Психея и Эрос

Луна скрылась за горизонтом, взошло солнце, и день вновь сменил ночь — так же неизбежно, как Зевс преследовал нимф и младших богинь. Моя скука становилась невыносимой. Мне казалось, я уже увидел всё, что стоило видеть, — каждое чудо, какое только мог предложить этот мир. А потом появились люди. Прометей вылепил первых смертных из глины и вдохнул в них собственное божественное дыхание. Они были хрупкими созданиями, похожими на нас, богов, лишь отдалённым подобием наших форм, но куда менее прочными. Малейшая болезнь, рана или просто недостаток заботы могли погубить их, и тогда души смертных слетали в царство Аида, словно клубы холодного дыма. Их истории длились так недолго, что я едва успевал за ними следить. И всё же во мне вспыхнуло любопытство. Так долго я скрывался от других богов, опасаясь, что они вновь потребуют воспользоваться моим даром. Но, быть может, любовь вообще не предназначалась для богов? В конце концов, бессмертие означало вечную жизнь рядом с последствиями собственных поступков. Возможно, то, что среди богов было проклятием, среди смертных могло стать благословением. Короткая жизнь, возможно, делала радости острее. Разве Кронос и Гея не были счастливы — хотя бы недолго? И я решил испытать свои стрелы на людях. Я наблюдал, как любовь возвышает ничтожных и делает самых заурядных существ несравненно прекрасными, превращая хрупкие жизни в нечто возвышенное. Но надежда моя быстро угасла. Так же, как и среди богов, любовь несла не только восторг — она могла уничтожать с той же стремительной беспощадностью. Она делала людей ревнивыми, скорбящими, жестокими. В конце концов я понял, что подарил им лишь новую разновидность безумия. Но вскоре я заметил ещё кое-что. В руках человечества желание распространялось подобно лесному пожару. Любовь возникала сама собой — упрямая, как сорная трава, — в тех местах, куда мои стрелы никогда не попадали, в сердцах смертных, которых я никогда даже не видел. Это потрясло меня. Я выпустил в мир силу, которую больше не мог контролировать. Неужели я и вправду считал себя столь могущественным? Был ли я властелином любви — или всего лишь одним из тех, через кого она проходит? Если не проявить осторожности, я и сам мог стать её жертвой — скорпионом, отравленным собственным ядом. Пытаясь понять природу этой силы, я спросил Зефира о его власти над ветрами. Зефир посмотрел на меня так, словно я спросил его, как дышать. — С ветрами всё просто, — ответил он. — Я желаю — и они дуют. — Но ты же не можешь управлять каждым ветром в мире, — возразил я. — Я управляю лишь западными ветрами. Я нахмурился. — Я не это имею в виду. — Тогда что именно ты спрашиваешь? Я покачал головой, не в силах объяснить мысль, мучившую меня: действительно ли я владею той силой, которую мы называем желанием, или же она лишь проходит сквозь меня, подобно ветру, колышущему лес. Иногда происходило нечто странное. Первоначальное безумие желания, вспыхивавшее от моих стрел, со временем превращалось во что-то иное — бесконечно более глубокое и медленное. Я видел старика и старуху, ложившихся рядом в ту же постель, которую они делили десятилетиями. Она прижималась спиной к его груди, а его руки обнимали её так бережно, словно держали самое драгоценное в мире. Они засыпали с тихим, спокойным счастьем на лицах. Это было не то жгучее пламя и не та мучительная жажда, которые рождали мои стрелы, — и всё же я чувствовал: именно желание когда-то стало их началом. Чувство, связывавшее этих двоих, было столь же непохоже на страсть, как лист папируса — на тростник, из которого его делают. Но я всё равно понимал: одно выросло из другого. Эта мысль тревожила меня. Мне было неприятно осознавать, что моя сила, возможно, не является высшей, что люди открыли для себя любовь куда более могущественную, чем та, которую мог даровать я. Но ещё сильнее я ненавидел то, что эти смертные обладали тем, чего никогда не будет у меня самого, — плодом, который мне не суждено вкусить. Однажды после полудня на пороге моего дома появился Прометей. Он не льстил, не угрожал и не требовал услуг, как это обычно делали боги, приходившие ко мне, поэтому я пригласил его внутрь и налил кубок амброзии. Имя его означало «предвидение», и, хотя он был Титаном, даже олимпийцы относились к нему с уважением. Он умел давать мудрые советы и обладал лёгкой, располагающей добротой. Именно он вдохнул жизнь в первых людей, когда те были ещё лишь комьями глины. Прометей задумчиво покачивал амброзию в кубке, а я ждал, когда он объяснит причину своего визита. Наконец он произнёс: — Я даровал человечеству божественный огонь. Я едва не выронил собственный кубок. Отдать смертным то, что принадлежало лишь богам, было деянием немыслимым. — Зевс этого не простит, — мрачно сказал я. — Он может помнить твою прежнюю верность, но не пощадит того, кто столь открыто нарушил его законы. — Знаю, — спокойно ответил Прометей. И хотя мы говорили о его гибели, он оставался пугающе безмятежен. — Моя свобода была утрачена в тот миг, когда я передал людям этот маленький огонь. Уверен, Зевс найдёт способ заставить меня желать смерти — какой бы недостижимой она ни была. Я не мог понять, как он способен говорить так спокойно, словно на чаше весов не лежала вся его вечность. — Зачем ты сделал это ради людей? — спросил я. — Ради смертных? Прометей устало улыбнулся. — Потому что я создал их. А за то, что мы создаём, мы несём ответственность. Он опустил взгляд на собственные руки, медленно развернул ладони вверх и пошевелил пальцами — будто и сам до конца не верил тому, что они сумели сотворить. — Знаешь ли ты, какова средняя продолжительность человеческой жизни, Эрос? — продолжил он, и на его губах мелькнула едва заметная улыбка. — Всего тридцать пять лет. Они были созданы — я создал их — по образу богов, и всё же по сравнению с нами они не более чем муравьи. Если теперь они смогут ложиться спать с сытым животом, наполненным не сырой, а приготовленной пищей, или согревать ноющие кости в зимнюю стужу — что это изменит для таких богов, как ты и я? — Ты обезумел, — сказал я ему. — Дары смертным всегда оборачиваются последствиями, которых мы не можем предвидеть. — Возможно, ты прав, — спокойно ответил Прометей, подливая себе ещё амброзии. Вероятно, это был последний кубок, которым ему предстояло насладиться очень долгое время. — Но я советую тебе пересмотреть своё мнение о человечестве. Они куда больше похожи на нас, чем ты думаешь. Если дать им шанс, они, быть может, и сами достигнут божественности. И я доволен тем, что помог им сделать первый шаг. Мысль о родстве с этими эфемерными существами, столь порабощёнными своими страстями, заставила меня невольно содрогнуться. Мы лучше них, хотелось мне сказать. Мы вечны. Мы — боги. Между нами повисло молчание, нарушаемое лишь криками чаек и глухим рокотом волн, разбивавшихся о сланцевый берег. — Тогда зачем ты пришёл ко мне? — наконец спросил я. Глаза Прометея были тёмно-зелёными, уходящими в синеву — цвета моря, бушевавшего внизу под утёсами, и столь же глубокими. — Я хотел, чтобы ты услышал эту историю из моих собственных уст и понял цену человечества. В твоих руках великая и страшная сила, мой друг, сила, способная изменить судьбу смертного. Ты можешь стать для них либо погибелью, либо спасением. Я едва не рассмеялся. — И ради этого ты пришёл ко мне в последние часы своей свободы? Чтобы попросить меня быть добрее к людям? Прометей пожал плечами. — Можешь считать так. А можешь — моей попыткой подготовить тебя к твоей судьбе. «Предвидящий» — таково было значение его имени, и меня пробрал холод при мысли о том, что именно он мог увидеть. Я поспешил сменить тему. — Что ж, Зевс, кажется, весьма благоволит человечеству. Ты слышал о его новом полусмертном сыне — Дионисе? Быть может, Громовержец всё-таки пощадит тебя. — Быть может, — с печальной улыбкой ответил Прометей. В этой улыбке уже жило знание грядущего: скалистый утёс, голодный орёл и печень, вырываемая из груди снова и снова — день за днём, без конца. Когда приговор Прометея был приведён в исполнение, я ещё долго размышлял над его словами и вновь обратил взгляд к человечеству. Мне хотелось понять, что именно увидел Прометей в этих странных существах, если ради них он согласился на столь чудовищные муки. Да и, признаться, у меня было не так уж много способов занять вечность. Я лениво скользнул в один из человеческих городов — Тиринф, как они его называли. Тогда это было скорее большое селение: кучка домов вокруг дворца, окружённого низкой стеной. Люди стекались сюда, чтобы обмениваться вещами, которые научились создавать после дара священного огня Прометея: тонкими тканями, густыми винами, затейливыми украшениями из золота и серебра. Моё внимание привлекла процессия, в центре которой покачивался позолоченный паланкин. Внутри сидела юная женщина — в том кратком возрасте, когда смертные почти сравниваются красотой с богами. Она была облачена в роскошные одежды, но пальцы её нервно теребили вышивку на подоле платья. Меня охватила странная жалость: почему столь прекрасное создание выглядело таким несчастным? Я проследил, как паланкин внесли во дворец, где девушку передали седобородому мужчине. На голове его сверкал золотой венец, и он сурово отдавал приказы окружающим. Последовали ритуалы и торжественные речи — о, как смертные любили свои обряды. Я устроился под сводами крыши, скрывшись под покровом собственной божественности. Так я узнал, что девушку зовут Антея, а мужчину — Прет, царь этого города. Когда пир закончился и гости разошлись, Прет отвёл Антею в свои покои. Он навалился на неё своим старым тяжёлым телом и неловко задвигался, пока не содрогнулся от удовлетворения, а затем отвернулся и уснул. Антея же лежала неподвижно, широко раскрыв глаза и глядя в потолок. Меня передёрнуло от отвращения. Желание было моей стихией, а это — его извращением. И смертные, и бессмертные, казалось, бесконечно находили способы превратить мой дар во что-то мерзкое. Но, возможно, ещё можно было что-то исправить. «Ты можешь стать для них либо погибелью, либо спасением», — сказал Прометей. Он хотел, чтобы я помог этим существам. И я был уверен: такая прекрасная девушка заслуживает узнать любовь иной. Поэтому я решил найти более достойный объект для чувств Антеи. Им стал Беллерофонт — сын морского бога Посейдона и смертной женщины. В те времена рождалось множество подобных детей: смертных по крови матерей, но отмеченных дарами богов. Беллерофонт был силён, красив и лишь на несколько лет старше Антеи. Несравнимо лучшая партия. Когда Беллерофонт вошёл в тронный зал, чтобы преклонить колено перед Претом и принести ему клятву верности, я вложил стрелу в золотой лук. Я прицелился в Антею, сидевшую рядом с мужем. Мои стрелы никогда не промахиваются. Я увидел, как Антея вздрогнула, когда невидимая стрела достигла цели. Её вуаль дрогнула от прерывистого выдоха. Она подалась вперёд, когда Беллерофонт поднялся с колен. Хотя ткань скрывала её глаза, я чувствовал, как её взгляд задержался на его фигуре. Мне казалось, она бросится за ним вслед. Но вместо этого Антея осталась сидеть неподвижно, словно статуя. Лишь исполнив свой долг, она поспешила обратно в покои и рухнула на постель, будто в горячке. Я ждал, когда мой дар начнёт действовать. Но Антея стала избегать пиршественного зала, покидала мужа всякий раз, когда Беллерофонт являлся с докладом, отказывалась от еды и питья, бледнела и худела день ото дня. Я был озадачен. Неужели мои стрелы вызвали какую-то болезнь? Подобного прежде не случалось. Но смертные были странными существами, а любовь — ещё более странной. Однажды вечером, к моей радости, Антея тайком покинула свои покои. Она бродила по коридорам дворца, пока не нашла Беллерофонта в пустом проходе. Несколько мгновений она просто стояла, тяжело дыша и глядя на него. Затем шагнула вперёд, обвила его шею тонкими руками и подняла лицо для поцелуя. Беллерофонт оттолкнул её так грубо, что она едва не упала. С выражением омерзения он бросил ей обвинение в неверности Прету и стремительно ушёл. У меня упало сердце. Только тогда я осознал весь масштаб своей ошибки. Я полагал, что такому молодому и пылкому мужчине, как Беллерофонт, не нужна помощь, чтобы возжелать столь прекрасную женщину. Но я ничего не понимал в человеческих обычаях — и ещё меньше в узах брака. Я видел, как Антея бросилась в покои мужа. Опустившись к его ногам, она сбивчиво пересказала произошедшее — так, будто Беллерофонт сам напал на неё в тёмном коридоре. Я был поражён. Почему она стыдилась собственного желания? Лицо Прета побагровело от ярости. Он поклялся отправить Беллерофонта на бой с ужасной Химерой — чудовищем, чьё дыхание было белым пламенем. Ни один герой, казалось, не мог пережить такую встречу. С высокой башни дворца Антея смотрела, как Беллерофонт отправляется в путь. Когда он скрылся из виду, она нашла длинную верёвку и закрепила её на потолочной балке. Я с любопытством наблюдал, как она завязывает петлю, подставляет под неё стул и встаёт на него. Верёвка легла ей на шею, точно ожерелье. А потом она выбила стул ногой. Меня охватил ужас. Я отбросил скрывавшие меня чары и ринулся вперёд, лихорадочно пытаясь развязать узел. Но когда мне это удалось, было уже поздно. Я держал в руках коченеющее тело Антеи, пока её душа, подобно заблудившейся голубке, не упорхнула в Подземный мир. Я хотел подарить ей любовь. А обрёк её на смерть. Смерть Антеи была подобна камню, брошенному в тихий пруд, — без единой ряби. Не прошло и двух недель, как Прет взял себе новую жену, эфиопскую царевну. А вскоре Беллерофонт триумфально вернулся в город после победы над Химерой, встречаемый ликующими криками толпы. И я ненавидел его так сильно, что дрожал от этой ненависти. В одном я был уверен окончательно. Прометей создал человечество по образу богов, но лишь завернул все наши худшие качества в слабую смертную плоть. Люди были коварны, жадны и жестоки. Мой дар был растрачен на них впустую — и, более того, они вовсе не заслуживали спасения. Историю Антеи я рассказал Гее, к которой иногда приходил. Я был единственным, кто ещё навещал её. Остальные боги давно забыли ту, что когда-то была матерью мира, слишком занятые своими мелкими драмами и интригами. Но я помнил ту, что была моим другом в юности мира. Даже если теперь она лежала безмолвная под пустым небом, где прежде царил Уран, я знал: она слушает. — А потом, когда Беллерофонт ушёл, она повесилась под стропилами, — закончил я. — Какая бессмысленная гибель. Я совсем этого не понимаю. Тишина разверзлась вокруг. Я и не ждал ответа, но всё равно эта тишина казалась невыносимой. Обычно мне нравилось говорить без помех, но сегодня молчание Геи тревожило меня. Я отчаянно хотел, чтобы она произнесла хоть слово — что угодно, что помогло бы понять, где я ошибся. Скучала ли Гея по Урану или ненавидела его — я так никогда и не узнал. Она лишь смотрела в небо, неподвижная и бесчувственная, настолько близкая к смерти, насколько это возможно для бога. И тогда я понял: Смерть — это милосердие. Именно смерть по-настоящему отличала людей от богов. Смерть придавала их жизням форму и смысл. Осознание собственной смертности позволило Беллерофонту обрести невообразимую славу — ведь какому бессмертному пришло бы в голову стремиться стать героем? И теперь я понял: смерть освободила Антею от страдания. В Подземном мире нет ни радости, ни боли, а воды Леты смывают всякую память. Смерть приносила перемены, рождая бесконечные возможности. За одну жизнь человек мог быть ребёнком, воином, родителем, целителем, мудрецом — и наконец трупом. Бог же мог быть лишь богом. Неизменным. Навеки прикованным к собственной сути, как планета — к своему пути вокруг солнца. Я был уверен: именно смерть каким-то образом породила ту нерушимую связь между стариком и старухой, которых я видел давным-давно. Они давно стали прахом, но их тихий покой всё ещё преследовал меня. Быть может, это была моя врождённая жадность — желание обладать единственным, что было мне запрещено. А может, меня терзала память о смерти Антеи или жгло стремление испытать то, что испытала она. Так или иначе, мной овладела одна мысль: Я хотел познать смерть. Я вскрывал себе вены осколками обсидиана — но кожа мгновенно срасталась вновь. Я бросался с огромных высот — и чувствовал лишь, как кости с хрустом становятся на место, а разорванная плоть затягивается. Я пил смертельные яды, но просыпался после бесцветного сна лишь с тяжёлой болью в голове. Боль стала противовесом удовольствию, которое прежде управляло всей моей жизнью, пока не утратило всякий смысл. Дни текли один в другой, ничему меня не уча. Их наполняли бессмысленные развлечения: очередное поручение Афродиты, визит Зефира, мелкие интриги младших богов. Я свёл свою жизнь к её голому остову — небо, море и камень. Год сменялся годом, и ничто больше не тревожило мою душу. Повторение — вот чем была моя жизнь тогда. Тусклая череда лет не оставляла во мне следа, словно отпечатки ног на песке, смываемые приливом.