Эффект домино

Ночной воздух Лос-Анджелеса был густым и сладким, как сироп. Джереми Нокс шёл по пустынным улицам, чувствуя, как усталость приятной тяжестью разливается по мышцам от сегодняшней тренировки, после которой он позволил себе отправиться в «Кафе ван». Коди, как всегда, болтал без умолку, щедро сдабривая свои истории жестикуляцией, но сейчас голос друга остался где-то в прошлом, растворившись в эхе ночных кварталов. Он повернул ключ в замке дома Лайлы и Кет. Тишина. Идеальная, глубокая тишина середины ночи, когда даже стены, кажется, дышат в такт со спящими. Джереми бесшумно снял кроссовки, стараясь не скрипнуть половицей. Свет в гостиной не горел, лишь одинокий диод на кофемашине отбрасывал бледно-синее пятно на столешницу. Он уже почти миновал лестницу, направляясь к своей комнате, когда его слух уловил это. Сначала он подумал, что ему показалось. Потом снова. Приглушенный, сдавленный звук, похожий на всхлип, тут же оборванный укусом в подушку. Звук шёл из-за их с Жаном двери. Джереми замер, превратившись в статую. Внутри всё оборвалось, а потом ухнуло вниз, в горячую, липкую тревогу. Тихий, сбивчивый стон. И снова. «Помогите, он задыхается? Кошмар?» — пронеслась первая, паническая мысль. Но в следующую секунду Джереми услышал ритмичный, глухой звук — трение простыни, скрип старой пружины матраса, который они так и не заменили. И движение бедер. Он осторожно, до скрежета в зубах, заставил себя сделать последний шаг и заглянуть в дверной проем. Лунный свет, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы, рисовал на кровати Жана Моро этюд в серебряных и черных тонах. Жан лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, которую сжимал с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Его сильная, гибкая спина была напряжена, как тетива. Темные волосы разметались по подушке влажными от пота прядями. А его бедра… Боже. Его бедра двигались. Медленно, ритмично, с какой-то мучительной, бессознательной грацией. Он терся об матрас, каждый толчок сопровождался едва слышным, сдавленным стоном. Эротический сон. Джереми не был ребенком. Он сразу понял. Сердце сначала пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Он должен был уйти. Должен был. Немедленно, пока его не заметили. Потому что это было святое — чужая тайна, чужое, такое уязвимое, ночное одиночество. Но его ноги приросли к полу. Прямо перед ним Жан Моро, неприступный, колючий, молчаливый Жан с глазами цвета зимней грозы, кусал подушку, чтобы не закричать от удовольствия во сне. Его лицо, обычно застывшее в маске холодного презрения, сейчас было расслаблено, беззащитно и невыносимо красиво. Темная пряди, тяжелые веки, приоткрытые губы… Джереми сглотнул. Внизу живота разлилось тяжелое, тревожное тепло. И за секунду, как от удара током, это тепло сфокусировалось в резкую, почти болезненную эрекцию. Джинсы, в которых он просидел полвечера, внезапно стали невыносимо тесными. «Нет, только не это. Только не здесь. Только не глядя на спящего товарища по команде» — мысли заметались, но разум отказывался слушать. Потому что вся его ложь самому себе, все жалкие попытки назвать свое состояние «беспокойством о товарище» разбились вдребезги об этот влажный, сдавленный стон. Да, он следил за Жаном. На тренировках по экси. В раздевалке, где кучерявые чёрные волосы Жана, как смоль переливались на солнечном свете, а его сухие, сильные руки с пальцами музыканта наматывали липкую ленту на клюшку. В кафе, где Жан отворачивался к окну, и Джереми мог бесконечно рассматривать линию его шеи, теряющуюся за воротником футболки. Сначала это было искреннее желание помочь сломанному человеку. Потом он начал замечать, как его взгляд прилипает к широким плечам, к тому, как играют мышцы на спине под влажной от пота майкой. А после одной особенно долгой тренировки, когда Жан в ярости отшвырнул шлем, откинул мокрые волосы со лба и сверкнул на Джереми серыми глазищами, полными боли и бешенства… Вот тогда Джереми впервые ощутил, как кровь приливает к паху, просто от этого взгляда. Сейчас же, стоя в дверях, глядя на извивающееся тело, он понял: всё гораздо, гораздо хуже. Беспокойство выросло в одержимость. Жан издал еще один звук — низкий, горловой стон, вырвавшийся, несмотря на подушку, и его бедра толкнулись в матрас с такой силой, что кровать жалобно скрипнула. Это стало последней каплей для Джереми. Его собственный член пульсировал, упираясь в ширинку. Краска стыда залила щеки, смешиваясь с жаром возбуждения. Он, как вор, отступил назад, его собственная комната была уже не нужна. Он знал только одно: если он прямо сейчас не выйдет, не оставит Жана одного, он сделает что-то непоправимое. Подойдет. Коснется. Наклонится и прикусит мочку этого идеального уха, прижимаясь к горячей спине. Нет. Джереми развернулся и на ватных ногах, стараясь ступать бесшумно, как призрак, направился к душевой в конце коридора. Он закрыл за собой дверь, не решаясь зажечь свет. Темнота была его союзницей. Он прислонился лбом к прохладной кафельной стене, тяжело дыша. В груди разрывалась буря — желание, стыд, страх, обжигающая нежность. Он расстегнул джинсы с дрожью в руках, выпуская набухший, болезненно чувствительный член. Закрыв глаза, он тут же вновь увидел эту картину. Серебряный лунный свет на темных волосах Жана. Напряженную линию позвоночника, уходящую под край сбившейся простыни. То, как он двигает бедрами. Ритмично. Отчаянно. Ищет разрядки во сне, в которой, возможно, отказывал себе наяву. Джереми обхватил себя рукой. Первое же движение — сжимающее, влажное от выступившей смазки — вырвало у него собственный, едва слышный стон. Он прикусил губу до крови, имитируя Жана. «Прости, прости меня, Жан», — пронеслось в голове, но он не мог остановиться. Его рука двигалась быстро, грубо, в такт воспоминанию о толчках бедер Жана в матрас. В его воображении он был не здесь, в холодном душе. Он был там, в этой комнате. Он переворачивал Жана на спину. Вжимал его широкие плечи в кровать, нависая сверху, чувствуя под собой всю мощь и силу этого человека, который мог бы его раздавить, но… не хотел. Целовал эту шею, по которой так бешено бился пульс. Проводил языком по ключице. Опускался ниже. И слышал, как голос Жана — не приглушенный подушкой, а настоящий, громкий с акцентом— произносит его имя. «Джереми...» Собственное тело свело судорогой. Оргазм накатил внезапно, как удар током, заставив спину выгнуться дугой, а дыхание перехватить. Семя горячими толчками окрасило кафель и его собственную руку. Он кончал, беззвучно шевеля губами, и в этом беззвучии читалось только одно имя. Минуту, другую он стоял, не в силах разжать пальцы, прижатых к стене. Тяжело дышал, пытаясь прийти в себя. Голова кружилась, а в горле стоял комок от осознания: только что он сделал это, думая о Жане. О человеке, который доверился ему настолько, чтобы заснуть в одной комнате. Он включил воду, холодную, обжигающую. Смыл с себя следы предательства и желания. И, не вытираясь, оделся. Когда он вернулся в их комнату, Жан спал теперь тихо, свернувшись в клубок, как ребенок. Его лицо было безмятежным. Джереми долго стоял, глядя на него, чувствуя, как что-то огромное и светлое, смешанное с грязью вожделения, разрастается в груди. Он заставил себя лечь в свою кровать, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок, понимая, что отныне всё изменилось. Он пересек черту, и обратной дороги не было. А Жан Моро так и не проснулся. Но тонкая стена между ними рассыпалась этой ночью в прах, как домино, с которого всё когда-то начинается.