Честь в зубах

      Темно. Очень. Глухие шаги в пространстве. Ускольщающий свет. Вдалеке луч, туда же и путь.       Что-то теснится в смертном. Расползается по телу слизью — холодные конечности. Он вздрагивает, не сбавляя темп. Идёт сквозь предметы, которых нет под ногами. Осматривается, но пятно в переди стаёт туманом.       — Чёртовы сны... — шёпот шорохом убегает во все стороны.       Спит мало — не спал несколько дней. Праздники — давление на мозг. Замалчивание — чтобы не показаться тем, кого уже однажды видели в камне, или даже...       Мурингтон и сам не знает, как идёт сквозь мрак, и почему глаза привыкли к теням. Голова словно под тисками, а кулаки так и не разжимает. Может, от того, что день был не тем — слишком для истощённого тела и шаткого разума. Даже голосов не слышно, которые днями трембят фоновым шумом. Бессилие не наступает — идёт непойми куда.       Замедляется, вглядываясь в нечто яркое. Что-то большое и мягкое. Что-то, что освещается небесами — лучом в центр, а дальше темень. На облаке шуршат.       Едва он подходит ближе — протирает глаза. То ли не верит, то ли собирает остатки рациональности. Только не пересекает черту света, наблюдая, как кто-то лишний мурлычит в собственном сне.       Кровать — перо. Но это всего-то подушки, покрывало и одеяло, сползшее на пол. Оно дышит в ритме сердца. Не его — того, кто покоится в глубоком сне. Чьи волосы тянутся кровавой рекой в белизне. Видна лишь обнажённая спина и вуаль, которая скрывает бёдра. Лицо в локтях — безмятежно сопит.       — Чёртовы... — подставляет руку, смотря за спину, — ...сны.       И горячо шепчет в дальние стены, если они есть. Пальцы покалывают — бьют себя же током. Импульс по телу — удар в черепную коробку. Пытается осмыслить, пока внутренности выворачиваются. Что-то улавливают на непостижимом уровне. А, сделав вдох, глотает персик. Привкус сладости на губах, хотя даже не кусал.       — Это просто сон. Спокойно, — говорит строже, не веря ни единому слову.       Ветерок дует навстречу, от чего Клэй всё же поворачивается к постели. Прикрывает рот, будто сдерживает обострение. Даже не замечает, как ступает ближе. Переходит грань святости.       Хальберт покоится в тепле с полным ощущением потери опоры. Как если бы летала, но была вынуждена оставаться на земле. Но что она забыла здесь, и что здесь забыл он сам? Ответов нет, только вопросы. Их настолько много, что дышать не успевают. Её боевой загар на светлой коже — драгоценность под слоем воды.       Склонившись, он проверяет поверхность — не оставляет ли след. И садится к ней спиной, потирая лицо. Кожанные перчатки впитывают пот.       Не оборачивается. Хочется. И не шевелится.       Колокол бьёт свыше. Стук её сердца.       Молчание затягивается. Тяжесть дня. Дней.       Времени. Желания.       Тонкий аромат прокрадывается под ладони. Задыхаться в тяге, и карать себя за святотатство. Не смотреть. Смотрит, а нельзя. Сон позволяет больше положенного.       Страницы Кодекса, вырваные пеплом, перекатываются по полу. Под ногами. Опадают с неба.       Задирает голову — только свет. Иногда в тени, но только когда листы обдувают морозом. Щурится.       Вскакивает.       Тьма. Опять. Идёт во мглу. Ускользает. Теряет сладость, благоухание стихает.       Шаркает. Вязко передвигается. Не видно ног и того, куда ступает.       А обернувшись — ничего нет.       А потом опять — и вот свет уже перед ним.       Идёт обратно. Но там тоже облако.       Сбегает в иную сторону. Всё та же кровать.       И вновь. По кругу. Снова.       Безнадёжно вступает в клетку, стоя напротив мягкости. Тень сбегает, оставляя без мыслей. Грань света и тьмы — там следы разводами.       Красный. Ботинки липкие.       Зефирка всё так же воздушно укачивает деву в простынях. Мэйси крутится, вытягивается, но видно лишь спину. Даже лицо спутано в волосах.       Может, она смотрит?       Остаётся поглощать испарину сладости. Вихри огня. Тихое дыхание, будто прячется заранее.       Мурингтон закрывает глаза.       Складывает руки. Поднимает голову. Испепеляется под лучом, шепча молитвы в небеса. Едва шевелит устами, поднося грешность к лампе — сжигая собственное тело. Но оно горит иначе. Как оголённый провод, где энергия перевышает даже то, что копится в теле.       «Неужели ты разобьёшь золотой бокал и прольёшь на снег?»       Но небо молчит. Не отвечает, оставляя в мучениях под звук скрипки. В чём-то, где разум теряется, и тело действует само.       А сейчас только и может, что обращаться к чему-то, что выше небес, надеясь, что она не услышит его сакральный шёпот. Или то, что, как бы не складывал руки в раскаяниях, смотрит в ракушку, где покоится жемчуг. Как блестит в свете, и на всём белом выделяется.       Если бы коснулся — стала бы кровавым пятном.       Кровать прогибается под ещё одним весом. Клэй, стараясь невесомо скользить по покрывалу, медленно ведёт руками по холодной постели. Не изучает, хотя подмечает каждую деталь. Всего-то укладывается калачиком около девичьих ног. Опять спиной. Опять ближе положенного.       Ткань пропитана запахами, которые нельзя разделить. То персик, то малина... теперь и кожа — его пот, пока дышит через рот. Как ресницы подрагивают, глядя во мрак. Сколько там глаз, и сколько в нём самом? Смотрят там, и тут, и сверху... Как мотельки налетают на фонарь, который вскоре разобьётся. От его же рук, чтобы самому прижимать горячие осколки. В темноте, зато всё так же сгорая.       Выхода нет. Ничего нет. Куда бы не ходил — и теперь остаётся жаться в кровать, скручиваться от того, что источник хаоса позади. Мысли незаметно прокрадываются. Трещина — всё, что не позволялось, решает давить с новой силой.       Усаживается. Не оборачивается, зато дёргает на себе какую-то рубаху. Не понять, что за одежду сон спроецировал — и почему дева оказалась без неё.       И туман. Густой. Плотный.       Можно было потеряться в безсознание, пока руки без импульса начинают стягивать верх. Человек кривится, когда ткань падает под ноги. Как пачкается багряными отпечаткими, когда наступает на одежду. И почти срывается на всхлип, потянувшись ниже.       «Это безумство» — и тянет штаны.       Ботинки отлетают дальше. Ткань — ещё дальше. Её сжирает темнота, не позволяя вернуть.       «Так нельзя» — и рвано оборачивается.       Мэйси, при всём своём божестве, умиротворённо трётся в белые облака. Дышит, что слышно пульс. Или это его потерянный стук.       Он закрывает рот, смотря на себя: как давит рукой в мерзость, хотя и не помнит, в какой момент решил остаться без тряпок.       Не решает. Он. Но не решает. Кто-то другой управляет действиями. Но голос его, и вид, и движения, и всё его...       «Запрещено» — и начинает подползать.       Немеет от тягучей боли. И чем ближе — тем сильнее благоухание, тем сильнее ощущается её биение. И тяжесть давит. Коснуться — взорваться.       «Не смей» — и дышит над ней.       Нависает, держать руками подальше, да только в который раз прикрывает рот. Организм сам тянется ближе. Ниже. Чтобы уткнуться в тепло и вжаться. И сделать.       «Нельзя» — и поднимает руку.       Едва проводит пальцами по её волосам, стараясь не спутать. Пряди, из под которых не видно глаз. Его в который раз передёргивает, пока запинается в размышлениях. Покидают.       «Нет» — и ткань оголяет запреты.       Почти теряя сознание от напряжение, даже не понять, почему чувствует себя так. Что двигает им не он, и всё же что-то его — чего не признает, не оправдает. А сейчас трудно не видеть.       Тяжкий день. Ночь. Колосальное давление.       С него стекает несколько капель. Липких и грязных. Запах каштанов, намешаных в мускусе. Только дева ёрзает — ещё несколько капель, а тело над ней содрогается. Оно толкается в воздух, стеклянея от перекручивания.       «Нет...» — и молит, и тянется ближе.       Прислушивается. Она замирает — и он так же. И продолжает с особой осторожностью. Ни к себе, ни к ней — в омерзение собственных действий. Как всё становится тесным, как сжимает, и что чувствует её пульс иначе.       «Не надо» — и сознание противится, а не перестаёт притягиваться.       Останавливается. Дышит в спину через вуаль, натягивая покрывало до побеления костяшек. Не может сжать её — зато вжимается судрогами. Чувствуя всё, от чего становится тошно. Приятно, но как при суде со смертной казнью.       «Я не хотел» — и делает.       Простыня подпрыгивает. Сползает ниже. Волосы колыхаются — она покачивается. Не сопит. Спит. Но кажется, что наблюдает, пока он нарушает всё, что строил. И что разрушает её в первую очередь.       «Я не хотел. Я не хотел...» — и продолжает, зациклено бубнит в кожу сокомандницы.       Не контролирует — стоны приглушены, но в пустоте они как единственный признак удовольствия. Удар не в тело — разум. И только звуки. Такие, где нет месту раскаяниям. Судорожные хлопки, трение тел и только один голос:       — Мэйси, сопротивляйся, пожалуйста... — губы дрожат, пока теряет ритм. — Сопротивляйся, пожалуйста...       Влажные ресницы оставляют на её коже след — на шее слезы, которых нет. Задыхается в собственном насилии. Пытается натянуть ткань на её оголённые ноги, но мешает себе же. Старается потрепать за плечи, а она не реагирует.       Пряди спадают с лица — бежество будто видело каждое действие и мысль, которую тот позволил себе допустить. И она ничего не делает. Тепло не тёплое. Стаёт холоднее, когда вода касается нежности.       Отстраняется, честно — да вместо этого обнимает без касания, оставляя на ней больную тягу.       — Я не хотел, — в голос, и под порывом нахлынувших чувств, перемешанных в персике и коже собственных перчаток, стонет болью.       Она точно смотрит. И тьма смотрит. И свет смотрит. Только он и зарывается, научившись дышать слезами.       — Я не хотел. Не хотел. Не хотел. Не хотел. Не хотел. Не хотел. Не хотел. Не хотел. Не хотел. Не...       В Граале чужая кровь.

***

      Выдох ужаса. Потеря духа. Душность пространства. Клэй вскакивает, ртом поглощая воздух. Отлипает от огромной подушки, на которой остался след любви. Выпускает из захвата — отползает с ужасом, падая с кровати, пока та стонет болью.       — Опять... — руки дрожат, зарываясь во влажные пряди. — Опять...       Запах свежих грибов. Знакомо. Но знак остался на простыне и на нём самом, как и во все предыдущие кошмары, которые не посещали очень долго. Где трепет требует непокорности, желая оставить подношение в виде собственного разума. Тело, которое требует тело.       Мужчина тянет с себя одеяло. Липкое. После душа стоило бы одеться. Дурная привычка спать как солдат, где комфорт не важен, а плоть — ничего не стоит.       Но цена велика. Отголосок возбуждения бьёт в висках. А он уже копошится в шкафу, ища одежду.       Рубаха. Брезгует — отпускает, падает под ноги.       Нащупывает иное — натягивает футболку и какой-то тёмный низ. Путается в шагах; трудно надеть. Не перестаёт потирать лицо. Уста продолжают шевелиться с самого пробуждения. Как потерянный — растрёпанный и вырванный.       Дверцу не закрывает. Одежда валяется. Только хочет выйти в коридор — смотрит вниз. И, подхватив рубаху, на которой что-то красное — дёргает и рвёт. Ткань трескается, звуча выстрелом в тишине. А после гудение техники — шаги в коридоре.       Движения. Ходьба. Пути растягиваются. Выкидывает тряпку, пропитанную потом, хотя ещё ни разу не одевал после стирки. Так он ощущал её руками — вспрелую... с шампунем вкуса фруктов.       И опять бежит. Кухня.       Пытается наклацать нужные кнопки, а не попадает. Может, вечность стоит с этой лихорадкой. Экран блимкает голубым свечением. Руки так же искрят. Спал без перчаток. Экран придётся оттирать от блёсток. Дверь так и не открывается, чтобы глотнуть воды.       Но шорох...       — Клэй..? — сонный, нежный и...       Как ошпаренный, Мурингтон отползает от двери. Пятится, заприметив воительницу. Как та, в мягкой пижаме, держит подушку. Моргает то одним, то вторым глазом, хотя при виде него стала чуть бодрее. Поправляет лохматость огненных волос. Распущенные.       Может, ещё и пропитаны чужой солью?       — А, да... Ты... чего не спишь?.. — не перестаёт идти задом наперёд, слишком быстро отступая.       — Пить... — она щурится, наконец-то вникнув в тусклый свет, — ...захотелось. А ты...       — Вот это да, а я как раз от туда! — он тараторит на грани безумства, пряча взгляд в пол. — И иду уже! Уже...       Оборачивается. Не думает, тут же стартуя. От чего натыкается на холодную стену. Глухо ударяется, упав. Мэйси вздрагивает, попытавшись двинуться с места.       А тот встаёт на четвереньки. Держится за металл. Зверьё.       — Стена! Просто... стена! — он ощупывает, лишь бы не смотреть ей в глаза. — Я и забыл про неё!       — Клэй?.. — проходит кухню.       — В порядке! Всё... — ползёт в развилку, потирая ушиб. — Нормально! Да!       И смех. Почти истерично, что даже камеры прекращают пикать. Девушка останавливается, не зная, подойти или... или что? Тот тих. Слишком. И конфуз кажется ночным бредом — если бы он не чувствовал, как глаза увлажняются, а улыбки нет.       И капитан исчезает. И почему-то Хальберт не спешит пойти следом. Топчется на месте.

***

      Белый. Опять.       Тренировочный зал как пыточная камера. После камня, после сознания, после кошмара...       Дверь заблокирована. Горло шкребёт песком, и вырывается лишь хрип. Организм не подчиняется.       Как всегда.       Остается лишь дышать и терятся в том, что всё давит. Придавливает к полу. А после встречи с Девой — только зрачки метаются по пустому пространству.       Руки сжимают меч. Лезвие. Капли стекают с космических рук бензином в звёздах. Иногда он, сквозь разбитое зрение и редкие вдохи, глядит в отражение, размытое собственной кровью. Ладони — они покалывают от порезов, которых не замечает. Что открывает рот и горячим дыханием зализывает рану. И теми же ладонями трёт красные пятна, которые растекаются по белоснежным сотам.       По кругу. Снова и снова.       Отдирая пятна... собственный позор.       Ему удаётся встать на ноги, хоть и трясётся как при внутреннем землетрясение. Ватно упирается в твёрдость, но руки слабы — оружие не поднимается. Но всё же подносится, сжимаясь, будто душат не рукоядь.       Чтобы насиловать себя за то, чего не совершал.