Свет, что обжигает сердце

Серые, вязкие туманы текли по долине, словно сама земля перед рассветом никак не могла расстаться с душным ночным сном. Холодный воздух, стекавший с вершин Одинокой горы, пах не только отсыревшей золой и древним пеплом — к этому запаху примешивалось нечто иное. Тяжёлое, густое, оно оседало на языке горькой медью и давило на виски, будто весь Эребор дышал в спину незримой, ядовитой угрозой. Бард ступал первым — неспешно, но твёрдо, как человек, привыкший доверять своему чутью больше, чем глазам. Каждый его шаг отзывался хрустом мелкого щебня. За ним следовал Трандуил — беззвучно, почти не касаясь подошвами сапог серых камней. Никто из эльфов, знавших своего владыку, не сумел бы прочесть тайну, застывшую в глубине его светлых глаз. Это был странный, горький коктейль из ядовитой тревоги, бездонной любви и той особой, ещё не осознанной до конца утраты, что приходит раньше самой потери. Лицо Владыки Лихолесья оставалось надменным и безупречным, но изнутри его точила тень страха — не за судьбу самоцветов и не за политический исход встречи. Лишь за одного гнома. Когда на гребне крепостной стены из дрожащей предрассветной мглы соткался силуэт в тяжёлой, подбитой мехом мантии, а из каменного зева горы донёсся низкий, властный и до боли знакомый голос, сердце эльфийского короля дрогнуло, сбиваясь с векового ритма. — Ты пришёл, — холодно уронил Торин. В его тоне не было ни злости, ни тепла — лишь камень и эхо подземелий. Бард замешкался, бросив короткий взгляд на спутника, но Трандуил уже шагнул вперёд, заслоняя его собой. Слова упали тяжело и без права на отказ: — Мне нужно видеть тебя, Торин Дубощит, король под Горой. Наедине. Лучник приподнял бровь, ища немого приказа. Трандуил едва заметно качнул головой, не оборачиваясь. Бард, скрепя сердце, отступил в тень скал, оставив их один на один. Ворота отворились с тяжким скрежетом, и Торин, не проронив больше ни слова, жестом тьмы пригласил эльфа войти. --- Трандуил не ведал трусости за всю свою бессмертную жизнь. Но стоило ему пересечь порог Эребора, как ледяная рука стиснула лёгкие. Он замер на мгновение, перебарывая тошноту. Дыхание перехватило не от величия гор золота, раскинувшихся у подножия лестницы, и не от неумолчного шёпота монет, трущихся друг о друга в недрах горы. В спёртом воздухе висело древнее, хищное присутствие. Оно было липким, почти осязаемым; казалось, сам сумрак здесь сгустился в форму голодного зверя, нехотя переваривающего добычу. Проклятие. Торин начал спускаться по высеченным ступеням, и пламя факелов заплясало на бесчисленных гранях драгоценной осыпи, превращая сокровищницу в бурлящее море золотого огня. Сокровищница выглядела живой. Она наблюдала, дышала и тянула свои невидимые щупальца к самому сердцу гномьего короля. Трандуил остановился, не смея приблизиться к этой пучине. — Ты… не можешь больше здесь оставаться, — выдохнул он, чувствуя, как холод иглами стекает по позвоночнику всё ниже. — Это золото отравлено. Оно не молчит, Торин. Ты слышишь его шёпот. — Глупости, — фыркнул гном, чеканя шаг по звонким монетам. — Никакое золото не смеет повелевать королём под Горой. — Оно уже повелевает, — Трандуил нагнал его, почти касаясь плеча, но не решаясь схватить. Его голос сорвался на страстный, лихорадочный шёпот: — Дракон пробыл здесь слишком долго. Эта гора… она не просто опасна. Она пожирает тебя изнутри, забирая то, за что я… — он осёкся. Торин обернулся так резко, что плащ взметнулся вихрем. Его глаза сверкнули сталью, будто эльф нанёс ему смертельное оскорбление. — Опасно? Для меня? — он горько усмехнулся, и эхо раздробило его смех на сотни злых осколков. — Это моё наследие, Трандуил. Мой дом. Мой долг. — Это твоя погибель, — безжалостно отрезал Владыка, подступая вплотную. Он заглянул в потемневшее лицо гнома так, словно пытался докричаться до того, кто заперт глубоко внутри. Голос его упал до мольбы: — Исполни обещание. Отдай жителям Дейла их долю. А остальное золото укрой. Переплавь в безликую массу, обрушь своды, похорони его в самых дальних, забытых недрах, но не позволяй ему дышать тобой. И уйди от этих подземелий. Навсегда. Гном замер. В звенящей тишине было слышно, как где-то в глубине капля воды разбивается о камень. Торин медленно повернул голову. В его глазах плескалось расплавленное золото — яркое, острое, безумное. — Ты проделал весь этот путь ради золота? — голос его был обманчиво тих. — Или… ради другого? Трандуил втянул воздух, собираясь обнажить правду — ту самую, которую прятал в груди долгие месяцы разлуки и боли. Но Торин не дал ему рта раскрыть. Хищная тень драконьей болезни уже подбросила ему нужные, ядовитые слова: — Ты хочешь камни. Белые камни, что только и милы сердцу эльфа. Вот зачем ты явился. — Глаза его сузились, а голос сорвался в гневный рык: — Ты использовал мои чувства, чтобы втереться в доверие! Чтобы в момент слабости выпросить своё сокровище! — Нет! — Трандуил рванулся вперёд, хватая его за предплечье. Пальцы эльфа дрожали. — Торин, умоляю, послушай! Это не ты говоришь! Проклятие водит твоим языком, как марионеткой, проснись! Договорить он не успел. Торин вырвал руку. Воздух рассекла тяжёлая, хлёсткая пощёчина. Голова Трандуила мотнулась в сторону — удар, нанесённый всей силой гномьей длани, пришёлся аккурат по старому ожогу. По той самой ране, что оставило пламя Смауга, когда Владыка Лихолесья, наплевав на союзнические распри, пришёл спасать народ Эребора от гибели. Боль вспыхнула ослепительной молнией, но куда страшнее была её сестра — неожиданность. Трандуил покачнулся. Ноги потеряли опору в предательском потоке золотых кругляшей, и он рухнул на колени, взметнув облачко пыли. Иллюзия, что веками скрывала уродливый след ожога, дрогнула, истончилась и с тихим звоном осыпалась, обнажив багровую, искалеченную плоть. Торин навис над ним чёрной скалой. Он смотрел сверху вниз, но не видел — ни боли, ни шрама. Золотая пелена застила его разум. Резким движением он схватил эльфа за серебристые пряди волос и дёрнул вверх, заставляя выгнуть шею. — Ты думал, я не замечу? — прошипел он в самое ухо, обжигая дыханием. — Думал, я слеп? Что любовь застелила мне разум, и я не увижу, как ты тянешь свои длинные пальцы к моему наследству? Ты жаждал лишь своего эльфийского хлама! Трандуил вцепился ослабевшими пальцами в его запястье, пытаясь убрать стальную хватку от корней волос. Тщетно. — Клянусь всеми сокровищами Эребора, я был глупцом! — цедил Торин, приблизив лицо почти вплотную. — Слепым глупцом, очарованным твоей холодной красотой. Но теперь я вижу, кем ты являешься на самом деле. Перед глазами эльфа всё плыло. Боль в обожжённой щеке смешалась с другой, той, что разрывала грудь изнутри. — Отпусти… — только и сумел вымолвить он пересохшими губами. — Я хочу слышать правду, — прорычал гном. — Хотя зачем? Я знаю её сам. Ты всего лишь вор. Лживая… — Торин… пожалуйста… — НЕ СМЕЙ ПРОИЗНОСИТЬ МОЁ ИМЯ! Звериный рык прокатился под каменными сводами. И в тот же миг тяжёлые двери сокровищницы распахнулись с грохотом. В проёме стояли трое. Кили, бледный как полотно, отпихнул засов и застыл на мгновение, осознавая увиденное. Фили и Балин едва не налетели на него со спины — и замерли тоже. Перед ними развернулась картина, от которой кровь стыла в жилах: их король, их гордый дядя и друг, держал эльфийского владыку за волосы, словно жалкого пленника, стоящего на коленях в груде золота. По искалеченной, вновь открывшейся ране на скуле Трандуила стекала алая дорожка, и тяжёлые, тёмно-рубиновые капли срывались вниз, пачкая монеты. — ДЯДЯ! ХВАТИТ! — заорал Кили, бросаясь вперёд и отталкивая Торина плечом. Балин, не медля ни секунды, схватил Дубощита за плечи и с неожиданной для старика силой развернул к себе лицом. — Опомнись! Что ты творишь?! — в его дрожащем голосе звенели слёзы. — Это не враг тебе! Не враг, Торин! — Он лгун, — прорычал тот, сжимая кулаки. — Искусный обманщик. И дешёвая подстилка, возжелавшая моего богатства. Балин побелел, будто сам получил удар под дых. Морщинистое лицо его исказилось болью. — Король под Горой так не говорит, — произнёс он тихо, но с металлом. — Ни о ком. И уж тем более — о том, кого он любит больше жизни. Торин вырвался с глухим рычанием. — Выведите его прочь, — велел он, отступая во мрак, словно раненый зверь в логово. — Или я прикажу заковать его в кандалы и брошу здесь — прямо в сокровищницу. Пусть станет частью моих богатств, раз так жаждет их. Сердце Владыки Леса — трофей не хуже Аркенстона. Балин закрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая слеза. Фили и Кили, не сговариваясь, бережно подхватили Трандуила под руки. Эльф не сопротивлялся. Он даже не взглянул на своего мучителя. Лишь один раз, когда до его слуха донеслось страшное слово «трофей», губы его дрогнули в беззвучной, полной смертной муки усмешке. Слёзы, чистые и прозрачные, стояли в его глазах стеной, но не упали. Ни одна. Не здесь. Не при том, кто только что превратил его сердце в горсть пепла.