Психея и Эрос

Моя история начинается ещё до того, как появились сами истории, — в те времена, когда существовали лишь земля и небо, уходящие в бесконечность. Моря тогда ещё не было. Нас было меньше дюжины — первые стихийные боги, поднявшиеся из бездонной бездны Хаоса, что, полагаю, можно назвать и другим словом для пустоты. Трава новорождённого мира щекотала мне ступни, когда я делал свои первые шаги. Я опустил взгляд. В правой руке у меня был изящный лук, а у пояса висел колчан со стрелами, оперёнными золотом. Их существование было неотделимо от моего собственного — они принадлежали мне так же естественно, как пальцы рук или ног. Я провёл пальцами по тетиве и ощутил ровное гудение силы, скрытой внутри. Я расправил руки, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы, и впервые вдохнул воздух. Широкие пернатые крылья выгнулись за моими плечами, коснувшись чрева небесного бога Урана. Я зарыл пальцы ног в рыхлую землю и замер, поражённый этим ощущением. Мир был начертан простыми линиями — пустой, необжитый, ожидающий. Ещё не существовало дриад, чтобы воздвигать леса над землёй, и мягкий ветер не нёс аромата цветов. Вокруг почти ничего не было: несколько камней, немного травы. — Что это за место? — вслух спросил я. — Кажется, это называют землёй, — ответил голос вокруг меня. — Добро пожаловать. Я — Гея. Широкая земля под моими ногами содрогнулась. Я почувствовал, как на меня обращает внимание нечто необъятное — существо, простирающееся шире равнин и далёкой линии гор, — но страха не испытал. До меня донёсся смех, лёгкий и ласковый. — Гея, — повторил я, перекатывая её имя на языке. И тогда я ощутил взгляд, полный весёлого любопытства. Мне открылись лишь смутные очертания лица: гордый нос, щедрые губы, волосы, похожие на реки, которые только начинали струиться по трещинам земли. — Хорошее место, хотя и довольно одинокое, — сказала Гея. Затем её внимание сместилось. — Впрочем, не для тебя, похоже. Кто-то идёт. Безмерное присутствие исчезло, и я едва не пошатнулся от внезапной пустоты. Подняв голову, я действительно увидел приближающуюся фигуру. В отличие от созданной из самой земли Геи, она походила на меня. У неё были руки с пятью пальцами и две ноги, легко несущие её по земле. Она была моим совершенным отражением в женском облике: золотые волосы, бронзовая кожа и зелёные глаза, хотя в её взгляде таилась змеиная хитрость. Это была Эрида — богиня раздора, споров и разрушенного. Моя космическая сестра-близнец, хотя нравилась она мне не больше, чем правая рука нравится левой. — Вот ты где, — сказала Эрида, подойдя ближе. — Я повсюду тебя искала. Нас ждёт множество дел, дорогой брат. Пойдём. Я посмотрел на мир, который только начинал принимать очертания. Острые горы на горизонте, первые тонкие полосы облаков в небе. Мир был пуст, но ненадолго. Я вспомнил слова Геи: Хорошее место, хотя и довольно одинокое. Я уже чувствовал тяжесть этого ожидания — новое будущее, мучительно стремящееся родиться. — Думаю, нет, — ответил я. Эрида уставилась на меня так, словно я заявил, что собираюсь запихнуть всё синее небо Урана себе в рот. Несогласие было тогда чем-то новым, и её явно раздражало, что первой до этого не додумалась она. — Мы боги. Мы создаём и разрушаем, — настаивала она. — Это наш долг. — Если мы боги, — ответил я, — то можем делать всё, что захотим. И, подтверждая свои слова делом, я лёг на тёплый камень и закрыл глаза. Спустя некоторое время я услышал, как Эрида с раздражённым фырканьем ушла прочь. Не знаю, сколько я спал. Сон не является необходимостью для богов, но он — великое наслаждение, а на наслаждениях мы не экономим. Меня разбудили пальцы ветра, скользнувшие по щекам и растрепавшие волосы. Открыв глаза, я увидел угловатое лицо и глаза, голубые, как безоблачное небо. — И долго ты собираешься здесь лежать? — спросил незнакомец. Я сразу узнал Зефира — одного из братьев, правивших четырьмя ветрами. — Столько, сколько захочу, — ответил я. В его ясных глазах отражался я сам: золотые волосы, бронзовая кожа, глаза зелёные, как трава подо мной. Надо признать, я показался себе весьма красивым. Зефир кивнул, уже теряя интерес; позже я узнаю, что он так же непостоянен, как и подвластные ему ветра. Его взгляд скользнул к луку и колчану у моего бедра. — И что они делают? — спросил он. Я наконец сел и взял их в руки, взвешивая. — Может быть, узнаем вместе? — сказал я, и на губах моих появилась улыбка. Я вытащил из колчана одну стрелу. Древко её было отполировано до почти совершенной гладкости, наконечник выкован из бронзы. Мне казалось, она создана для полёта, но сама по себе оставалась неподвижной. Тогда я взглянул на лук. Они словно звали друг друга — две части единого целого, жаждущие соединиться. Я упёр древко стрелы в натянутую тетиву. И тогда предназначение лука открылось мне с абсолютной ясностью. Рана, соединяющая две половины воедино. Оружие, обладающее силой исцелять. Я подумал об одиночестве Геи — и сразу понял, что должен сделать. Я направил бронзовый наконечник стрелы в огромный лазурный свод Урана — бога неба. В самом этом движении лука рождалось прекрасное напряжение, которое могло найти успокоение лишь в освобождении. Я разжал пальцы, и стрела сорвалась в полёт. Зефир одобрительно загудел и призвал лёгкий ветер, чтобы тот донёс её до цели. Ветер был силён, а рука моя — верна. Взгляд Урана пал на Гею, землю, — и впервые в мире появилась любовь. Любовь определённого рода, разумеется. У греков есть три слова для любви, но у богов — только одно. Я был богом желания, и очень скоро понял, что это означает. Мои стрелы пробуждали желание везде, куда попадали, если я вкладывал в них свою волю. Поначалу мне казалось, что это прекрасно. Гея радостно приняла ухаживания Урана и вскоре стала его супругой. Из их союза родились божества, которым предстояло властвовать над морем, памятью и временем, и их счастье наполнило собой мир. Я щедро дарил свои стрелы другим и сам временами пил из источника желания, разделяя ложе с нимфами или сатирами — хотя всегда следил за тем, чтобы не ощутить укола собственных стрел, не желая падать слишком глубоко. В близости была сладость, похожая на бесконечное восхождение по дереву летом, когда вершина всё никак не достигается. Мне казалось, именно в этом и заключён мой дар миру — наслаждение, которое я могу дарить другим, встречая их радостное согласие. Тогда я ещё не знал, насколько жестокой может быть любовь. Я видел, как любовь между Ураном и Геей стала горькой. Уран запретил ей рожать новых детей, боясь, что кто-нибудь из них превзойдёт его. А когда Гея не подчинилась, он стал жесток с ней. Тогда их сын Кронос восстал на защиту матери и сумел низвергнуть своего отца, Урана. Но победы ему оказалось мало: на глазах у всех он оскопил Урана и бросил его отсечённую плоть в море. Он называл это местью за свою мать Гею, но богиня земли была потрясена этим зверством. Сломленная жестокостью мужа и свирепостью сына, она отстранилась от мира и погрузилась в бесконечный сон. Она стала самой землёй — и ничем более. Землёй, но уже не собой. Мои необузданные деяния привнесли в мир нечто новое и уродливое. Тогда я понял, что желание может быть источником боли, а не радости. Мои стрелы способны гноиться в раненом сердце, распространяясь, как зараза. А может быть, сама любовь с самого начала была испорченной. После этого я отдалился от мира богов. Я сторонился влюблённых божеств, тянувшихся ко мне и шептавших моё имя с непонятной мне страстью. Они чувствовали исходящее от меня желание, силу, которой я владел, и их влекло ко мне так же неотвратимо, как кровь привлекает акул. Но я знал, как быстро нежность в их глазах способна превратиться в ненависть, и понимал, что для них я — лишь добыча, которую нужно завоевать. Мне не хотелось иметь с этим ничего общего. Я отвернулся. Только Зефир остался моим другом, смеясь над моей замкнутостью. — Будет приятно навещать тебя и хоть ненадолго спасаться от этой толпы, — сказал он, когда я поведал ему о своих намерениях. Вдали от горы Отрис — обители первых богов — я нашёл высокий утёс, нависший над морем. Место было пустынным и уединённым; единственным звуком оставался грохот волн о чёрные острые скалы. Моими соседями были лишь морские птицы, свившие гнёзда высоко в утёсах и не обращавшие на меня никакого внимания. Жизнь здесь, на краю мира, была суровой и неподвижной, и ничего зелёного не росло. Это место могло быть как началом мира, так и его концом. Оно было совершенным. Я пересёк каменистый берег и положил ладонь на выбеленные морем камни. Под пальцами они казались тёплыми, словно живыми. Я закрыл глаза и позвал Гею. Мою сестру. Моего древнейшего друга. Даже в своём забытьи она откликнулась. Высоко в скалах раздался тяжёлый скрежет, и я поднял голову, наблюдая, как сама земля начинает меняться и перестраиваться. С той же лёгкостью, с какой смертная женщина подрезает волосы, Гея высекла для меня величественный дом прямо в склоне утёса. Изящная каменная лестница уводила от берега вверх, к жилищу среди скал, проходя через террасы, утопающие в ярких душистых цветах. Гея была щедра. Я знал: всё внутри окажется созданным по моему вкусу. Стоит мне пожелать — и на столе появится пища, а кубки сами наполнятся божественным амброзием. Одежда будет возвращаться чистой и починенной, пятна исчезнут сами собой. В этом месте, созданном Геей для меня, сама реальность станет склоняться перед моими желаниями. Таковы были дары богини земли тем, кого она благоволила. Я наполню этот дом прекрасными вещами — цветным стеклом и драгоценными камнями, может быть, заведу пару питомцев. Мне всегда нравились павлины. И кошки тоже. Это будет место радости. — Спасибо, — прошептал я Гее, прежде чем расправить золотые крылья и взлететь к своему новому дому.

***

Но даже в этом далёком и пустынном месте моё одиночество не было гарантировано. От других богов ко мне непрерывным потоком приходили послания: одни просили дать им воспользоваться моими стрелами, другие — оказать услуги куда более интимного рода. Некоторые просьбы первого рода я исполнял, если цена была достойной, но никогда — второго. Я не забывал, что случилось с Ураном и Геей, и не собирался позволять себе попасть в ловушку любви, превратившейся в гниль. Однажды к моему дому у моря явилась моя сестра-близнец Эрида. Я нашёл её в террасном саду: она медленно проводила рукой по колоннаде с нарочитой томностью и смотрела на меня из-под ресниц. Я заметил, что на ней была полупрозрачная ткань, подчёркивавшая изгибы тела, а жёлтые волосы уложены в сложную корону из кос — причёску, которая могла бы выглядеть изысканно на ком-нибудь другом. Что она здесь делала? Обычно моя сестра предпочитала общество других богов — так ей было удобнее применять свои таланты. Эрида распространяла свой яд, словно одуванчик разносит семена по земле, нашёптывая злые сплетни в жадно склонённые уши. — Знаешь, дорогой брат, — произнесла Эрида голосом, который, вероятно, казался ей соблазнительным, хотя для меня он скрежетал, как ногти по камню, — все остальные боги уже соединились друг с другом, породили детей и заселили землю. А ты — нет. Я могла бы тебе с этим помочь. Она была моей сестрой, но среди богов подобные союзы не считались чем-то необычным. Более того, мы действительно были друг другу самой разумной парой. Подобно Гее и Урану, мы являлись противоположностями: желание и раздор, столь же взаимосвязанные, как земля и небо. И всё же меня вдруг охватила тревожная мысль: если мы с Эридой соединяемся, наши силы могут либо взаимно уничтожить друг друга… либо породить нечто куда более ужасное. Судя по всему, саму Эриду это нисколько не тревожило. — Эрида, дорогая сестра, — ласково ответил я, — я скорее выколю себе глаз собственной стрелой, чем лягу с тобой. Её лицо побледнело от ярости. После этого я не видел её несколько тысячелетий. Со временем на небесах разразилась вторая война. Кронос начал пожирать собственных детей, чтобы предотвратить новый мятеж, но одному из них удалось спастись. Этот забытый сын Кроноса однажды явился ко мне. То был Зевс Громовержец — в те времена ещё совсем молодой бог. Он ворвался в мой дом, уселся за огромный дубовый стол, налил себе амброзии и шумно осушил кубок. — Мне нужна твоя помощь, — сказал Зевс, и фиолетовые капли стекали в его длинную белую бороду. Хотя он был моложе меня на несколько столетий, выглядел он суровым седовласым старцем; боги принимают тот облик, который подходит им лучше всего. — Мой отец, Кронос, чудовище, и его нужно уничтожить. Я рассмеялся. — Когда-то Кронос говорил мне почти то же самое о своём собственном отце. Интересно, как скоро кто-нибудь из твоих детей постучится в мою дверь? Весёлое выражение исчезло с лица Зевса, челюсть его напряглась. За окнами яркое небо затянули грозовые тучи, словно наливающиеся синяки; между ними вспыхивали молнии. Над морем прокатился глухой рокот. Мои павлины тревожно заклекотали, кошки попрятались за мебель, но я остался неподвижен. Зевс поднялся из-за стола, не отходя ни на шаг. Он возвышался надо мной, мрачный, как само небо. — Хорошо. Если ты не желаешь мне помочь, то хотя бы не мешай. Но когда я стану царём богов, я не забуду твоего высокомерия. — Передавай привет своей супруге Гере, — сладко ответил я. Зевс покинул мой дом столь же бурно, как и подобает Громовержцу. Небо разорвали молнии, и хлынул дождь. Однажды мой друг Зефир ворвался в дом, взъерошенный и сияющий от новостей: Зевс одержал победу над Кроносом. Он изгнал отца и основал новую обитель власти на горе Олимп. Те, кто верно служил Зевсу, получили места среди Додекатеона — пантеона двенадцати богов. В ту пору их было лишь пятеро, но Зевс был уверен, что легко заполнит остальные места. Древних богов, вставших против него, отныне стали называть Титанами. Название было хитроумным: достаточно величественным, чтобы никто не мог возмутиться, и в то же время подчёркивающим их отличие от новых богов. С каждым Титаном Зевс собирался распорядиться по-своему: одних изгнать или уничтожить, другим позволить существовать дальше — но уже в униженном, ослабленном виде. После победы Зевс спустился в глубины моря, где веками бродила кровь его деда Урана. Смешавшись с солёной водой и божественной магией, отсечённая плоть первородного бога породила нечто прекрасное и новое. Зевс шепнул несколько слов существу, возникшему из того древнего преступления, объясняя, кто она такая и какой силой будет владеть. Позже ей предстояло войти в Додекатеон на вершинах Олимпа, но прежде ей нужно было найти одного человека. Некоторое время она дрейфовала в морских течениях, пугая стаи ярких рыб — единственных свидетелей её короткого божественного детства. Она смотрела на колышущиеся заросли водорослей и отпускала волосы, пока те не стали такими же длинными и текучими. Потом она поднялась к сверкающей поверхности воды, и ноги её, ещё недавно бывшие единым хвостом, обрели стройную человеческую форму. Сделав первый вдох воздуха, она прошептала собственное имя: Афродита, богиня любви и красоты.

***

Афродита добралась до острова Кипр и вышла из моря. Была ночь, и берег сиял белизной под светом полной луны. Волнистые холмы повторяли изгибы женских бёдер, а ночной ветер приносил аромат жасмина. Наверняка Афродита представляла, что её встретят нимфы-служанки с льняными одеждами и россыпями лепестков роз, а где-нибудь в лунном свете будут тихо звучать струны музыкальных инструментов. Вместо этого там был только я — с куском ткани в руках и весьма мрачным выражением лица. Даже не пытаясь скрыть разочарование, Афродита взяла у меня ткань и начала вытирать мокрые волосы, нисколько не смущаясь своей наготы. Закончив, она внимательно оглядела меня. — Должно быть, ты мой новый слуга. Я промолчал. Как и остальные древние боги, я вынужден был принять своё место в новом порядке Зевса, как бы это ни унижало меня. Афродита продолжила: — Такова воля Зевса: мы должны вместе властвовать над желаниями и красотой, хотя, разумеется, основная власть достанется мне. Похоже, однажды ты осмелился перечить ему, вот он и решил создать собственного бога любви. Ты ведь понимаешь. Она улыбнулась так, как, вероятно, улыбка её могла свести других богов с ума от страсти, но меня лишь слегка затошнило. Я по-прежнему молчал. Афродита обернула ткань вокруг головы и, уперев руки в бока, снова посмотрела на меня. Лунный свет золотил её обнажённое тело. Она шагнула ближе, потом ещё ближе — настолько, что я почувствовал её дыхание, горячее, как ночной воздух. Я ощущал запах её кожи, которой касались лишь вода и лунный свет, словно умоляя о других прикосновениях. Я не знал, собирается ли она поцеловать меня или заживо проглотить. Как оказалось — ни то ни другое. Афродита приблизила губы к моему уху и прошептала: — Зевс считает, что семейные узы поддерживают гармонию. По-моему, он хочет заключить между нами брачный союз. Ужас впился когтями в моё сердце. Афродита внезапно отступила, и я невольно качнулся вслед за теплом, которое она оставила. — Но, если честно, — продолжила она с лёгким музыкальным смехом, — мне бы хотелось супруга повеселее. Думаю, вместо этого я просто усыновлю тебя. Моя губа дёрнулась в презрительной усмешке. — Я не твой сын. — О, теперь — мой, — ответила она. — Если только ты не желаешь навлечь на себя гнев Громовержца. Из моих лёгких словно выкачали весь воздух, и я вдруг понял, что остался один — в тени тирана. Пусть я был старше, но силы мои не шли ни в какое сравнение с мощью Зевса. До меня уже доходили слухи о судьбе Нерея, древнего титана моря, который осмелился протестовать против того, что Зевс отдал его океаническое царство своему брату Посейдону. Молнии Зевса испепелили Нерея так страшно, что морской бог рассыпался в обугленный прах. Потеряв способность удерживать собственный облик, он растворился в волнах, бывших когда-то его домом. Теперь он существовал лишь в клочьях морской пены и в движении приливов — и больше не помнил даже собственного имени. Афродита была молода для этого мира, но вовсе не глупа. Она понимала: страх перед гневом Зевса мог привести меня на этот берег, но не заставил бы подчиняться ей целую вечность. И потому она избрала другую тактику. — Знаешь, грядёт нечто новое, — заговорщически произнесла она. — Зевс рассказал мне об этом. Это называется человечество — раса смертных, созданных, чтобы развлекать нас и поклоняться нам. Разве это не будет восхитительно? Во мне вспыхнуло любопытство. Боги больше всего на свете любят новизну, а мысль о поклонении казалась заманчивой. Уловив мой интерес, Афродита добавила: — Но если тебя это не привлекает, думаю, я могла бы попросить Зевса отдать тебя какому-нибудь другому богу. Уверена, Гестия была бы рада помощнику по хозяйству. Этого я допустить не мог. Я тотчас опустился перед Афродитой на колени и принес ей клятву верности. И в тот миг уже начал мечтать о маленьких способах отомстить олимпийцам. В последующие века я всегда действовал осторожно. Я никогда не нарушал своих обещаний, и никто не мог с уверенностью доказать мою причастность хоть к чему-либо. Но я всё же находил способы сопротивляться своему подчинению. Для богини любви Афродита удивительно не ладила с делами сердца. Моей так называемой матери в мужья достался уродливый бог-кузнец Гефест — поспешное решение Зевса, когда соперничество за её руку грозило перерасти в кровопролитие. Но Афродита влюбилась в прекрасного бога войны Ареса, да и помимо него у неё было немало любовников. И все эти истории заканчивались плохо. Похожее невезение преследовало и самого Зевса, царя богов. Его бесконечные измены приводили в ярость жену, Геру, которая едва успевала следить за всеми нимфами и богинями, с которыми он делил ложе. Но Зевс словно не мог остановиться. Наверное, он убеждал себя, что чувственные удовольствия — привилегия царя. Ему нравилось думать, будто он властвует над собственными желаниями, хотя всё свидетельствовало об обратном. Я никак не выдавал своей роли в происходящем и держал стрелы при себе. После истории Кроноса и Геи я слишком хорошо понимал, каким обоюдоострым оружием может быть любовь, — и не колебался использовать её ради собственных целей, когда это было необходимо. Если любовь была оружием, я намеревался владеть ею безупречно.