А я по любви, по любви хочу!

      В тридевятой до, тридесятом гуне, на острове Чеджу, когда тигры ещё курили бамбук… Короче, очередное царское утро Тэхёна Перворождённого, Неопалимого Короля Холостяков и Отца Мандариновых плантаций начиналось не с кофе — оно начиналось со стона.       — Опять? — Тэхён тоскливо воззрился на огромный серебряный поднос, который Главный министр Намджун держал перед собой с таким торжественным видом, словно нёс на нём как минимум оксэ.       На подносе лежали портреты: царевны, принцессы, герцогини и прочие амбициозные и не очень дамы призывно облизывали уста сахарные и кокетливо щурили очи с очередного десятка изображений, со всем тщанием отобранных ответственным Намджуном, дабы заставить наконец венценосного правителя определиться.       — Не «опять», Ваше Величество, а «снова», — вздохнул смиренно Намджун, поправляя сползшие от волнения очки в золотой оправе. — Государственный долг, Тэхён-и… простите, Ваше Царское Величество!       Тэхён со вздохом откинулся на расшитые золотом подушки царского ложа. На нём были шёлковые подштанники и тончайшая рубаха, но сам он в этот момент чувствовал себя так, словно его заковали в кандалы. Красивый, с точёным лицом, копной тёмных, слегка растрёпанных кудрей и глубокими, меланхоличными глазами, он совершенно не соответствовал образу грозного самодержца.       — Намджун, друг мой, — протянул Тэхён, лениво рассматривая свои длинные, изящные пальцы, — посмотри на эти руки. Что ты видишь?       — Руки помазанника Божьего! — пафосно провозгласил министр. — Созданные для того, чтобы держать нефритовую печать и подписывать свитки с великими указами!       — А вот и нет, — Тэхён перевернулся на живот и подпёр подбородок кулаками. — Эти руки созданы для того, чтобы держать тяжёлый молот. Бить по раскалённому металлу, чтобы искры летели во все стороны! Чтобы пахло углём, дёгтем и честным трудом, а не этими твоими хранцузскими духами, от которых у меня чихи в носу застревают!       Намджун побледнел.       — Тэхён! Потише, ради всего святого! Если янбаны узнают, что ты по-прежнему бегаешь в кузницу на окраине…       — Не опять, а снова, — передразнил царь, хитро прищурившись. — И вообще, мастер Хвенан говорит, что у меня хорошая рука.       — Царь-кузнец — это оксюморон! — Намджун вложил в этот упрёк всю свою министерскую скорбь. — Народ хочет видеть величие. Тэхён, тебе тридцатник! На престоле — пять лет, а о наследнике даже не задумываешься! Вместо того чтобы проводить время в кузницах, лучше бы… ну… — он замялся, подбирая слова, — … проводил его в соответствующих покоях с супругой.       Тэхён поднял на министра свои большие, печальные глаза.       — Вот скажи: я тебе за пять лет хоть раз сказал, что хочу жениться?       — Нет, — признал тот, уставившись в пол.       — А говорил, что хочу научиться ковать?       — Говорили. Сто сорок раз ежемесячно? — неуверенно предположил Намджун.       — Понимаешь, я не хочу царицу. Я хочу маленький домик с котиком-мурлыкой, — Тэхён мечтательно улыбнулся. — По утрам варить кашу, вечерами сидеть на крыльце и любоваться звёздами. И чтобы рядом был человек, которому не важно, царь я или нет.       — Государь, — тихо произнёс Намджун. — Я понимаю, правда, но вы не можете просто взять и… стать кузнецом. Царь — это ведь не профессия, это… это… — он замялся, не в силах подобрать слово, и вместо этого ткнул пальцем в потолок. — Порядок вещей!       — А я не хочу быть порядком вещей, — пожал плечами Тэхён. — Хочу быть человеком.       — Так, всё, хватит разговоров, — отрезал Намджун, прижимая поднос к груди как щит; портреты посыпались на парчовое покрывало, откуда незамедлительно были сброшены на пол царственной особой с брезгливым выражением лица. — Сегодня в полдень — приём послов. Надень мантию с горностаем, она скрывает твои плечи кузнеца. И сделай лицо посерьёзнее. Пожалуйста.       Когда министр наконец покинул спальню, Тэхён пулей соскочил с кровати.       — В полдень, говоришь? — прошептал он, направляясь к потайному шкафу. — До полудня у меня есть целых три часа свободы.       Из-за фальшь-панели царь извлёк на свет божий грубые холщовые штаны, простую серую рубаху и поношенный кожаный фартук. Пара минут — и вместо изнеженного монарха в зеркале отразился обычный парень с рабочей окраины. Ну, разве что слишком красивый да статный для подмастерья?..

***

      На окраине столицы жизнь бурлила каким-то совершенно особенным, милым тэхёнову сердцу образом. Он шёл по улице, и сердце его пело.       Мастер Хвенан молча кивнул, когда его тайный высокопоставленный ученик прибыл в небольшую кузницу.       Тэхён в ответ поклонился и принялся раздувать огонь. Загудели меха, заплясало оранжевое пламя. Он взял в руки заготовку для будущего топора, зажал её клещами и сунул в горн. Металл начал медленно наливаться малиновым цветом.       — Вот она, настоящая магия, — с восторгом крякнул Тэхён, замахиваясь молотом.       Он работал молча. Слышно было только шипение углей, утробный свист мехов да перестук молота.       Хвенан исподтишка глядел на чёткие движения и одобрительно кивал: подмастерье бил уверенно, сильно, но так, словно вёл только ему известный разговор с железом. Ласково, что ли, и в то же время каждым ударом аккуратно сгоняя тяжёлый металл к режущей кромке, выглаживая плоскость будущего топора.       Когда сталь на лезвии остыла до тёмно-вишнёвого цвета, Тэхён подхватил топор длинными клещами и резко, до половины, погрузил его в бочку с водой. Кузница тут же утонула в яростном шипении. Густой, горячий пар с запахом окалины ударил в потолок, на мгновение скрыв Тэхёна из виду. Хвенан затаил дыхание, вслушиваясь: не звякнет ли в воде обиженный, тонкий щелчок — знак того, что перекалённая сталь пустила трещину. Но бочка отозвалась лишь мирным бурлением.       — Готово, — сказал наконец Тэхён, выдёргивая потемневший, исходящий струйками пара топор из воды. Вытерев рукавом пот со лба, он протянул инструмент рукоятью вперёд. — Смотрите, мастер, клин вышел прямой, как стрела! И ни единой трещинки.       Мастер Хвенан покрутил лезвие на свету, поцокал языком, потом кивнул:       — Хорош, ай да хорош! Слушай, бросай ты своё царствование да иди в кузнецы. Я из тебя за год такого мастера сделаю…       — Нельзя, мастер Хвенан. У меня… обязанности.       — Обязанности! — фыркнул мастер так громко, что зазвенели подвешенные к балкам подковы. — На троне пузо чесать!       Он хлопнул Тэхёна по плечу, оставив на рубахе чёрный отпечаток пятерни, и вышел во двор.       Тэхён остался один. Подошёл к горну, заглянул в огонь; тот дышал жаром, переливался от багрового к белому.       — Может и правда, вот моё царство? — пробормотал себе под нос. — Здесь всё честно. Ударил — звенит, не ударил — молчит. И никто не требует наследника.       А когда поднял глаза, увидел стоящего на пороге парня. Молодого, широкоплечего, но удивительно изящного, с огромными блестящими глазами цвета спелой черники и пушистыми ресницами, в испачканных сажей штанах и рубахе. Тот несмело заглянул в кузню и спросил:       — А где господин Хвенан?       И, словно опомнившись, сложился в поклоне, а после сверкнул белозубой улыбкой на чумазом лице, от которой у Тэхёна сладко ёкнуло где-то в районе солнечного сплетения.       — Я Чонгук. Снимаю комнату у господина Хвенана, а так работаю трубочистом. Вот, заскочил узнать, не нужно ли чего помочь, пока у меня перерыв.       — Мастер где-то во дворе, — Тэхён, стараясь скрыть смущение, вытащил из кармана платок — ага, серый шёлковый платок, как он вообще оказался в кармане рабочих штанов?! — смочил его в кадке с водой и протянул Чонгуку. — На, вытрись, а то на чертёнка похож. Только рогов не хватает.       — Спасибо, — Чонгук взял платок, не отрывая глаз от лица Тэхёна; уж больно благородны и тонки были черты этого подмастерья, да взгляд — в таком бы утонуть, чтобы не выплыть… их пальцы соприкоснулись, и обоих словно искрами обожгло.       — Вы… давно здесь работаете? — тихо спросил Чонгук, вытирая щёку, но делая только хуже: сажа размазалась длинными полосами.       — Дай сюда, горе-мастер, — по-доброму усмехнулся Тэхён, отбирая платок. — Сам же не справишься.       Аккуратно, почти невесомо коснулся влажной тканью скулы Чонгука, стирая чёрный налёт.       Чонгук замер, боясь дышать, глядя прямо в губы Тэхёна. Воздух между ними вдруг сделался густым, что медвяная роса, и таким же сладким.       — У тебя тут… под глазом осталось, — прошептал Тэхён низко и басовито.       — Где? — так же шёпотом спросил Чонгук.       — Вот тут…       Тэхён потянулся пальцем, уже без платка, просто чтобы почувствовать гладкую кожу. Чонгук подался навстречу…       — Ваше Величество! — раздался строгий голос Хвенана. — Сегодняшний урок закончен, вам пора.       Тэхён отпрянул, словно его окатили ледяной водой. Чонгук моргнул, не понимая, что происходит.       — Какое… величество? — растерянно переспросил трубочист.       — Да чтоб это всё! Мне и правда пора, пока меня не начали искать! — панически воскликнул Тэхён, хватая свою куртку. — Чонгук, прости, я должен бежать! Очень срочные… кузнечные дела!       — Погоди, а мы увидимся? — крикнул Чонгук вслед, делая шаг вперёд.       — Обязательно! — донеслось уже из дверей.

***

      Через полчаса Тэхён, спешно отмыв лицо, уже сидел на троне, но мысли царя были бесконечно далеки от государственных дел.       «Это безумие, — думал он, механически кивая какому-то послу, который вещал о поставках вяленой рыбы. — Полное безумие. Я царь. Он трубочист. Мало того, что сословия разные, так ещё и … Свод законов от тысяча сто сорок восьмого года, статья тридцать два: «Браки между мужами да будут преданы анафеме и забвению». Господи, ну почему всё так сложно?!»       Послы наконец закончили кланяться и вышли. Двери зала с грохотом захлопнулись. Намджун, до этого стоявший у стены с каменным лицом и лихорадочно горящими глазами, стремительно подошёл к трону.       — Ну что, Ваше Величество, добегался по кузням? — язвительно спросил министр, но тут же сменил тон на восторженный. — Но сейчас это не важно! У меня потрясающие, невероятные, грандиозные новости! Твой холостяцкий статус доживает последние дни!       Тэхён поморщился:       — Намджун, избавь меня от очередных принцесс. Я же сказал — нет.       — О, это не просто принцесса! — тот запричитал, всплеснув руками. — К нам едет Царь-девица из Восточных земель! Слыхивал, Тэхён-и: «Говорят — царевна есть, что неможно глаз отвесть!»? Так это про неё! Красоты неописуемой, грации неземной, а голос — как журчание ручья в майский полдень!       Тэхён уныло подпёр щёку рукой, вспоминая черничные глазищи и широкую улыбку.       — Вот сам на неё и смотри, — буркнул царь. — Говоришь, глаз неможно отвесть? Вот и не отводи. Женись на ней, а меня оставь в покое.       — Тэхён! Она королевской крови! — ахнул Намджун, прижимая руку к сердцу. — Мне, простому министру, о таком даже мыслить не по чину! Корона должна соединиться с короной! И вообще, — пробормотал он, — министры не женятся, пока царь не женат. Традиция.       — Глупая традиция.       — Я знаю! — выпалил Намджун и тут же прикрыл рот рукой. — То есть… я хочу сказать… традиции для того и существуют, чтобы их соблюдать.       — А я думал, для того, чтобы их нарушать, — усмехнулся Тэхён.       Он подошёл к окну и задумчиво посмотрел во двор. Перевёл взгляд на крышу и…       Тэхён замер.       Маленькая чёрная фигурка с длинным ёршиком чистила трубу, но почему-то делала это с такой грацией, будто танцевала. Потом фигурка подняла голову — и даже отсюда, с расстояния в сто шагов, Тэхён был уверен, что видит улыбку. Широкую, до ушей, и кончики выбившихся из-под шапки волос.       — Кто это? — спросил Тэхён неожиданно севшим голосом.       Намджун глянул через его плечо, прищурился.       — А, это новый трубочист. Чонгук. Неделю как взяли. Сирота, из низов, но работящий. А вам-то что, государь?       — Ничего, — сказал Тэхён и отвернулся от окна так круто, что едва не сбил министра с ног. — Ничего. Просто… хороший трубочист. Пусть чистит.       — Я и не запрещаю, — удивился Намджун. — Так что насчёт Царь-девицы?       — Отстань ты от меня со своими невестами! — почти выкрикнул Тэхён и сам испугался своей резкости. — Извини. Я сегодня устал.       Намджун собрал свитки, с обиженным видом поклонился, ударившись ухом о косяк, и вышел.       Тэхён остался один; снова подошёл к окну — но фигуры на крыше уже не было. Только дымок из трубы.       «Чонгук», — повторил он про себя. — «И что же нам с тобой делать?»

***

      Сад за задним двором был старый, запущенный, с яблоками, которые никто не собирал, и с беседкой, где любила сидеть его мать — когда была жива. Тэхён приходил сюда, когда хотел побыть один. Или когда хотел подумать.       Вот и сегодня к ночи потянуло Тэхёна в сад: хотелось и того и другого.       — Чонгук, — сказал он вслух, садясь на скамью. — Хорошее имя. Простое.       Он закрыл глаза…       В кустах за его спиной что-то грохнуло, кто-то выругался шёпотом, очень нецензурно; Тэхён даже испытал восторг, потому как даже не предполагал, что иные слова так можно сочетать. А потом из зарослей шиповника, цепляясь штанами за колючки, вывалился тот самый трубочист.       Чёрные волосы, прилипшие ко лбу. Глазищи эти невероятные! Щёки в саже, на левой — царапина от ветки. И улыбка, та самая, во весь рот.       — Ой, — сказал Чонгук. — Ваше Величество.       — Ой, — сказал Тэхён. — Ты.       Они уставились друг на друга. Луна светила сквозь яблоневые ветви, и в этом свете Тэхён вдруг понял: он забыл, как дышать.       — Я не специально, — затараторил Чонгук, пытаясь отряхнуть штаны и только сильнее размазывая грязь. — Я тут чистил трубу в восточном флигеле, а потом подумал, а что если пройти по крыше до западного, там, говорят, голуби гнездо свили, я хотел посмотреть, но оступился, скатился по черепице, упал в кучу сена, а потом увидел вас и хотел уйти другой дорогой, но шиповник этот проклятый…       — Кто чистит трубы по ночам? — перебил Тэхён. — И падает с крыш?       — Я? — Чонгук втянул голову в плечи. — Ну и не совсем упал… Спрыгнул. Грациозно. Почти.       Он посмотрел на свои порванные штаны и виновато улыбнулся.       — Ладно, не грациозно.       Тэхён засмеялся, громко, раскатисто, совсем не по-царски, а Чонгук смотрел на него и улыбался всё шире.       — У вас сажа на носу, — сказал Чонгук.       — А у тебя на всём лице, — ответил Тэхён.       Они замолчали. Луна поднялась выше, и стало светлее. Где-то за дворцом ухнула сова.       — Ваше Величество, — Чонгук вдруг полез за пазуху и вытащил… платок, мятый серый шёлк с угольными разводами и с вышитыми на уголке инициалами Т.К. — Вы в кузнице забыли. Не бойтесь, я вашу тайну не выдам, мастер Хвенан мне всё объяснил. Просто думал, сам отдам, если встречу, — Чонгук протянул платок. — Я же трубочист, лазаю везде. Никто не замечает.       — А я заметил, — вырвалось у Тэхёна. — Сегодня днём. Ты был на крыше и чистил трубу. Я тебя видел из окна.       Чонгук округлил глаза в удивлении.       — Вы меня видели?       — Видел. Сказал Намджуну, что хороший трубочист.       Чонгук фыркнул, потом покраснел.       — Ваше Величество, можно я вам правду скажу?       Тэхён кивнул.       — Я не просто так хотел платок вернуть. Я хотел… я хотел с вами увидеться, — он запнулся, сглотнул и договорил, глядя прямо в глаза: — Никогда не слышал, чтобы царь так до простой жизни охоч был да ремеслу с таким усердием обучался. Это… — Чонгук всплеснул руками и покраснел пуще прежнего. — Нет, глупости говорю! Простите.       — Чонгук, — позвал Тэхён не знающего куда деться от стыда трубочиста. — А не хочешь завтра прийти в кузницу?       Чонгук открыл рот. Закрыл. Открыл снова. На его лице отразилась целая гамма чувств: удивление, радость, неверие, восторг, и снова удивление.       — С вами? То есть с… с царём?       — С Тэхёном, — поправил государь. — Просто с Тэхёном.       Двое красивых молодых мужчин стояли в лунном свете и улыбались как дети, которые только что нашли друг друга в густом лесу.       — Приду, — сказал наконец Чонгук. — Обязательно приду.       «Вот и пропало моё царское Величество», — подумал Тэхён и улыбнулся.