Свет, что обжигает сердце

Торин остался на стене один. Воины Железных Холмов уже выстроились в боевые порядки, их строй ощетинился сталью, а Даин восседал на своём бронированном вепре, и ветер доносил обрывки его команд. Эльфийские лучники стояли напротив, готовые спустить тетиву, и воздух между двумя армиями был натянут, как кожа на барабане. Торин видел всё это — и не видел. Его взгляд всё ещё цеплялся за удаляющуюся серебристую фигуру, за белого оленя, за плащ, подбитый мехом, за гордую, прямую спину, которая только что скрылась за гребнем холма. В груди у него бушевала буря. — Вот видишь, — прошелестел голос в сознании, ласковый, как змеиный шёпот. — Он уходит. Он продаст твой камень. Он всегда этого хотел. Ты был прав. Ты был совершенно прав, мой король. Ты спас своё золото. Ты спас свою честь. А он… он просто эльфийская подстилка, как ты и сказал. Торин сжал виски руками. Слова — его собственные слова, произнесённые там, на стене, — врезались в память осколками стекла. «Гномы Эребора не ведут переговоров с лесными шлюхами». Неужели это сказал он? Его губы шевелились, его голос звучал — но это был не он. Это был кто-то другой, кто-то чужой, кто-то, поселившийся внутри, как паразит, и пожиравший его изнутри. — Замолчи, — прохрипел Торин, и сам испугался своего голоса. — Замолчи, я сказал! — Зачем? — отозвалось золото. — Ты всё сделал правильно. Он унижал тебя. Он требовал твоих сокровищ. Он лгал о любви, чтобы подобраться поближе. Разве ты не видишь? Разве ты до сих пор не понял? — Он закрыл меня от драконьего пламени! Слова вырвались прежде, чем Торин успел их остановить. Он сам не ожидал их услышать — эти слова, прорвавшиеся сквозь пелену проклятия, как луч света сквозь грозовые тучи. Голос внутри на мгновение запнулся. А Торин вдруг увидел — ясно, до рези в глазах, — тот день. Давний, страшный, день падения Эребора. Огонь, льющийся с небес. Крики. И он, юный принц, бегущий по горящей улице, спотыкающийся о камни. А потом — фигура, возникшая из дыма. Высокая, в сияющих доспехах, с серебряными волосами, развевающимися на ветру. Лицо, искажённое усилием, когда эльфийский король заслонил его собой от струи драконьего пламени. Запах горелой плоти. И глаза — серые, глубокие, полные боли, но ни капли сожаления. — Это было давно, — зашептало золото, но уже тише, слабее. — Это ничего не значит. — Это значит всё, — прошептал Торин. И в этот миг земля дрогнула. Не от поступи гномов — иначе. Тяжело, судорожно, с той глубокой, утробной вибрацией, от которой звенели зубы и дрожали камни под ногами. Торин вцепился в кладку стены и поднял глаза к горизонту — туда, где над дальними холмами поднималась чёрная, зловещая туча. Орки. Сначала он не поверил. Моргнул, потряс головой, ожидая, что видение исчезнет, растворится, как морок, порождённый больным разумом. Но оно не исчезло. Чёрная масса росла, ширилась, разливалась по равнине грязным, смрадным потоком. Тысячи факелов мерцали в их рядах, и свет этот был не тёплым, не живым — багровым, кровавым, адским. Тяжёлый, ритмичный грохот барабанов доносился издалека, отдаваясь в груди тошнотворной дрожью. В небо взмыли знамёна — лохмотья, сшитые из человеческой и эльфийской кожи, и ветер, словно издеваясь, развернул их, явив миру оскаленный череп. — Орки… — прошептал Торин, и слово это упало в тишину, как камень в бездонный колодец. Внутри у него всё оборвалось. Не страх — нет, страх был потом. Первым пришло оцепенение. Холодное, липкое, парализующее. Он стоял и смотрел, как чёрная волна катится на долину, захлёстывая выжженную землю, и не мог пошевелиться. Проклятие, только что ослабившее хватку, вновь вцепилось в его разум — но теперь иначе. Теперь оно не нашёптывало ему о золоте и предательстве. Теперь оно шептало о другом. — Вот и всё. Видишь? Ты проиграл. Ты останешься здесь, на своей стене, и будешь смотреть, как они сжирают их всех. Эльфов. Людей. Твоих родичей. И ты ничего не сможешь сделать. Ты слаб. Ты разбит. Ты всего лишь жалкий король на груде золота, и когда они придут за тобой, ты умрёшь — один, всеми покинутый, как и заслужил. Торин вцепился в камень так, что ногти сломались. Боль пронзила пальцы, но он почти не заметил её. Его взгляд, помимо воли, метался по долине. Эльфы, только что стоявшие против гномов, разворачивали строй навстречу орде. Гномы Железных Холмов колебались — Даин что-то кричал, размахивая молотом. А на стене Эребора, рядом с Торином, его товарищи, его родичи, его племянники, смотрели на него с надеждой, с отчаянием, с немым вопросом. — Дядя? — голос Кили прозвучал как удар хлыста. Торин не ответил. Он не мог. Его тело, его разум, его воля — всё было сковано ледяной хваткой проклятия. Он видел, как его кузен Даин отдаёт приказ, и гномы Железных Холмов, забыв о вражде с эльфами, разворачиваются лицом к орде. Видел, как эльфийские лучники вскидывают луки. Видел, как Трандуил — его Трандуил — поднимает руку, и его голос, чистый и твёрдый, разносится над долиной: «Эльфы Лихолесья! К оружию!» А он, Торин, стоял и смотрел. И ничего не делал. — Ты не можешь, — шипело золото, обвивая его мысли, как удав. — Ты король под Горой. Твоё дело — сидеть здесь и охранять свои сокровища. Ты им ничего не должен. Ты никому ничего не должен. Они все хотели ограбить тебя. А теперь пусть сами спасаются. — Нет, — выдохнул Торин. — Нет, нет, нет… Он зажмурился, пытаясь вырваться, пытаясь пробиться сквозь липкую пелену, окутавшую сознание. И на мгновение — всего на одно короткое, ослепительное мгновение — ему это удалось. Перед глазами встало лицо Трандуила, каким он видел его вчера: упавшим на колени в золото, с кровью на разбитой щеке, с глазами, полными не гнева — боли. А потом другое лицо, из далёкого прошлого: в дыму и пламени, с обожжённой плотью, но с тем же выражением — любви, не требующей ничего взамен. — Торин… пожалуйста… — эхом прозвучал в памяти шёпот. И проклятие дрогнуло. Но не исчезло. Оно лишь отступило на шаг, скалясь и шипя, и Торин, тяжело дыша, открыл глаза. Битва уже началась. Он видел, как первые ряды орков столкнулись с эльфийскими копьями, как гномы Даина врезались в орочий фланг, как земля окрасилась чёрной кровью. Он видел всё это — но его взгляд, ведомый непонятной, отчаянной силой, рвался дальше. Туда, где на восточной окраине горели первые дома Дейла. Орки прорвались в город. Они текли по узким улочкам, как грязная вода, сметая всё на своём пути. Люди Барда отступали, сражаясь за каждый дом, каждую стену, но их было слишком мало, а врагов — слишком много. Крики, звон металла, грохот рушащихся крыш — всё смешалось в чудовищную какофонию. Чёрный дым поднимался столбами, застилая небо, и в этом дыму, среди горящих руин, мелькали высокие, неестественно бледные фигуры. И там, у полуразрушенной каменной стены старой колокольни, он увидел его. Трандуил. Сердце Торина остановилось. Потом ударило снова — с такой силой, что, казалось, треснут рёбра. Эльфийский король бился как загнанный зверь. Два клинка в его руках свистели, сливаясь в сплошной серебряный вихрь, и орки падали вокруг него, как скошенная трава. Он был великолепен — даже сейчас, даже после всего. Его плащ был разорван, доспех помят, волосы растрепались, но двигался он с той нечеловеческой, потусторонней грацией, которая всегда поражала Торина до глубины души. От его ударов не уходил никто. Но их было слишком много. Они накатывали волнами, давили массой, лезли со всех сторон, и с каждым мгновением сил у эльфа становилось всё меньше. Торин видел это. Видел, как замедляются его движения. Как тяжелеет дыхание. Как левая рука, та, что держала второй клинок, вдруг бессильно повисает после неудачного блока. — Трандуил! — закричал он, но крик застрял в горле, не прозвучав. И тогда из дыма выступил он. Азог Осквернитель. Бледный орк возвышался над полем брани, как ожившая глыба льда. Его лицо, покрытое уродливыми шрамами, было спокойным — жутким, неестественным спокойствием хищника, уверенного в своей победе. Он двигался без спешки, обходя павших орков и эльфов, не сводя своего единственного глаза с Трандуила. Зазубренный клинок, зажатый в его бледной лапище, волочился по земле, оставляя глубокую борозду в грязи. Трандуил заметил его за мгновение до удара. Он развернулся, вскинул клинки — но было уже поздно. Азог обрушился на него, как горная лавина, всей своей чудовищной массой. Один клинок эльфа вылетел из руки, звякнув о камни. Второй высек искры о чёрную броню орка, но не пробил её. Бледная лапища метнулась вперёд и сомкнулась на горле Трандуила. Торин видел, как эльфийский король вскинулся, пытаясь освободиться. Его пальцы вцепились в запястье орка, ноги искали опору и не находили. Азог, не сводя с него холодного, изучающего взгляда, медленно, почти лениво приподнял его над землёй и прижал спиной к каменной кладке колокольни. Высокая, бледная фигура нависла над поверженным эльфом, и в этом контрасте — чёрная броня и серебряные волосы, уродство и красота — было что-то невыносимое, режущее глаз. Трандуил задыхался. Его лицо, и без того бледное, стало белее снега. Губы раскрылись в беззвучном, судорожном вдохе, а тонкие пальцы, всё ещё сжимавшие запястье врага, начали слабеть. Азог что-то произнёс — Торин не слышал слов, но видел, как исказилось лицо эльфа, как в его серых глазах на мгновение вспыхнула боль, прежде чем смениться ледяным презрением. И Торин сломался. Не проклятие — он сам. Что-то внутри него, то, что держало его на этой стене, что шептало ему о золоте и предательстве, — всё это разом рухнуло, рассыпалось, обратилось в прах. Он слышал, как золото кричит — визжит, умоляет, угрожает, — но этот крик уже не имел над ним власти. Между ним и золотом встало одно-единственное видение: Трандуил, прижатый к стене, с пальцами орка на горле, с угасающим светом в глазах. И Торин понял — с той ослепительной, невыносимой ясностью, которая даётся лишь на пороге потери, — что всё это было зря. Золото, камень, корона, трон — всё это пыль, прах, ничто. Потому что если его не станет — если его не станет сейчас, на этой проклятой колокольне, в этом проклятом городе, — то и Торина не станет тоже. Пусть даже сердце его будет биться, пусть даже лёгкие будут дышать — он будет мертвецом. Мертвецом на золотом троне. — Прочь, — прохрипел он. И голос этот был обращён не к оркам. Не к гномам. Не к кому-то из живых. Он был обращён к тому, что сидело внутри. — Прочь из моей головы. Прочь из моего сердца. Прочь! И золото, взвизгнув в последний раз, отступило. Торин пошатнулся, ухватился за край стены. Грудь его вздымалась, как после долгого бега. Воздух — обычный, холодный, пахнущий дымом и кровью — ворвался в лёгкие, и он вдруг понял, что дышит сам. Впервые за много дней — сам. Без чужого шёпота в ушах. Без липкой плёнки перед глазами. Без яда, отравляющего каждую мысль. Он был свободен. — Дядя! — голос Кили раздался где-то рядом. — Что с тобой? Что делать? Торин выпрямился. Сорвал с головы корону — ту самую, что нашёл в сокровищнице, — и швырнул её оземь. Она покатилась по камням, звеня, как проклятый колокольчик. — Мы выступаем! — его голос, хриплый, но твёрдый, разнёсся над стеной. — Фили! Кили! Балин! Двалин! Все, кто может держать оружие! Разбирайте завалы! Мы идём на помощь! Гномы засуетились. Балин, с глазами, полными слёз, бросился к нему, что-то спрашивал, но Торин уже не слышал. Его взгляд был прикован к Дейлу. К колокольне. К серебристой фигуре, зажатой в лапах бледного орка. — Только бы успеть, — прошептал он, сжимая рукоять топора. — Только бы успеть… Трандуил… Он сорвался с места первым, даже не дожидаясь, пока разберут завалы до конца. Протиснулся в щель между камнями, раздирая одежду, и побежал — вниз по склону, через выжженную драконом землю, прямо в огонь, прямо в дым, прямо в пасть войны. Потому что тот, кого он любил больше жизни, умирал — а он ещё не сказал ему самого главного.