Психея и Эрос

Когда мне исполнилось тринадцать, я вместе с семьёй отправилась через холмы и долины Греции на свадьбу Елены и Менелая в Спарту. Я отодвинула занавески паланкина, который делила с матерью, чтобы посмотреть на других путников на дороге. Крестьяне везли урожай на рынок, паломники направлялись к каким-то храмам, целые семьи путешествовали, как и мы. Наконец матери наскучило моё бесконечное любопытство, и она велела мне ехать впереди вместе с отцом. Он тепло приветствовал меня, посадил перед собой на коня — как в детстве — и всю дорогу рассказывал о Спарте. Это был народ воинов, прославленный мощью своих армий. Даже их дочерей учили охоте и бою, совсем как меня. Последнее я отметила с особым интересом. Наконец впереди показался город. У него не было защитных стен — Спарта доверяла свою безопасность не камню и извести, а собственным воинам, — но у ворот нас уже ожидал почётный караул, чтобы проводить во дворец. Нас привели во внутренний двор, где стояла группа мужчин. Один из них громко окликнул нас и шагнул вперёд. Он был похож на моего отца, только куда массивнее. Если Алкай был поджарым и гибким, как волк, то Агамемнон напоминал медведя, весь перевитый мускулами. Живот натягивал тунику, подмышки которой потемнели от пота. Его нос ломали не меньше двух или трёх раз, отчего лицо казалось грубым и неровным. Даже в этот ясный день от него пахло потом и бронзой доспехов. — Алкай! — прогремел он. — Я и не знал, что у тебя есть сын. Отец неловко пошевелился. — Это… — Я Психея, — торопливо перебила я, спрыгивая с коня и подбегая к дяде Агамемнону. — Я столько о вас слышала, и… — А, дочь, — сказал он, и интерес мгновенно угас в его глазах. Он снова повернулся к отцу. — Алкай, ты опоздал. Мы с Менелаем хотели услышать твоё мнение насчёт аргивян… Они отвернулись, оставив меня стоять посреди пыльного двора рядом лишь с крытым паланкином матери и слугами. И сердце моё тяжело опустилось. Мать сослалась на недомогание, и её отвели отдыхать — дорога слишком утомила её. Меня же почти сразу потащили по другому коридору. Слуги поспешно сняли с меня запылённую дорожную одежду и облачили в жёсткий старый хитон, пахнущий затхлостью и кедром. Я разгладила длинные складки — куда длиннее подолов моих привычных коротких платьев и удобной одежды для верховой езды. Потом меня втолкнули в тёмную комнату; я едва не споткнулась по дороге. Как только я вошла, дверь с грохотом захлопнулась за спиной. — И кто же это у нас? — прозвучал мелодичный голос. Глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку. Комната находилась в глубине дворца, без окон, освещённая лишь несколькими лампами. Женские покои, поняла я с раздражением. Интересно, далеко ли отсюда отец и дяди, и смогу ли я их найти. — Я Психея, — неловко ответила я, глядя на заговорившую женщину. Мне хотелось показать своё мастерство в метании топора, а не сидеть в темноте со странными женщинами. — Дочь Алкая. — Принцесса Микен, — любезно произнесла женщина, склоняя голову. — Рада знакомству. Меня зовут Пенелопа, я царица Итаки. В полумраке я различила её большие тёмные глаза и густые каштановые кудри, строго убранные назад. Она не была ослепительной красавицей, но в её взгляде чувствовалась вдумчивость, а в голосе — редкая уверенность, делавшая её необычайно притягательной. Много лет спустя, познакомившись с её мужем Одиссеем, я нисколько не удивлюсь его связи с богиней Афиной. Пенелопа — с её ловкими руками и ещё более быстрым умом — казалась смертным отражением богини. — А это Клитемнестра, жена Агамемнона, — продолжила Пенелопа, указывая на женщину с кислым выражением лица, — и её дочери, Ифигения и Электра. Ифигения — замечательная ткачиха, почти твоя ровесница. Ифигения действительно была лишь немногим младше меня и смотрела с широко раскрытыми глазами, полными любопытства. У неё было открытое, доброе лицо и щёки, похожие на половинки спелого персика, а медный оттенок кожи выдавал наше родство. Её мать, Клитемнестра, напротив, выглядела так, словно держала во рту ломтик лимона. Рядом в корзине спала маленькая Электра. — А где её мать? — резко спросила Клитемнестра. — Мы не можем позволить приличной девушке разгуливать по дворцу одной. — Я не разгуливала, — раздражённо ответила я. — Моя мать отдыхает. Клитемнестра недовольно фыркнула, но Пенелопа лишь тихо рассмеялась. — Добро пожаловать, Психея. И пусть твоя мать скорее поправляется. Но позволь закончить знакомство, — она указала на четвёртую женщину в комнате. — Это моя сестра Елена. Наша прекрасная невеста. Комната была так темна, что сперва я не заметила ослепительной красоты женщины, сидевшей слева от Пенелопы. Назвать Елену красивой — всё равно что назвать солнце ярким: формально верно, но совершенно недостаточно. Волосы цвета мёда спадали вдоль острых скул и струились ниже изящной шеи. На ней было тонкое праздничное платье, а руки украшали узоры хны — знак скорой свадьбы. Я вспомнила рассказы дворцовой стражи в Тиринфе о её рождении, о том, как сам Зевс явился к её матери в облике лебедя. Раньше эти истории казались мне нелепыми, но теперь я уже не была так уверена. И только когда первое потрясение от её красоты прошло, я заметила печаль, застывшую на этих совершенных чертах. Елена была так поглощена собственным горем, что даже не взглянула на меня. Её тонкие пальцы лениво двигали челнок на ткацком станке. Я подумала, не болит ли у неё живот или нет ли у неё какой-нибудь скрытой раны. Как можно быть настолько несчастной в такой радостный день? Пенелопа снова вернулась к ткачеству. Сестра, сказала она. Если присмотреться, между ней и Еленой действительно можно было уловить сходство — но примерно такое же, как между уткой и лебедем. Я села и впервые в жизни оказалась лицом к лицу с пугающим и совершенно незнакомым предметом — ткацким станком. Я умела многое: определять размер зверя по следам, бесшумно подкрадываться к добыче сквозь заросли, без промаха стрелять пешей и верхом. Но ткать я не умела. Теперь мне это казалось досадным пробелом в воспитании царской дочери. Я украдкой посмотрела на остальных женщин, пытаясь понять, что делать, но это мало помогло. Руки Пенелопы двигались так, словно были созданы для этой работы: челнок легко скользил туда-сюда с приятным стуком. Даже у унылой Елены ткань ложилась ровно. Но всякий раз, когда я пыталась повторить их движения, у меня выходил лишь спутанный клубок нитей. И зачем женщины вообще всё время ткут? Сколько ткани может понадобиться одному дому? — Ты пропускаешь основу под утком. Маленькая ладонь накрыла мою руку и ловко распутала нити. — Вот эту часть нужно подогнуть сюда, видишь? Я повернулась и встретилась взглядом с мягкими, доверчивыми глазами Ифигении. Я улыбнулась в ответ. — Спасибо. Я никогда раньше этим не занималась. — Никогда? — Ифигения нахмурилась. — Девушка, которая не умеет ткать, — всё равно что птица, не умеющая летать. Я поморщилась. — Ну и что, что не умею? Зато я могу подстрелить птицу на лету! Меня сама Аталанта обучала. Я с удовлетворением увидела, как расширились её глаза. — Ты знакома с Аталантой? И умеешь стрелять из лука? Невероятно! Ты научишь меня? Щёки мои вспыхнули. Уже давно почти всё своё время я проводила с Аталантой, вдали от других детей дворца. Для девочек я была слишком грубой, а для мальчиков — слишком девчонкой; им не нравилось, когда какая-то принцесса бросала им вызов в играх. У меня никогда прежде не было друга моего возраста. — С радостью научу, — сказала я. — Но разве спартанские девушки не умеют этого с детства? Ифигения понизила голос: — Я не спартанка. Я всегда хотела научиться стрелять, но отец говорит, что девушке это неприлично. А моя… — Ифигения, — резко оборвала её Клитемнестра. — Хватит болтать. Это неприлично. «Молчание — лучшее украшение женщины». Никогда не забывай об этом. Я уже слышала эту пословицу от своей кормилицы Майи, но та обычно произносила её шутливо. Мне всегда казалось, что это насмешка. Однако Клитемнестра говорила совершенно серьёзно. Ифигения тут же умолкла. Я встретила тяжёлый взгляд тётки и не отвела глаз, пока она наконец не вернулась к работе с неодобрительным вздохом. Внезапно комнату прорезал приглушённый всхлип. Я подняла голову. Елена плакала. Крупные слёзы катились по её безупречному лицу и падали на ткань на станке. Она театрально всхлипывала, и из носа у неё текли сопли. Губы Клитемнестры презрительно сжались, но первой заговорила Пенелопа, не прекращая ткать: — Елена, у нас гости. Постарайся взять себя в руки. — Не могу! — простонала Елена. — Меня продают как корову какому-то мужчине, которого я даже не знаю! — Это твой муж, Елена, и ты с ним знакома. Более того, если помнишь, тебе позволили самой выбрать его. В голосе Пенелопы звучало лишь лёгкое раздражение, но было ясно: терпение её на исходе. — Я выбрала его среди толпы! Я ничего о нём не знаю. А вдруг он будет меня бить? Или напиваться до беспамятства? Или гоняться за служанками? — Тебе следовало бы быть благодарной уже за то, что тебе вообще позволили выбирать мужа, — резко сказала Клитемнестра. — Большинству женщин не дают и этого. Елена выпрямилась и бросила на неё яростный взгляд. — Мне вообще никто не давал выбора! Все только и твердили, что я обязана выбрать себе мужа, а женихи готовы были перегрызть друг другу глотки. Спарте нужен наследник. — Она презрительно усмехнулась, оскалив зубы почти по-звериному, и всё же оставалась прекраснее любой женщины в миг её наибольшего очарования. — Я была создана для большего. Я хотела увидеть мир, влюбиться, жить по-настоящему, а не провести всю жизнь прикованной к какому-нибудь волосатому грубияну. Я украдкой взглянула на неё. Меня так ослепила красота Елены, что я сразу не заметила живого блеска разума в её глазах. У меня возникло чувство, что с ней это случалось постоянно. — Елена. — Голос Пенелопы стал твёрдым, и вся прежняя мягкость исчезла. Она остановила ткачество и пристально посмотрела на сестру. — Никто из нас не имел выбора. Думаешь, я мечтала выйти за Одиссея и уехать на Итаку, где овец больше, чем людей, а камней больше, чем овец? Мы женщины, и обязаны следовать своему долгу. По крайней мере, тебе хотя бы не придётся покидать Спарту. — И всё же повторю ещё раз: «Молчание — лучшее украшение женщины», — чопорно произнесла Клитемнестра. Мне захотелось швырнуть её ткацкий станок в реку. Плечи Елены опустились. Поняв наконец, что сочувствия здесь не дождаться, она вновь повернулась к своему станку. Но слёзы, продолжавшие катиться по её щекам, она вытирать не стала. Я сидела, неловко добавляя новые бугристые ряды к своему жалкому полотну, а мысли мои метались всё тревожнее. Положение Елены не давало мне покоя; чем сильнее я пыталась отогнать эту мысль, тем глубже она впивалась в сознание. До сих пор собственное замужество казалось мне чем-то далёким и туманным, но ведь я была всего на несколько лет младше Елены. Скоро и от меня будут ждать покорности — союза с мужчиной, которого я почти не знаю. Раньше свадьбы представлялись мне лишь шумными праздниками с музыкой и угощениями; я никогда не задумывалась о том, что ждёт невест после торжества. Я давно замечала, что истории о героях почти всегда рассказывают о мужчинах, и Аталанта была редчайшим исключением. Женщины же, если им вообще находилось место в легендах, существовали лишь как матери, возлюбленные — или чудовища. У меня было пророчество Оракула. Но что значило пророчество перед молчанием самих преданий? И тогда я с нарастающей тревогой осознала: пропасть между мной и Персеем или Беллерофонтом пролегает вовсе не из-за божественного происхождения, а из-за пола. Сынам богов доставались героическое воспитание, дары небожителей и бессмертная слава. Дочери же — подобно Елене — становились лишь наградой, которую можно выиграть. Люди говорили, что Зевс явился к матери Елены, Леде, в облике лебедя, но сейчас он совсем не походил на лебедя. Я видела лебедей на высокогорных лесных озёрах: заботливые птицы, ведущие за собой цепочки пушистых птенцов. Боги же бросали своих смертных детей на произвол судьбы, пока те не становились им полезны. И если судить по глазам Елены, брак был пропастью утраченных возможностей. Цепью, приковывающей женщину к мужчине, которого она не знает, мужчине, властвующему над её телом и будущим. Если даже дочь бога могла надеяться лишь на это, то что оставалось мне — рождённой смертными с обеих сторон? Свадьба превратилась в шумное безумие. Мужчины были навеселе, раскрасневшиеся от вина, и горланили песни, безнадёжно фальшивя. В Спарте существовал обычай, предупредила меня Ифигения: жених должен был «похитить» невесту. Это был древний ритуал, призванный сохранить чистоту женщины, прежде чем её похитит какой-нибудь злой дух или коварное существо, привлечённое праздничным шумом. Так, по крайней мере, объясняла Ифигения между шёпотом очередных советов по ткачеству. Клитемнестра лишь презрительно фыркнула. — Нет, это ради мужчин. Они не привыкли к женщинам, которые не кричат. И всё же, когда мой дядя Менелай перекинул Елену через плечо, словно мешок зерна, и понёс её прочь из зала, моя рука невольно дёрнулась к бедру, будто там должно было висеть оружие. Елена даже не пыталась скрыть слёзы, и я вдруг поняла: в её заплаканных глазах была своя храбрость, отказ притворяться довольной. Она не собиралась улыбаться своим пленителям. Остальные мужчины последовали за Менелаем. Когда их крики стихли вдали, Пенелопа жестом велела нам подняться и идти за ней. Мать ждала нас в пиршественном зале. Несмотря на тёмные круги под глазами, она выглядела бодрой. Отец сидел по другую сторону зала среди мужчин, рядом с огромным Агамемноном. Я не видела Алкая среди тех, кто унёс Елену, и тщетно пыталась убедить себя, что мой отец никогда бы не участвовал в подобной дикости. Я ничего не рассказала матери о том, что произошло в женских покоях, но всё время украдкой наблюдала за ней. Неужели и моя хрупкая мать когда-то плакала перед собственной свадьбой, как Елена? Неужели отец тоже унёс её под крики и пьяные похвальбы? Мои родители всегда казались мне столь естественной парой, но теперь я понимала, какие тайны могут скрываться в полумраке женских покоев. Менелай, сидевший рядом с новобрачной на возвышении, был пьян от вина, но сиял блаженным счастьем. Ещё бы — он получил и жену, и царство в придачу. Елена же выглядела так, словно присутствовала на собственных похоронах. Произносились тосты и клятвы, смысла которых я почти не слушала. Мысли мои были далеко. — Мама… а я когда-нибудь выйду замуж? — тихо спросила я. Астидамия ласково улыбнулась. — Конечно, моя дорогая. У тебя будет самая великолепная свадьба из всех. Пенелопа отвлекла её прежде, чем мать успела заметить ужас на моём лице. Передо мной поставили блюдо с едой, но аппетит исчез. Музыканты играли, акробаты выступали, но я ничего не видела и не слышала. Перед глазами стояла только тоска в глазах Елены — судьба, ожидавшая и меня тоже. И больше всего на свете мне хотелось сбежать из мира мужчин и женщин обратно в лес — туда, где я снова могла бы стать диким существом.

***

На следующее утро меня разбудил стук в дверь. Я приподняла голову с подушки, удивлённая. Розовоперстая заря лишь начинала просачиваться в окна. Родители ещё спали на широком ложе неподалёку, а слуги, разметавшись на тюфяках, тихо похрапывали. Я бесшумно пересекла комнату и открыла дверь. На пороге стояла Ифигения — с луком, колчаном стрел и озорной улыбкой. — Я взяла это у моего брата Ореста, — прошептала она. — Всего-то пригрозила рассказать матери о той служанке, с которой он тайком встречается. Наверное, на моём лице отразилось полное недоумение, потому что она поспешно добавила: — Ты ведь обещала научить меня стрелять. — И правда обещала! — тоже шёпотом ответила я. — Лук тебе великоват, но ничего, справимся. Пойдём. Я оглянулась на комнату, где все ещё спали крепким сном. Казалось почти несправедливым будить родителей ради разрешения. Поэтому я просто взяла Ифигению за руку, и мы вместе бесшумно побежали по дворцу, мимо груд дремлющих свадебных гостей, так и оставшихся ночевать в залах. Утренний воздух был холоден; я не успела ни надеть сандалии, ни накинуть плащ, но мне было всё равно. Мы нашли пустой двор — просторный, без окон, словно созданный для стрельбы. Я отыскала мешок с песком и кое-как пристроила его у края большого цветочного сосуда, чтобы он служил мишенью. Затем показала Ифигении, как укладывать стрелу и натягивать тетиву. Её руки дрожали от напряжения, но губы были упрямо сжаты. — Хорошо, хорошо, — сказала я. — Только опусти локоть. Иначе выстрелу не хватит силы. Локоть тут же опустился. Ифигения прицелилась и отпустила тетиву; стрела бесполезно звякнула о каменные плиты. Я уже открыла рот, чтобы подбодрить её, но кузине это было не нужно. Она уже хмуро вытаскивала из колчана следующую стрелу. На этот раз стрела вонзилась в грубую ткань мешка. Ифигения радостно взвизгнула и захлопала в ладоши, словно маленькая девочка, хотя лук всё же удержала. — Да ты прирождённая лучница, — сказала я. Аталанта на моём месте, наверное, сразу принялась бы разбирать её стойку и технику, но я могла лишь сиять от гордости. Ифигения застенчиво посмотрела на меня. — Я много раз наблюдала, как тренируются люди отца. Это не так трудно, как кажется. Во мне вспыхнуло любопытство. — Ты говорила, что ты не спартанка. Откуда же ты? Ифигения пожала узкими плечами. — Отовсюду понемногу. Отец воюет за тех, кто готов платить, и мы идём туда, где он нужен. Многие думают, будто страшно жить среди воинов и всё время переезжать с места на место, но это не так. Люди отца добры ко мне… только других девочек рядом почти никогда нет. Разве что сестра Электра, но она ещё даже говорить не умеет. — У меня нет братьев и сестёр, — призналась я, представляя себе жизнь среди военного отряда. Это казалось невероятно увлекательным. — Иногда мне хотелось бы, чтобы были. — Тогда я буду твоей сестрой, — выпалила Ифигения. Она закинула лук за плечо, освобождая руки, и переплела свои пальцы с моими — мягкие, маленькие, но удивительно крепкие. — Клятвенной сестрой. Мы принесём обет, как воины моего отца, и будем тайно упражняться в стрельбе всю жизнь. Она улыбнулась мне так широко и искренне, что я не смогла удержаться от ответной улыбки. Когда Ифигения улыбалась, казалось, будто тепло летнего полудня касается самой души. — Так и будет, — сказала я, крепче сжимая её ладонь. Ифигения задумчиво наклонила голову, словно птица. — Ты ведь говорила, что тебя обучала сама великая Аталанта? Она любимица богини Артемиды, и, думаю, именно Артемида свела нас. — Она понизила голос до шёпота. — Я мечтаю однажды посвятить себя богине. Отец говорит, что я выйду замуж за царя и рожу ему сыновей, но я этого не хочу. Я хочу стать жрицей Артемиды. Моё сердце наполнилось теплом. Мы действительно были сёстрами — не только по крови, но и по тому, что любили. — И я тоже, — с горячей убеждённостью сказала я. — Стану её жрицей, а потом — странствующей героиней, как Аталанта. Ифигения игриво сморщила нос. — Нельзя быть и тем и другим, Психея. Придётся выбрать. Но что бы ты ни выбрала, я обещаю — я буду рядом. Ответить я не успела. Тишину раннего утра прорезал громовой голос. В дверях стоял мой дядя Агамемнон. Глаза его были налиты кровью после вчерашнего пиршества, а от него самого несло немытым телом и вином. Ифигения отшатнулась, когда он двинулся к нам. — Отец, прости, я… Хлёсткий удар. Ифигения пошатнулась; пощёчина была такой сильной, что едва не сбила её с ног. Я оцепенела от ужаса. Мой отец никогда не ударил бы меня — ни за какой проступок под солнцем. Не раздумывая, я шагнула между Агамемноном и его дочерью, сжимая в руке стрелу. Её наконечник был острым, как нож. Налитый кровью взгляд Агамемнона скользнул вниз, к стреле. Из глубины его груди вырвался низкий рокот, и лишь спустя мгновение я поняла, что это смех. — И что именно ты собираешься делать этим? — спросил он. Потом прищурился, наконец как следует разглядев моё лицо. — А-а… так ты дочь Алкая. — Да, — ответила я, дрожа, как натянутая тетива, но не опуская глаз. Он возвышался надо мной горой плоти и мышц. Каждая его ладонь была больше моей головы; один удар — и меня отбросило бы прочь. Я вспомнила огромных медведей, бродивших по лесам возле Микен. Я ещё не убивала медведя, но Аталанта обещала когда-нибудь научить меня. Если я смогу однажды встретиться лицом к лицу с таким зверем, то смогу выдержать и взгляд дяди — у него ведь нет ни когтей, ни клыков. Агамемнон долго смотрел на меня непроницаемым взглядом. Наконец он отвернулся и снова посмотрел на Ифигению, всё ещё прижимавшую ладонь к пылающей щеке. — Что я тебе говорил насчёт оружия, дурочка? — рявкнул он. — Ты ещё сломаешь что-нибудь ценное. А ты, — его мутные глаза впились в меня, — мой брат может воспитывать тебя как ему угодно, но мою дочь в это не втягивай. Он схватил Ифигению за руку и потащил прочь, словно провинившегося щенка. Я слышала, как она что-то тихо бормотала в оправдание, но Агамемнон её даже не слушал. Когда они исчезали за дверью, Ифигения поймала мой взгляд и подняла свободную руку в коротком, печальном прощании. Теперь, оглядываясь назад, я нисколько не удивляюсь, что такой человек, как Агамемнон, так цеплялся за ту малую власть, которой обладал. Его старший брат Алкай унаследовал Микены от отца. Младший брат, Менелай, получил не только Спарту, но и Елену — прекраснейшую женщину в мире. А что было у самого Агамемнона? Жена, кислая как лимон. Один ребёнок, который его боялся, и другой — слишком маленький, чтобы понимать. Да ещё отряд наёмников вместо настоящих верных людей. У него даже собственного дворца не было, чтобы разместить их. Жалкий человек, если вдуматься. Жалкий и озлобленный. Хотя это не оправдывает ни того, что он сделал, ни того, что ему ещё предстояло совершить.