Диснеевский Принц

Фиксай захлопнул за собой тяжелую дубовую дверь, и звук замка эхом разнесся по высокой прихожей. Квартира встретила его привычным запахом старой бумаги, сухого дерева и едва уловимым ароматом восковых свечей - Фиксплей любил зажигать их по вечерам, утверждая, что это «очищает ауру», хотя Фиксай знал, что брату просто нравится готическая эстетика их убежища. - О, здравствуй, - откликнулся Фиксплей. - Как тебе новый психиатр? Фиксай прошёл дальше по коридору и ответил. - Отвратительный. Огромные окна с витражными вставками пропускали лишь тусклый свет уличных фонарей, отбрасывая на стены причудливые, изломанные тени. Лепнина на потолке казалась застывшими облаками в грозовом небе. - Ты на всех так говоришь, - повторил Фиксплей, не отрываясь от книги. Он сидел в глубоком бархатном кресле изумрудного цвета, поджав под себя одну ногу. Свет торшера золотил его волосы. - Потому что все они пытаются копаться там, куда я их не приглашал, - огрызнулся Фиксай, стягивая пальто и бросая его на консоль в стиле рококо. Он прошел вглубь гостиной, и его шаги по скрипучему паркету звучали как отчетливые удары сердца. - Этот выродок позволил себе упомянуть… её. Фиксплей наконец закрыл книгу и поднял взгляд. Его глаза, в отличие от горящих болью глаз брата, были спокойными, но в них читалось глубокое сочувствие. - Они пытаются лечить тебя, Фикс. Это их работа. Нельзя вылечить ожог, не сняв повязку. - Я не хочу лечить, - Фиксай резко повернулся к окну, за которым расстилался город, полный чужих жизней. - Я хочу вырезать это. Он выписал мне рецепт. Сказал идти на остров Метаморфов. На улицу Серафима Смерти. Фиксплей нахмурился, его пальцы нервно постучали по обложке книги. - «Θάνατος Σεραφίμ»? Мрачное место даже для этого города. Ты уверен, что эти таблетки помогут? Те, прошлые, делали тебя похожим на призрака. Ты ходил по этим комнатам, как живой мертвец, и даже не узнавал меня. - Это лучше, чем узнавать в каждом шорохе крики из огня, - глухо отозвался Фиксай. Он достал из кармана смятый листок и уставился на импульсивный почерк врача. Листок дрожал в его пальцах. - Он спросил, не жалко ли мне мальчишку их его кабинета. Спросил, не жалко ли мне ребенка, потому что я сам отец. В комнате повисла тяжелая, удушающая тишина. Фиксплей медленно поднялся с кресла. Он знал, что в такие моменты к брату лучше не подходить, но тишина давила сильнее, чем любые слова. - Психиатры - те еще манипуляторы, Фикс. Но он попал в цель, верно? Фиксай ничего не ответил. Он подошел к массивному буфету, достал хрустальный стакан и налил себе воды. Его отражение в старинном зеркале с черной рамой выглядело изможденным. Длинные волосы беспорядочно падали на плечи, скрывая лицо. - Я схожу туда завтра, - сказал он, залпом выпив воду. - Куплю всё, что он велел. И если в следующую пятницу он снова заговорит о моем прошлом… я найду способ заставить его замолчать. - Остынь, - мягко сказал Фиксплей, подходя ближе и кладя руку на плечо брата. - Иди поспи. Я заварю чай. Завтра будет легче. - Завтра никогда не бывает легче, - Фиксай стряхнул руку брата, но не со злостью, а скорее от бессилия. - Завтра просто становится другим днем, который нужно пережить. Он направился в свою спальню, где над кроватью с высоким балдахином висел пустой подсвечник, похожий на терновый венец. В этой квартире, среди винтажной роскоши и готического холода, он чувствовал себя единственным живым существом в склепе, который он сам себе построил. Или, возможно, он был единственным мертвецом в доме, который еще пытался казаться живым. Эти два брата - как две стороны одной медали, кованой в огне и боли, но остывавшей в совершенно разных условиях. В их готическом убежище они выглядят как живые иллюстрации к разным главам одной мрачной сказки. Фиксай - это само воплощение меланхолии и затаенного ужаса. Его внешность кричит о том, что он больше не принадлежит миру обычных людей. Бледная, почти фарфоровая кожа и глубокие тени под синими глазами делают его похожим на призрака, восставшего из пепла той самой деревни. Длинные темные волосы, стянутые в небрежный хвост, открывают лицо, на котором застыла маска ледяного спокойствия. Особенность: Самое пугающее и притягательное в его облике - длинный полосатый хвост сине-фиолетовых оттенков. Он живет словно своей жизнью, лениво покачиваясь и выдавая истинное состояние хозяина, когда тот пытается казаться холодным. Красное худи с огромным синим глазом на груди выглядит как символ вечного надзора. Кажется, этот глаз - всё, что осталось от его совести, которая неустанно следит за каждым его шагом, не давая забыть о пожаре. Широкие черные брюки скрывают его неуверенную походку, когда «паровой молот» в груди начинает бить слишком сильно. Фиксплей - полная противоположность двоюродному брату. Несмотря на то, что трагедия забрала у него конечности, она не смогла забрать его искру. Каштановые кудри и живой, почти дерзкий взгляд голубых глаз создают образ человека, который отказывается сдаваться. На его лице часто играет усмешка - иногда добрая, иногда горькая. Протезы: Его гордость и его бремя. Черные высокотехнологичные руки и ноги, испещренные неоновыми голубыми линиями, выглядят как произведения искусства с острова Метаморфов. Они заканчиваются острыми когтями и изящными стопами, украшенными символами молний. В движении они издают едва слышный механический гул, который в тишине их квартиры кажется единственным звуком, напоминающим о жизни. Голубое худи с молнией и забавные шорты в горошек подчеркивают его юный возраст и попытку сохранить крупицы нормальности. Он - тот самый «электрический ток», который заставляет Фиксая двигаться дальше, когда тот готов окончательно погрузиться во тьму. В интерьере квартиры: Когда они стоят рядом в своей винтажной гостиной, контраст становится ошеломляющим. Фиксай сливается с тенями и гобеленами, его хвост метет пыль со старого паркета. Фиксплей же ярко выделяется своими неоновыми огнями и резкими движениями протезов. Один - это Тень, которая хочет забыть, но вынуждена помнить. Другой - это Металл, который помнит всё, но выбирает жить. Он медленно стянул через голову красное худи, швырнув его на спинку стула. Изображённый на ткани синий всевидящий глаз остался слепо пялиться в пустоту тёмной спальни. Фиксай сел на край кровати, опустив голову на ладони. Его длинный сине-фиолетовый полосатый хвост, обычно лениво волочившийся по полу, сейчас беспокойно метался, то резко сжимаясь на конце, то обвиваясь вокруг его щиколотки, словно холодная чешуйчатая змея. Этот хвост - как физическое клеймо пережитого ужаса и знак того, что он изменился бесповоротно - выдавал все его фантомные боли. Кожа парня, бледная до синевы, казалась полупрозрачной в свете луны, а тёмные круги под глазами выглядели так, словно под его веками скопилась сажа от того самого пожара. Он лёг, уставившись в потолок, но сна не было. В груди всё так же глухо ухал паровой молот, а перед глазами, едва он закрывал веки, плясали багровые языки пламени. * Утро пришло не с солнцем, а с тусклым пепельным маревом, пробравшимся сквозь витражные окна гостиной. Фиксай проснулся от тихого, ритмичного звука - мягкого механического жужжания и негромкого пощёлкивания. Он вышел из спальни и замер в дверях. Фиксплей уже был на ногах. Он стоял у кухонного стола, заваривая крепкий кофе. Его каштановые кудри были растрёпаны, а на лице блуждала лёгкая, сонная улыбка. Его протезы - шедевр биомеханики с острова Метаморфов - мягко пульсировали приятным голубым неоном. Чёрные металлические пальцы с острыми когтями аккуратно, с поразительной точностью держали хрупкую фарфоровую чашку, ничуть не угрожая её целостности. Несмотря на то, что эти искусственные руки и ноги заменили ему настоящие конечности после страшной аварии, о чем Арт умалчивает, Фиксплей управлялся с ними так естественно, словно родился железным. В его движениях не было ни капли неуклюжести - только завораживающая, электрическая грация. - Ты не спишь, - не оборачиваясь, тихо сказал Фиксплей. Его слух благодаря протезам и обострившемуся вниманию тоже стал острее. - Кофе будешь? - Нет. Горло сводит, - глухо отозвался Фиксай, стягивая волосы в тугой хвост на затылке. - Я ухожу. Нужно забрать таблетки до того, как на острове начнётся дневная сутолока. Фиксплей повернулся к нему. На его металлических ногах, украшенных стилизованными жёлтыми молниями, заиграли блики света. - Я пойду с тобой. - Не нужно. Я сам. - Фикс, не глупи, - Фиксплей сделал шаг вперёд, его механические стопы тихо звякнули о паркет. - Остров Метаморфов - не то место, где стоит гулять в одиночку существу, который выглядит так, будто у него прямо сейчас остановится сердце. К тому же... - он приподнял свою правую руку, изящно шевельнув когтями, - мои ребята отлично знают дорогу к тамошним аптекарям. Да и у меня пара контактов на протезах барахлит, зайду в мастерскую. Фиксай посмотрел на брата. Живые, ярко-голубые глаза Фиксплея светились упрямством. Противостоять этому давлению у Фиксая просто не было сил. - Ладно. Собирайся. Они вышли на улицу. Город встретил их сыростью и запахом гари от недалёких мануфактур. Путь к острову Метаморфов лежал через старый подвесной мост, окутанный вечным туманом. Этот остров был странным, пограничным местом - прибежищем для тех, чьи тела изменила магия, несчастные случаи или запретные технологии. Здесь никого не удивляли неоновые протезы Фиксплея или длинный, сине-фиолетовый хвост Фиксая, который тот даже не пытался прятать под полами плаща. Улица «Θάνατος Σεραφίμ» - Серафима Смерти - оказалась узким, зажатым между высокими готическими зданиями ущельем. Сюда почти не проникал дневной свет, а редкие вывески лавок светились ядовито-зелёным и фиолетовым неоном. Воздух здесь казался тяжёлым, пропитанным ароматами сушёных трав, эфира и палёной шерсти. - Нам туда, - Фиксплей указал своей чёрной металлической рукой на покосившуюся вывеску в виде медной ступки, обвитой механической змеёй. - Выглядит жутко. Точно в стиле твоего доктора. Фиксай сжал в кармане смятый рецепт. Шагнув к двери аптеки, он почувствовал, как хвост нервно дрогнул и прижался к его ноге. Внутри него снова зашевелился страх: что, если эти новые таблетки действительно заставят его всё забыть? И что, если вместе со злодеяниями и болью они сотрут единственное, что у него осталось - память о тех, кого он так сильно любил? Фиксплей тихо усмехнулся. Этот звук сопровождался едва слышным металлическим щелчком - он переменил позу в кресле, и его искусственные ноги скользнули по бархатной обивке. Голубые неоновые линии на его протезах мягко запульсировали в такт биению сердца, рассеивая густой полумрак гостиной и отбрасывая футуристические блики на винтажные обои. Фиксай стоял у каминной полки, безразлично разглядывая старинные часы. Маска ледяного спокойствия привычно застыла на его бледном лице, но длинный сине-фиолетовый хвост выдавал его с потрохами - он нервно метался из стороны в сторону, то и дело задевая ножку тяжелого дубового стола. - Твой хвост сейчас дыру в паркете проделает, братец, - мягко заметил Фиксплей, протягивая руку. Его когтистые черные пальцы тихо звякнули, когда он потянулся к зажатому в кулаке Фиксая рецепту. - Ну же, покажи, что этот шарлатан тебе выписал. Фиксай нехотя разжал бледные пальцы, позволяя кузену забрать измятую бумажку. Огромный синий глаз на его красном худи в этот момент казался особенно зловещим, будто неодобрительно уставившись на Фиксплея из темноты. - Я, пока, сам точно не понял, что эти таблетки делают. Но они вроде для менталки или что-то в этом духе.. - глухо произнес Фиксай, переводя взгляд глубоких синих глаз на кузена. Фиксплей пробежал глазами по неровным строчкам рецепта. На его лице отразилась горькая усмешка, сменившаяся привычным дерзким прищуром. Он перевел взгляд на свои металлические руки, на которых мягко светился неон. - «Серафим Смерти»… Какое поэтичное название для места, где торгуют пустотой и забвением. А ты точно уверен уверен, что хочешь стереть это, Фикс? Стереть их всех из своей головы? Ну просто.. если появится такая возможность. - Я хочу спать без кошмаров, - Фиксай резко отвернулся к окну, пряча лицо в тени тяжелых штор. Его хвост мгновенно замер, безжизненно опустившись на пол. - Я устал слышать треск горящих балок каждый раз, когда закрываю глаза. Устал чувствовать запах гари. Устал помнить, что это... моя вина. Фиксплей замолчал. Его металлические пальцы бережно сложили листок пополам. Он отлично помнил ту ночь. Ночь, которая лишила его ног и рук, навсегда связав его жизнь с технологиями Метаморфов. Но он выжил. И он помнил каждую деталь - не для того, чтобы мучить себя, а чтобы ценить то, что у него осталось. Включая этого невыносимого, израненного чувством вины старшего брата. - Ладно. Сейчас дождёмся очереди и сходим в кабинет медсестры, чтобы она нам выписала разрешение на поход к фармацевту. Заодно и спросим про таблетки и что они делают. Если будут сильно вредить здоровью, то найдем снова другого врача. - Может это всё в бестолку? - Фиксай отвернулся от окна и сел на соседнее кресло рядом с Фиксплеем, опрокинув ноги на кофейный столик. - мы уже сколько врачей мне поменяли? Пять, шесть, десять?! Какой смысл продолжать их менять, если мне лучше не становится? - Фиксай ещё немного посидел, а после резко встал с кресла и подошел к Фиксплею, стоя перед ним. - Артур, я тебе серьёзно говорю! Я уверен, что они живы! Я знаю это! - Ну вот опять.. Фиксай сколько можно?! Я тебе пытаюсь помочь рассудок вернуть и хоть как-то выиграть в судах, что это не ты их всех убил и остальное! Я пытаюсь верить тебе, честно. Но суд уже лишил тебя дееспособности, из-за чего я твой опекун в какой-то степени. Попробуй тоже меня понять. Фиксплей тяжело вздохнул и опустил взгляд на ладони. Голубой неон протезов едва мерцал в полумраке комнаты ожидания, как будто пытаясь не привлекать лишнего внимания. - Я понимаю тебя, - сказал он наконец, голос ровный, но в нем слышалось усталое напряжение. - Ты веришь всем тем, кого потерял. Я вижу, как это живёт в тебе. Но верить и действовать - не одно и то же. Ты помнишь ночи, когда ты выходил из дома и не возвращался несколько часов? Ты помнишь, как ты исчезал на целые дни? Мы нашли тебя потом - разбитого, истекающего... Ты тогда обещал, что никогда больше не будешь уходить сам по себе. Фиксай сжал кулаки, пальцы побелели. - Тогда я был другим. Тогда… - он задыхался, слова рвались наружу, - тогда я не мог думать трезво. Я вижу их в каждом окне, слышу их голоса в каждом скрипе. Они не мертвы. Они вернутся. Я чувствую это. Артур (Фиксплей) поднял руку, чтобы прервать, но сделал это мягко, по-братски. - Хорошо. Ты чувствуешь. И это не просто слухи - я не буду игнорировать то, что у тебя внутри. Но есть законы, есть факты. Суд вынес решение не просто так. Мне нужно время, чтобы помочь тебе вернуть возможность самим распоряжаться своей судьбой. А это значит: мы работаем по плану, в рамках. Никаких ночных вылазок, никаких самодельных «расследований», которые могут стоить тебе свободы навсегда. Фиксай уставился на кузена. В его глазах мелькнуло отрешённое раздражение, затем - уязвимость. - Ты снова станешь тем опекуном, который боится потерять всё - работу, бумажки, странную репутацию, - проворчал он. - Ты выбрал порядок вместо правды. - Я выбрал тебя, - бросил Артур, и в голосе прозвучал тронутый звук, от которого Фиксай на мгновение замолчал. - Ты думаешь, мне легко сидеть и запирать тебя в рамках? Мне страшно так же, как и тебе. Я боюсь за тебя. Я боюсь, что ты сделаешь что‑то, что не смогу потом защитить. Я боюсь потерять тебя, а не лишь ту идею о правильном порядке. Между ними повисла тяжёлая пауза. Холодное стекло окна отражало искажённые силуэты, а в углу камина как будто шевельнулась тень - напоминание обо всём, что было. Фиксай глубоко вдохнул, будто собирая в себя смелость. - Ладно. - Слова прозвучали тихо, но решительно. - Я не уйду сейчас. Но если я узнаю хоть один намек, что они живы - я не буду ждать, пока ты подпишешь бумаги очередного адвоката. Я буду действовать. Артур кивнул, медленно, с напряжением. - Тогда сделаем так: сначала мы получим разрешение у медсестры. Ты со мной - спокойно. Мы спросим про состав таблеток, про побочные эффекты, про возможность того, что они стирают только боль, а не память о людях. Если ответы нас не устроят - я помогу найти другого врача. И если ты хочешь расследовать дальше - мы наймём частного детектива. Законно. Без риска для тебя. У Фиксая на миг пробежала тень облегчения; хвост подергался в знак согласия. - Детектив? - усмехнулся он, но усмешка была тонкой. - Ты уверен, что хочешь тратить деньги на это? - Я уверен, - ответил Артур. - И если ты правда веришь, что они живы - мы выясним это легальным путём. Но если ты начнёшь действовать в одиночку, я буду вынужден применить все юридические меры, чтобы тебя остановить. Понимаешь? Фиксай опустил голову. В его голосе не осталось прежнего вызова, только усталость. - Понимаю. - Он откинулся в кресле и закрыл глаза. - Но если это правда… если я найду их и они вернутся - тогда что? Смогу ли я жить дальше? Артур сел рядом, его металлические пальцы легли на плечо брата, удивительно тёплые в прикосновении. - Тогда мы будем решать это, когда придёт время, - сказал он тихо. - А пока - одна задача за другой. Один шаг. Сначала медсестра, потом аптека, потом - детектив. Чтобы не дать тебе упасть в пропасть, когда ты будешь пытаться в неё нырнуть - я буду рядом. Фиксай посмотрел на Артура, и на его лице впервые за долгое время промелькнула небрежная улыбка - не из гордости, а из понимания. Хладный, уязвимый мир двоих братьев на минуту стал чуть теплее. - Хорошо, Артур. Только не позволяй этому горю превратить тебя в кабинетного крысобоя. Помни, что ты человек, а не бумажный страж. - Я помню, - ответил Артур, и в его глазах вспыхнуло то же, что всегда: болезненная решимость защищать того, кто ему дорог. - Готов идти к медсестре? - Готов, - Фиксай выпрямился, хвост тяжело опустился, но шаги его звучали увереннее. - И да - детектив. Найдём факты, а не слухи. С тихим, лязгающим металлическим шелестом дверь разъехалась в стороны, убирая свои секции глубоко в пазы стен. На пороге стояла девушка, чья фигура буквально сочилась удушающей, вековой усталостью. Четыре глаза, расположенные друг над другом на её бледном лице, были подёрнуты мутной меланхоличной дымкой. Четыре тонкие руки жили своей независимой, пугающе слаженной жизнью: в верхней правой она прижимала к груди потрёпанную папку с историями болезней, а нижняя левая держала тускло светящийся планшет, куда она стилусом заносила имена прибывших. Но куда более жутким оказался открывшийся за её спиной вид. Это был нескончаемо длинный, узкий коридор, облицованный плиткой цвета старой, гниющей слоновой кости. Под потолком монотонно гудели лампы холодного света, выхватывая из полумрака то, что персонал больницы даже не удосужился смыть. На полу и стенах тянулись бурые, смазанные полосы застарелой крови - немые свидетельства чьих-то былых припадков и отчаянных попыток вырваться из этого чистилища. Но самым невыносимым, граничащим с безумием зрелищем было то, что находилось в самом тупике. Там, подвешенное к потолку на сплетении толстых кабелей и прозрачных трубок, мерно и тяжело содрогалось огромное анатомическое сердце. Оно не было муляжом. Оно билось по-настоящему. В стерильной тишине коридора раздавался глухой, влажный, давящий на уши стук: у-тук… у-тук… По трубкам-капельницам прямо в предсердия пульсирующими толчками текла флуоресцентная неоново-зелёная жидкость, насильно поддерживая жизнь в этом оторванном от тела куске плоти. Фиксай почувствовал, как к горлу подступил тошнотворный, ледяной ком. Он судорожно сглотнул и резко спрятал дрожащие ладони за спину, чтобы никто не увидел его слабости. Синий глаз на его красном худи словно уставился вглубь этого кровавого коридора с немым ужасом. Полосатый сине-фиолетовый хвост парня мгновенно среагировал на угрозу - он судорожно, до боли обвил его собственные ноги, буквально приковывая Фиксая к месту и не давая сделать ни шагу вперёд. Артур тоже замер. Голубые неоновые линии на его протезах на мгновение вспыхнули ярче, выдав резкий скачок адреналина, а внутри механических коленей раздался едва слышный, напряжённый гул шестерней. Он перевёл взгляд с пульсирующего зелёным ядом сердца на бледный профиль брата. - Пойдём, это же просто обследование, да?.. - с непривычной, слегка надтреснутой бодростью прошептал Фиксплей, делая первый, тяжёлый шаг на грязную плитку. Многорукая медсестра молча скользнула вперёд, маня их за собой. Её четыре глаза моргнули несинхронно, когда она толкнула одну из тяжёлых дверей с облупившейся краской цвета слоновой кости. Они вошли в кабинет осмотра. Здесь царила стерильная, холодная атмосфера. Повсюду блестели металлические инструменты, а на стене тихо гудел экран, отображающий показатели жизнедеятельности. Медсестра забрала у Фиксплея смятый рецепт одной из своих нижних рук, а верхней начала быстро вбивать данные в планшет. - Препарат «Θάνατος Σεραφίμ», - её голос прозвучал на удивление мягко, хоть и был безжизненным, как шелест сухой листвы. - Новейшая разработка фармацевтов с острова Метаморфов. - Нам нужны гарантии, - твёрдо перебил её Фиксплей, оперевшись ладонью своего черного протеза о металлический край стола. Голубые неоновые линии на его руке предупреждающе мигнули. - Каков его реальный эффект? Мой брат не станет пить то, что выжжет ему остатки нервной системы или превратит в безвольную куклу. Медсестра подняла на него две пары глаз. - Физического вреда не будет. Препарат блокирует избыточную активность нейронов, отвечающих за фантомные боли и панические атаки. Он мягко гасит эмоциональную окраску воспоминаний. Вы будете помнить детали пожара, мистер Кингсли, но они перестанут вызывать у вас удушье и тошноту. Из побочных эффектов - лишь лёгкая сонливость в первые дни. Братья переглянулись. Фиксай почувствовал, как напряжение в груди немного спало. Его длинный полосатый хвост, до этого туго обвивавший ноги, наконец расслабился и лениво опустился на холодный пол. - Хорошо, - выдохнул Фиксплей, а затем его взгляд стал жёстким. - Раз с таблетками всё чисто, у нас есть ещё одно требование. Мы требуем сменить лечащего психиатра Фиксая. Медсестра замерла, её стилус завис над планшетом. - На каком основании? - На основании грубого нарушения врачебной этики, - резко ответил Фиксплей, и его механические пальцы со скрежетом сжались в кулак. - Доктор Сёркл - если он вообще заслуживает этого звания - занимается грязными манипуляциями. Он давит на личные травмы моего брата, использует смерть его ребёнка как рычаг эмоционального давления. Это не лечение, это пытка. - Гвэн явно жива! - возразил Фиксай. - Цыц. Фиксай стоял молча, опустив голову, но его сине-фиолетовый хвост нервно дрогнул. Синий глаз на его красном худи словно уставился на медсестру, требуя справедливости. - Жалоба зафиксирована, - после короткой паузы ответила девушка, быстро застучав по экрану сразу четырьмя руками. - К следующей пятнице вам будет назначен другой специалист. А теперь, мистер Кингсли... пришло время для вашего обязательного осмотра. Фиксай покорно сделал шаг вперёд и закатал рукав. Эта процедура была унизительной, но необходимой. Раз в месяц он обязан был сдавать анализы, подтверждающие, что его эксцентричное и порой пугающее поведение не вызвано употреблением запрещённых метаморфических стимуляторов или наркотиков. Этот регулярный тест был его единственной гарантией свободы. Пока анализы чисты - опекунство Фиксплея остаётся в силе, а сам Фиксай имеет право на амбулаторное лечение, избегая принудительной отправки в психиатрическую лечебницу закрытого типа, откуда никто не возвращался прежним. Медсестра приложила к его бледной руке био-сканер. Тот тихо зажужжал, анализируя кровь. Через минуту прибор издал чистый, ровный писк. - Показатели в норме. Токсинов и стимуляторов не обнаружено. Вы свободны, мистер Кингсли. Вот ваше разрешение для фармацевта. * Они вышли на улицу, и Фиксай с облегчением подставил лицо прохладному, сырому ветру. Запах антисептика и застарелой крови наконец исчез, сменившись привычным городским смогом и ароматом влажного камня. Братья медленно шли по брусчатке готического квартала. Острые шпили зданий вонзались в низкое пепельное небо, а из подвальных решёток клубился густой пар. Они представляли собой странное зрелище: Фиксай - словно мрачная тень из прошлого, бесшумно скользящая в своих широких чёрных брюках, с медленно покачивающимся сине-фиолетовым хвостом; и Фиксплей - яркое электричество надежды, чей весёлый голубой неон на протезах то то то гас, то загорался при каждом шаге, а его механические суставы издавали едва слышный, успокаивающий гул. Фиксплей засунул руки в карманы своего голубого худи и весело взглянул на двоюродного брата: - Ну вот, видишь? Всё прошло отлично. Врача заменим, таблетки безопасные, и в психушку тебя никто не заберёт. Жизнь продолжается! Фиксай лишь тихо хмыкнул, скрестив руки на груди. Маска ледяного спокойствия снова вернулась на его лицо, но хвост, мягко виляющий из стороны в сторону, выдавал его облегчение. - Слушай, - Фиксплей вдруг заговорщически толкнул его плечом, его голубые глаза азартно блеснули под каштановыми кудрями. - Я тут слышал, что приезжает гастролирующий цирк. Весь такой готический и остальное.. прям под нас!! Давай сходим посмотреть? Говорят, что он не для детских глаз. - Хм. А это близко с нами? Я был бы не против, но в том случае, если не далеко от дома. - Нет. Совсем не далеко. Всего минут 20 на машине. Ещё тут билетеры ходят на каждой станции. Нам бы к метро подойти и купить по билетам. - Давай! Они добрались до станции метро быстро. Городские улицы, пропитанные туманом и запахом дождя, казались декорациями к той самой готической драме, которую братья так любили. На станции, украшенной коваными решетками и тяжелыми канделябрами, уже стояли афиши цирка: черный фон, на котором изящным белым шрифтом было выведено: «Cirque de l'Ombre - Театр теней и забытых душ». И с каким-то циркачем в главной роли постера. Билетеры - странные фигуры в высоких цилиндрах и фраках, больше похожие на викторианских гробовщиков, чем на сотрудников цирка, - неспешно прохаживались по платформе. Один из них, с неестественно бледным лицом, заметил братьев и сам направился к ним. Его движения были плавными, почти механическими. - Ожидаете чего-то особенного? - прохрипел билетер, протягивая им два тяжелых, бархатных на ощупь билета. В воздухе вокруг него поплыл тонкий запах ладана. - Завтрашнее представление… оно для тех, кто не боится смотреть в зеркала. Хотели бы прикупить билет? Фиксплей расплатился, ловко управляясь своими черными когтистыми пальцами - он вытащил купюры из кармана с невероятной точностью. Механический гул его протезов стал чуть громче, выдавая возбуждение. - Берем! - Фиксплей подмигнул Фиксаю и прицепил билет к своему худи. - Слышишь? Звучит как раз то, что нам нужно, чтобы окончательно забыть про этого психиатра. Фиксай взял свой билет. Бумага была ледяной, а на ощупь - словно кожа. Он провел пальцами по тиснению с изображением черепа и перевернутой звезды. «Cirque de l'Ombre». Почему-то при взгляде на этот билет «паровой молот» в его груди на секунду затих, сменившись странным, но тягучим интересом. Это было не то любопытство, которое испытывают обычные люди, а скорее зов - будто цирк предлагал что-то, что резонировало с его собственной израненной душой. - 20 минут, значит, - пробормотал Фиксай, глядя, как к платформе бесшумно подкатывает состав метро, освещая тоннель призрачно-синим светом. - Надеюсь, там не будет клоунов. Я терпеть их не могу. - Уж прости, но ещё как будут, - загадочно ответил Фиксплей, заходя в вагон. Его протезы мягко лязгнули о порог. - И я думаю, они будут рады видеть таких парней, как мы. Так что.. приготовь на завтра хороший нарядик! А иначе я тебе его подберу. Возвращение домой после нервного дня в «психиатрическом центре» требовало чего-то радикального. Идея Фиксплея с «beauty-вечером» поначалу вызвала у Фиксая лишь скептический прищур, но стоило им переступить порог ванной, как всё изменилось. Их ванная комната была архитектурным парадоксом: среди готического сумрака винтажной квартиры этот зал выглядел как кусок стерильного будущего. Огромная, ослепительно-белая джакузи с мощными форсунками казалась инородным телом, но именно она была тем самым оазисом, где Фиксай мог сбросить маску «холодного призрака». - Ну что, сестрёнка, как твой тон кожи? - хохотнул Фиксплей, забираясь в бурлящую, пенную воду. Его протезы, которые он, к удивлению, не стал снимать (они были полностью герметичны), испускали мягкое синее свечение, окрашивая воду в аквамариновый цвет. - Заткнись, - беззлобно отозвался Фиксай, опускаясь в воду до самого подбородка. Его длинные волосы разметались по белоснежным бортам джакузи, а хвост, недоверчиво поплескавшись, лениво вытянулся вдоль дна. Они сидели в густой пене, чувствуя, как горячая вода смывает липкое ощущение «Серафима Смерти». В этой белизне Фиксай на час перестал быть человеком, которого лишили дееспособности, и преступником, которого никто не смог осудить. Они обсуждали всё: от дурацких шуток билетера до того, как нелепо выглядел психиатр, пытаясь манипулировать ими. Смех Фиксая - редкий, хрипловатый - эхом отдавался от кафеля. После ванны, закутанные в мягкие шелковистые халаты с идентичными по качеству свободными штанами, они выглядели почти невинно. Настоящий «девичий» дуэт, если не считать когтистых рук Фиксплея и мрачного, отстраненного взгляда Фиксая. В гостиной они включили какой-то старый нуарный фильм, который затерялся среди их кассет. Свет торшера едва пробивался сквозь полумрак, а на столе стоял чайник с недопитым травяным сбором. - Завтра будет странный день, - тихо сказал Фиксплей, разглядывая свои механические пальцы, от которых на стену падали причудливые тени. - Этот цирк... если там действительно не для детей, мы должны быть начеку. Фиксай не ответил. Он сидел, поджав ноги под себя, и смотрел на экран, но его мысли были далеко. Его «паровой молот» в груди окончательно затих, уступив место странной, звенящей пустоте. - Ладнл.. Спокойной ночи, «сестрёнка», - Фиксплей поднялся, его протезы привычно гудели. Фиксай не пошевелился. Он был так измотан этим днем - допросами, белыми коридорами с кровью, джакузи и фильмом, - что просто не нашел в себе сил подняться. Он решил не переодеваться. Прямо в мягком халате и штанах он растянулся на диване, да, даже не в своей комнате, накрывшись краем пледа. Его хвост, уставший вилять, просто обвился вокруг него, как пушистый, живой шарф. Фиксплей, заметив это, лишь тихо хмыкнул и погасил свет. Фиксай уснул мгновенно. Ему не снились кошмары - впервые за долгое время ему снилось, что он просто сидит в белой комнате, и нигде нет ни дыма, ни запаха гари. Только шум воды и тихий гул протезов брата, который всё ещё стоял в дверях, охраняя его сон. * В зазоре меж полночью и бледным рассветом, Где разум затянет зыбучий песок, Душа заливается призрачным светом, Взлетает занавес под потолок. Под гулкие вздохи больших барабанов, Что бьют в унисон с измученной грудью, Начнется симфония мглы и туманов, Где страх запоет над людскою судьбою. Театр открывается в пульсе аорты, В недрах живого, из плоти, собора. Стены из бархата, слез натюрморты, И костяных колонн мертвые горы. Как жемчуг из бездны, сквозь влажный затвор, Выходит пугливый и маленький нимф. В глазах его - боли немой приговор, Над ним увядает сияющий нимб. Эльфийские уши вбирают сей ритм, На бледном лице - три лазурных топаза. В трех синих глазах - роковой алгоритм, И в каждом застыла слезинка-зараза. Бежит он по венам, по жарким тоннелям, Ария робко течет, как ручей. Он хочет укрыться от внутренних келий, От собственных страшных и жгучих ночей. Вспышка! И сцена летит в преисподнюю, Нимф падает в бездну, теряя свой вес. Танец падения - воля господняя, Пока неон режет холсты небес. Тянутся корни обугленных древ, Цветы-каннибалы манят из пустот. И вдруг раздается полночный напев - То Око взирает с немых высот. Прожектор от Цензора, злого Творца, Следит за движением тонких запястий. Он ловит в прицел черты нимфа-лица, Цикля сей круг бесконечных несчастий. Из гущи теней, как ночной винегрет, Выходит двойник, чупакабра-урод. Монстр-кордебалет, чей безумный портрет Острыми ушками ловит аккорд. В их лапах - из золота злые стволы, Погоня начнется под лязганье бит. Наш нимф, словно кукла в углу на полу, Сломанной щепкой в суставах трещит. Ладони взмывают на нитях тугих, Голова его дергалась - вправо и влево. Клоны палят по мишеням своим, В траурном ритме земного напева. Он заперт в чертоге из тысяч зеркал, Где пепел деревни и плач сироты. Панцирь жука в темноте засверкал, И гусениц сонно разверзлись рты. Крыльями машут они в унисон С этой ломаной, странной и смертной игрой. Нимф засыпает, увидев свой сон, В серебре отражаясь своей наготой. Это крик очищенья, молитва из плоти, Уставшей нести этот тягостный крест. Он замер на коленях, как на эшафоте, Средь жутких и дивно прекрасных мест. Залп! Пистолет рассекает мгновенье, Разряд пробивает упрямую грудь. Нимф замирает - пришло избавленье, Готовый навеки в земле уснуть. Но вместо багряной и вязкой крови, С ласковым шумом, как вешний сад, Розовых бабочек рой на свободе Вырвался в небо - в цветной маскарад. И лазурью орхидеи в ране цветут... Смерть - лишь смена измятых и старых одежд. В трещинах плит, сквозь земной неуют, Вскрылся колодец - обитель надежд. С самой высокой и чистою нотой, Прошлое бросив в сгорающем дне, Ныряет трехглазый с легкой заботой, Растворяясь в лазурной, святой глубине. Спи, мой безумец. Неоновый свет Смоет всю копоть с израненной кожи. Завтра придет новый, ясный рассвет, На старую сказку совсем не похожий. * Детка, я медленно вновь захожу за угол, На вкус эта сырость горька и так одиноко. Собственный разум меня в темноте запутал, Во мне лишь остатки гнили, что влита до срока. Темным обществом впрыснуто прямо под бледную кожу... И судить меня здесь никто, кроме меня, не сможет. Шум убери, я заживо плачу от этой тоски, Себя я из прошлого люто теперь ненавижу. Я боюсь, что до завтра не выдержат эти виски, Что новый рассвет я глазами тремя не увижу… Кто-нибудь, дайте ответ: неужели здесь ад, Где каждый мой шаг - лишь дорога в безумие, назад? Я должен спастись, убежать от своей пустоты, Другого пути не осталось уже - это да. Пытаюсь заглушить голоса среди злой темноты, Но бездна съедает. Смотри, что наделал я, да… И бежать мне некуда, сжав пистолет в руках, Лишь холодный пепел остался на этих ветрах... Пустота. Как священник за стенами храма, себя я сужу, И дорогу во тьме сквозь туман я едва нахожу. Я стою босиком на стальной и безжалостной тёрке, Моя кровь остывает... Погибший воистину я, Что запутался в петлях кишок, умирая в каморке… Я должен бежать, спастись от своей пустоты, Выбора больше нет, догорают былые мосты... Должен выбраться из пустоты. Так странно… Я выход ищу из глубин этой тьмы, А три синих глаза упрямо следят за мной. Они так несчастны средь этой глухой зимы! Собери мою слабость дрожащей своей рукой, Преврати неуверенность в нечто живое, красивое, Алхимизируй тьму мою, сделай меня... счастливее… А-а-а... Шум убери, я заживо плачу от этой тоски, Себя я из прошлого люто теперь ненавижу. Я боюсь, что до завтра не выдержат эти виски, Что новый рассвет я глазами тремя не увижу… Кто-нибудь, дайте ответ: это и есть мой ад? Я должен спастись, убежать от своей пустоты, Выбора больше нет у меня - это да. Пытаюсь заглушить голоса среди темноты, Но бездна съедает. Погляди, что наделал я, да… И бежать мне некуда, сжав пистолет в руках, Лишь холодный пепел остался на этих ветрах... Пустота. Как священник за стенами храма, себя я сужу, И дорогу во тьме сквозь туман я едва нахожу. Я стою босиком на стальной и безжалостной тёрке, Моя кровь остывает... Погибший воистину я, Что запутался в петлях кишок, умирая в каморке… Я должен бежать, спастись от своей пустоты, Выбора больше нет у меня - это да. Пытаюсь заглушить голоса среди темноты, Но бездна съедает. Погляди, что наделал я, да… И бежать мне некуда, сжав пистолет в руках... Пустота...