А я по любви, по любви хочу!

      Дворец гудел, как потревоженный улей. К главным воротам подкатила карета Царь-девицы: из лакированного чёрного дерева, с крышей, инкрустированной перламутровыми перьями огненных птиц, и занавесками из тяжёлого пунцового шёлка.       Намджун, не спавший полночи из-за мыслей о государственном долге и упрямстве своего монарха, лично выстроил гвардейцев в три ряда.       — Ваше Величество, умоляю, спину — прямее, лицо — строже, — шипел он стоявшему рядом Тэхёну. — И не вздумайте чесать нос!       Тэхён, облачённый в тяжёлую мантию с горностаевой опушкой, только тоскливо вздохнул. Все эти церемонии казались ему глупым кукольным театром. Но таковы уж издержки царской доли…       Слуги в парадных — на хранцузский манер, будь он неладен! — ливреях отворили дверцы кареты; элегантный носок расшитой диковинными цветами танке ступил на подножку, и из тёмного нутра кареты, шурша бесчисленными юбками, выплыла фигура. Платье нежного кремового цвета невероятно тонкой работы, расшитое жемчугами, обхватывало изящный стан, а лицо гостьи полностью скрывала плотная шёлковая вуаль, доходившая до самого пояса. Ото лба и вдоль висков тянулись филигранные тугие косы, напоминающие оперение замершей жар-птицы, и в каждую были искусно вплетены тончайшие золотые нити, вспыхивающие живыми искрами, словно под светлыми прядями бился настоящий огонь. Ниже этого царственного плетения длинные волосы каскадом опускались на плечи, переливаясь драгоценным сиянием при каждом движении.       Фигура сделала шаг, едва не запутавшись в шлейфе, покачнулась и издала тихий, едва слышный звук:       — Ощщ…       Намджун замер. Его очки, только что водружённые на переносицу, медленно поехали вниз. Из-под вуали, компенсируя досадную неуклюжесть, раздался голос. Хотя нет, это был не голос — нежный, текучий мёд с ноткой пряности мягкой волной окатил сердце Главного министра и потянул его в омут.       — Приветствую тебя, о великий Король Холостяков, — пропела Царь-девица, и в её интонациях чудилось какое-то странное, почти отчаянное веселье. — Я прибыла из Восточных земель, дабы принести мир и… мандариновое процветание твоему дому.       У Намджуна пересохло во рту и он сглотнул так громко, что стоящие рядом гвардейцы вздрогнули. Он шагнул вперёд, опережая Тэхёна, и государственная важность заготовленной заранее речи растворилась во внезапном, глухом обожании: — Приветствуем… приветствуем Ваше Сиятельное Высочество! Я — Главный министр Намджун. Дорога через ущелья была, должно быть, жестока к вашей нежной натуре? Позвольте мне… позвольте лично проводить вас в Восточный флигель! Самые лучшие покои ждут вас.       Из-под вуали раздался короткий вздох, а затем Царь-девица благосклонно наклонила голову:       — Вы очень любезны, господин министр. Мои ноги действительно… подкашиваются от усталости. Ведите же.       Намджун, совершенно позабыв про Тэхёна, про этикет и про янбанов, едва ли не вприпрыжку бросился указывать дорогу.       Тэхён посмотрел им вслед, приподнял бровь и тихонько хмыкнул.       — «Неможно глаз отвесть», говоришь? Ну-ну, Намджун-и, удачи с разглядыванием.

***

      Царь-девица восседала в мягком кресле за шёлковой ширмой в огромной комнате и любовалась видом на закат.       — Ваше Высочество, Его Величество приносит свои глубочайшие извинения, но он не сможет разделить с вами ужин, так как его снова одолел приступ мандариновой мигрени, — произнесла старшая из приставленных к ней фрейлин, склонившись в подобострастном поклоне.       — Я приму трапезу в покоях, — донёсся ответ из-за ширмы. — Принесите всё через два часа. Рисовую кашу с кунжутом, кимчи, три вида паджона, варёные яйца, жареную рыбу, суп из тофу и… и ещё сладкие рисовые пирожки. Те, в которых красная фасоль.       — Но вы уже съели шесть штук с дороги, — фрейлина побледнела от собственной наглости и замолкла.       — И ещё съем шесть. Или семь. И завтра снова съем! Я в гостях, между прочим, имею право.       Фрейлина вздохнула и вышла. Царь-девица, оставшись одна, расстегнула пуговки корсета, выдохнув с таким облегчением, будто только что родила кирпич.       — Ненавижу, — прошептал она, откидывая вуаль. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу.       А закат и правда был хорош!       Но на крыше Восточного флигеля в это время было не до романтики.       Чонгук, нацепив на плечо моток пеньковой верёвки и зажав под мышкой длинный ёрш, бодро шагал по коньку, словно по хребту спящего дракона.       «Тэ… Тэ-хён… Тэ-хён-и», — билось в его голове в такт шагам.       И так он размечтался, что чуть не пропустил нужную трубу, которую Главный министр лично приказал проверить: «Дабы не дай бог ни единая искра не потревожила покой высокой гостьи!».       Чонгук уселся на трубу, заглянул в широкое, облицованное белым камнем жерло и опустил ёрш вниз.       — Что за дела? — пробормотал он себе под нос. — Опять, небось, гнездо свили, птицы проклятые.       Чонгук нахмурился, перехватил верёвку поудобнее, упёрся ногами в верхний ряд каменной кладки и потянул. Ёрш не сдвинулся.       — Да чтоб тебя тигр в бамбуке задрал! — пропыхтел трубочист, дёрнув изо всех сил.       Старая кладка, не видевшая ремонта со времён Первой Мандариновой династии, издала зловещий хруст. Камень под ногой Чонгука поехал в сторону; он взмахнул руками, пытаясь поймать равновесие…       — Мама-а-а-а-а! — только и успел крикнуть, улетая в бездну.       Падение, сопровождаемое грохотом, утробным воем и лавиной сажи, завершилось выбитой заслонкой. Чонгук со свистом вылетел из камина и кубарем покатился по роскошному ковру, расшитому танцующими журавлями.       — Кха! Кха! Проклятые голуби! — закашлялся он, слепо шаря руками вокруг себя и пытаясь вдохнуть.       — Святые предки, тигр мне в дышло! — раздался совсем рядом приятный контратенор. — Никак янбанский шпион?!       Чонгук судорожно протёр глаза рукавом и замер, забыв, как дышать…       Посреди роскошных покоев стояла Царь-девица. Точнее, то, что от неё осталось. Шёлковая вуаль валялась на полу; платье фасона «дорого-богато» было безжалостно расстёгнуто и спущено до бёдер, открывая взгляду… подтянутую, совершенно мужскую грудь с чётким рельефом мышц.       Невероятно красивый, в пышных девичьих юбках, блондинистый ангел — но однозначно мужеского полу! — с пухлыми губами, изящными ключицами и точёным носиком в ярости нависал над Чонгуком, весь в чёрных пятнах от вылетевшей сажи, и сжимал в руках тяжёлый бронзовый подсвечник, целясь ему прямо в лоб.       — Ты… ты девица?! — выдавил Чонгук, указывая на него пальцем.       — Сам ты девица, чучело чумазое! — огрызнулся блондин, но тут же испуганно прикрыл рот ладошкой, сообразив, как громко он орёт. Оглянулся на двери и зашептал: — Замолкни! Если нас услышат стражники, нам обоим прямо тут будет очень плохо!       Он с удивительной для человека в юбках прытью повалил Чонгука на лопатки и намертво зажал ему рот изящной, но крепкой ладонью.       — Слушай меня сюда, подарок из камина, — горячо зашептал он прямо в ухо Чонгуку. — Меня зовут Чимин. И если ты сейчас издашь хоть звук, я зашибу тебя этим подсвечником, а тело спрячу в сундук с приданым. Понял? Кивни, если жить хочешь!       Чонгук, у которого от такого поворота событий глаза едва не вылезли из орбит, быстро-быстро закивал. Чимин медленно, с опаской убрал руку и вытер ладонь о шёлк своей гигантской юбки.       — Ну и ну, — Чонгук сел, машинально отряхивая куртку. — Так ты… подделка? Экспортный вариант?       — Жизнь — подделка, — горько вздохнул Чимин, роняя подсвечник и садясь прямо на ковёр рядом с трубочистом, совершенно не заботясь о том, что пачкает царственный подол. — Мой папаша — правитель Восточных земель, которые славятся плантациями абрикосов, персиков, мушмулы и немножечко — хурмы. У него, видишь ли, уже родилось три сына передо мной, после меня никого не предвиделось, а по нашим законам хурмовые сады должны отойти принцессе в качестве приданного. Вот меня до пяти лет никому не показывали, а после стали рядить в треклятые юбки! Учили вышивать, а не фехтовать. Опускать глаза, а не поднимать голову. Петь сладким голосом, чтобы мужчины таяли, а не говорить то, что думаешь. «Ах, Чимина, какая грация, ах, надень вуаль». Тьфу! А теперь меня просто выпихнули сюда, к вашему Тэхёну. Мол, выходи замуж, хурма пропадает, а после свадьбы пусть муж сам разбирается, что там у «царевны» под подолом обнаружится!       Чонгук округлил глаза:       — Ну и семейка у тебя… И что ты теперь делать думаешь?       — Ох, не знаю! Министр этот ваш… Намджун, — тихо, почти благоговейно прошептал Чимин, накручивая на палец блондинистую прядь. — Он когда меня у кареты встретил… так смотрел, Чонгук! И руки у него такие надёжные, хоть и свитки эти дурацкие рассыпал. А голос? Умный такой голос, сразу понятно — мужчина серьёзный, государственный! Я как его услышал, у меня аж завязки на нижних юбках лопнули. Влюбился, понимаешь? С первого взгляда влюбился, как дурак распоследний! А он думает, что я царевна… Да как узнает, что парень… Сам меня палачу сдаст по статье тридцать два?       Чонгук молчал. Глаза его становились всё круглее, но в общем-то ему было не до царевен, да и не до красоты неописуемой тоже. В его голове и в сердце прочно обосновался кузнец с меланхоличными глазами, который вытирал ему щёку платком.       — А ты? — спросил Чимин. — Почему у тебя такой вид, будто тебя переехало возом с сеном?       — Потому что, — Чонгук покраснел так, что видно было даже сквозь сажу, — я, кажется, влюбился в царя. Так что меня тоже могут казнить. Ну или сослать. Или сделать евнухом, — он нервно дёрнул плечом. — Не упомнить всех статей!       Чимин фыркнул.       — Знаешь что, Чонгук-трубочист, а давай дружить? Мы оба влипли, а вместе оно как-то веселее.       — Кажется, у нас тут намечается международный кризис, — Чонгук почесал чёрный лоб. — Но я не против подружиться. Терять мне всё равно нечего, кроме ерша и головы. А так хоть царского панджона поем.       Чимин весело рассмеялся, и золотые нити в его косах одобрительно звякнули.       — Вот это правильный настрой! Если нас поймают, я скажу, что ты мой личный… стилист по саже. Посмотри на меня, это же новый писк моды в Восточных землях!       — Боюсь, Главный министр Намджун твою моду не оценит, — хмыкнул Чонгук, поднимаясь с ковра. — Он слишком правильный. Падёт ниц перед протоколом и завалит нас свитками.       — О, Намджун… — Чимин мечтательно зажмурился, и его щёки порозовели. — Пусть заваливает. Я согласен на любые его свитки, лишь бы он принял меня таким… Но сначала нам нужно разобраться с твоим царём и моей хурмой.       Чимин решительно поднялся, запутался в юбках, чертыхнулся, но на ногах устоял. Глаза его блестели опасным огоньком.       — Законы, говоришь? — он подошёл к своему огромному сундуку, обитому железными полосами. — Погоди-ка. Есть у меня в приданом одна вещица… Матушка перед самым отъездом сунула втихаря от отца. Мол, если на Чеджу всё пойдёт через бамбук — жми на кнопку. Посмотрим, что там за контрабанда.

***

      Тэхён проторчал в кузнице почти до ночи. Всё посматривал на дверь да вздыхал так тяжело, что угли в горне отзывались белыми всполохами.       — Ждёшь кого? — спросил мастер Хвенан, набивая трубку.       — Нет, — слишком быстро ответил Тэхён.       — Врёшь.       — Так я царь, могу себе позволить.       Дверь скрипнула, и на порог шагнул Чонгук.       Умытый, причёсанный, в чистой рубахе, «ах, какой хорошенький!» Чонгук сжимал в руках какую-то шкатулку и смотрел на Тэхёна блестящими черничными глазами, а тот ради этих глаз готов был царство отдать вместе со всеми конями и мандаринами.       Они смотрели друг на друга, пока мастер Хвенан не кашлянул, крякнул и не вышел во двор, бормоча что-то про «молодёжь» и «угли пережжёте».       — Это вам, — Чонгук протянул шкатулку. — Один хороший человек сказал, что она волшебная.       Тэхён грустно улыбнулся.       — Ты поэтому пришёл? Шкатулку отдать?       — Нет, — Чонгук поднял глаза. — Я пришёл… я пришёл, потому что обещал. И потому что… — он шагнул ближе, — потому что я думал о вас… о тебе… всю ночь. И весь день. Даже когда чистил трубу. Особенно когда чистил трубу.       Тэхён замер.       — Чонгук, — сказал он тихо. — Ты знаешь, что между нами ничего не может быть?       — Знаю, — Чонгук не отводил взгляда. — Но мне всё равно.       — Это глупо.       — Очень.       — Безрассудно.       — Абсолютно.       — Тогда почему?       Чонгук робко улыбнулся:       — Потому что рядом с тобой я забываю, что я никто. Вообще обо всём на свете забываю.       Тэхён не выдержал: шагнул ближе, бережно взял лицо Чонгука в ладони и поцеловал.       Ох уж как царь целовал трубочиста, в пахнущей окалиной кузнице, под потрескивание углей и перешёптывание ветра в стрехах, до того сладко и нежно, будто сама майская луна ступила босыми ногами на мягкие, тронутые росой прохладные травы...       Они стояли, упиваясь губами друг друга и ошеломляющей близостью, и совершенно не заметили, как зажатая между их телами загадочная шкатулка на мгновение засветилась изнутри мягким золотом — точно таким же, каким совсем недавно искрились косы одной строптивой Царь-девицы.       И в самый душещипательный момент в кузницу влетел Намджун.       — Ваше Величество, срочные новости! Царь-девица требует… — он осёкся.       Увидел Чонгука. Увидел Тэхёна.       — Ой, — сказал Намджун.       — Опять ты? — с досадой выдохнул Тэхён.       Горн с оглушительным хлопком выплюнул целое облако белых искр, лишая сцену остатков конфиденциальности.       Намджун медленно приоткрыл рот, переводя потрясённый взгляд с растрёпанного венценосного друга на густо покрасневшего трубочиста.       — Я, пожалуй… уйду... в мандариновую мигрень, — пробормотал министр, пятясь спиной к двери.