почувствовал ничего. Тепло, вспыхивавшее в груди всякий раз, когда я думал о ней — о Психее, — никуда не исчезло. Я швырнул флакон о каменную стену и безучастно наблюдал, как он разлетелся на тысячу сверкающих осколков. Следовало догадаться, что противоядие окажется бесполезным. Возможно, оно помогало от обычных сердечных страданий, но не от проклятия, наложенного самой рукой Афродиты. Моей муке не существовало исцеления. Афродита, быть может, и не заметила перемены во мне, но мой старый друг Зефир — заметил. Он влетел в мой дом вместе с западным ветром, и теперь мы сидели на широкой террасе над океаном, под закатом, раскрасившим небо безумными оттенками алого и золота. Однако Зефир смотрел вовсе не на закат — он смотрел на меня. Сидя на соседнем кресле, опершись локтями о колени, он разглядывал меня с той же напряжённой внимательностью, с какой мои кошки следили за мной перед кормёжкой. — Что с тобой такое? — потребовал он. — Ты уже давно ведёшь себя странно, но таким я тебя ещё не видел. Весь увядший, словно умирающий цветок. — Он поморщился. — Ты заболел? Иногда Гиацинт вёл себя так, когда хворал, но я и представить не мог, что подобное может случиться с богом. Это ведь не заразно, правда? Я мрачно посмотрел на него. — Нет. Просто… — Я неопределённо махнул рукой. Проклятие было словно яд в моих жилах; неутолённая тоска давила на меня тяжёлым жерновом. Страдание стало слишком сильным, чтобы молчать о нём дальше. Мне необходимо было кому-то рассказать. Иначе я бы сошёл с ума. Я знал Зефира с начала времён. Кому ещё можно было довериться, если не ему? — Я влюблён, — сказал я. Зефир вскрикнул, точно сова, и едва не свалился с кресла. Я пересказал ему всё — от просьбы Афродиты об услуге до бесполезного флакона, разбившегося о стену. Когда я закончил, Зефир уставился на меня с выражением лица, больше подходящим его брату Борею, владыке ледяных северных ветров. — Значит, противоядие от любовной муки всё-таки существовало, — очень медленно произнёс он, и воздух между нами похолодел. — И вместо того чтобы отдать его мне, своему лучшему другу, в час моего ужасного горя, пока я оплакивал моего возлюбленного Гиацинта, ты выпил его сам. Хотя прекрасно знал, что тебя прокляла сама богиня любви и помочь тебе невозможно. — Ты вообще слышал хоть слово из того, что я сказал? — в отчаянии воскликнул я. — Я страдаю. Я не могу спать, не чувствую вкуса пищи, не нахожу радости ни в одном прикосновении, кроме её. И я никогда не смогу быть с ней, потому что проклятие лишь разлучит нас. — Ах да, — ответил Зефир, скрестив руки на груди. — Какой ужас — никогда больше не увидеть любимого. Я свирепо посмотрел на него, взбешённый тем, с каким пренебрежением он отнёсся к моей боли. — Перестань быть таким эгоистом. Ты потерял свою смертную игрушку, но моя всё ещё жива. Помоги мне! Я хорошо знал все настроения Зефира — его шалости, его мелочную мстительность. Если бы я не был так поглощён собственными страданиями, то сразу распознал бы происхождение того лукавого блеска в его глазах. Но в тот день мои мысли были заняты лишь Психеей. И потому я не заметил злой улыбки, мелькнувшей на его лице, когда он мягко произнёс: — Не бойся. Кажется, я точно знаю, что нужно делать.