Свет, что обжигает сердце

Он вышел из-под каменного зева Одинокой горы, и ледяной предрассветный воздух ударил в лицо, словно клинок. Трандуил глубоко, судорожно вдохнул — но дышать легче не стало. Напротив: боль, загнанная внутрь усилием воли, рванулась наружу, заполняя грудь свинцовой, удушливой тяжестью. Свежая рана на щеке ещё кровоточила, и ветер прикасался к ней, как раскалённая проволока. Бард, ожидавший у каменной осыпи, рванулся навстречу, едва завидев пошатывающуюся фигуру Владыки. Пламя факела на стене выхватило из темноты неестественно бледное лицо эльфа, и лучник осёкся на полуслове. След удара был страшен: багровый, мгновенно вспухающий рубец наискось пересекал левую скулу, прямо по старому, застарелому ожогу, скрывать который больше не было сил. Иллюзия рухнула, и теперь любой мог видеть то, что Трандуил прятал веками. — Кто это сделал? — голос Барда прозвучал глухо, с плохо скрытой угрозой. Эльф молчал, глядя куда-то сквозь него, в серую мглу, стелющуюся по долине. Лишь пальцы, сжимавшие край плаща, побелели от напряжения. — Милорд? — Бард шагнул ближе, пытаясь заглянуть в глаза. Трандуил медленно поднял голову — и лучник невольно отступил. Перед ним стоял не тот надменный и сдержанный король, которого он знал. Лицо эльфа исказила не боль и не горечь — хотя они ещё прятались в глубине зрачков. Нет, теперь черты Владыки Лихолесья застыли в маске ледяной, убийственной ярости. Такой холодной, что, казалось, сам воздух вокруг начал потрескивать от напряжения. — Готовься к войне, Бард, убийца дракона, — голос Трандуила был тих, почти ласков, но в нём звенела древняя, беспощадная сила, накопленная за тысячелетия правления. — На рассвете Торин Дубощит будет мёртв. --- Когда тяжёлые створки дверей с гулким стоном захлопнулись за Фили, Кили и Балиным, унося с собой звук шагов и обрывки встревоженных голосов, тишина обрушилась на плечи Торина почти физическим грузом. Она была не пустой — напротив, густой, вязкой, сотканной из потрескивания факелов и отвратительного, липкого шёпота, который, казалось, источали сами горы золота. Факелы чадили, роняя дрожащие тени на стены. Золото шептало, переливалось, дышало. Сердце колотилось в груди, словно птица, бьющаяся о прутья клетки, — слишком быстро, слишком громко. Но самым страшным была не тишина. И даже не шёпот. Рука. Та самая рука, что нанесла удар, до сих пор горела. Не просто саднила — она пылала, будто Торин приложил ладонь к раскалённому металлу. Он опустил взгляд: пальцы дрожали, на костяшках выступила кровь, своя или чужая, он не знал. Гном сжал кулак, попытался стереть, раздавить само воспоминание о движении — но оно не стиралось. Оно врезалось в память, как клеймо. — Он заслужил это, — прошелестело откуда-то сзади, из темноты, вкрадчивым, обволакивающим тоном. Торин вздрогнул и резко обернулся. Никого. Только золото, холодно блестящее в свете огня. — Он лгал тебе, — продолжал шелест, рождаясь словно внутри самой черепной коробки. — Он жаждал лишь камней. Тех белых побрякушек, что милы его эльфийскому сердцу. Не тебя. Никогда не тебя. — Замолчи, — выдохнул Торин, и собственный голос показался ему чужим, хриплым. Шёпот не умолк. Он перетекал из одного угла в другой, смешиваясь с эхом капели, шелестом монет. Он обвивал мысли, как горячий дым, липкий и ядовитый, и вскоре уже невозможно было понять, где кончается его собственный страх и начинается этот голос. Он шагнул вниз, в море золота. Каждая монета под подошвой звенела насмешливо, будто хихикала. Взгляд скользил по бескрайним золотым россыпям, и каждый отблеск факельного света казался прищуренным кошачьим глазом, вспышкой драконьей чешуи. — Ты не лучше него, — сказал вдруг другой голос, тихий, но твёрдый, пробившийся сквозь золотую пелену. Собственный. Настоящий. — Ты поднял руку на того, кого… Торин стиснул зубы так, что желваки заходили ходуном. Не думать. Не произносить. Не вспоминать, как впервые увидел его без короны и ледяной брони — усталым, сломленным, настоящим. Как тот смотрел иначе: не как король на короля, а как… Нет. Нет! — Он предал меня, — сказал Торин вслух, чтобы заглушить крик собственного сердца. — Ради своего леса. Ради… Слова упали в пустоту и не вернулись эхом. Они звучали фальшиво, жалко. Убеждали кого угодно, только не его самого. Перед глазами вновь вспыхнуло: Трандуил падает в золото, взметнув облако пыли. Шрам на скуле, тот самый шрам, который Торин столько раз целовал в темноте, проступает сквозь разорванную иллюзию, алый, уродливый, живой. А в глазах — не гнев, не ненависть. Удивление. Боль. Взгляд, полный такого пронзительного, незаслуженного недоумения, что Торин почувствовал тошноту. Так на него смотрели лишь однажды — много недель назад, когда эльф впервые признался, что… Торин обхватил голову руками и с силой сжал виски, пытаясь физически вытеснить воспоминание. — Он лгал! — взвизгнуло золото, и в голосе этом послышались интонации дракона — рокочущие, жадные, скрежещущие. — Каждым словом, каждым прикосновением! Он — эльфийский плут, вор, явившийся за твоим наследством! Гном задыхался. Воздух сокровищницы казался густым, маслянистым, пропитанным чужой волей. Торин попытался вдохнуть глубже, но лёгкие обожгло, словно он глотнул дыма. Он вспомнил глаза Балина. Не осуждение — куда страшнее. Ужас. Седой гном смотрел на него так, как смотрят на безнадёжно больного, на одержимого. — Я… не… чудовище, — выдохнул Торин, чувствуя, как дрожат пальцы. Но перед мысленным взором вновь и вновь прокручивалось одно и то же: его собственная ладонь рассекает воздух, бьёт наотмашь — и не куда-нибудь, а именно в ту самую щёку, изуродованную пламенем Смауга. В ту щёку, которая пострадала, когда Трандуил заслонил его, совсем ещё юного принца, от драконьего огня в тот страшный день падения Эребора. Закрыл собой, не думая о союзах и былых обидах. Торин, пошатываясь, опустился на каменные ступени. Горло перехватило спазмом. Ему до дрожи хотелось позвать кого-нибудь — Балина, Фили, Кили, — лишь бы рядом оказался кто-то живой, кто разорвал бы этот проклятый шёпот. Но страх был сильнее. Страх, что они увидят его таким — видят не короля, а жалкую тень, в которой прорастает то же безумие, что когда-то сожрало его деда и отца. — Ты поступил правильно, — вновь зазмеился шёпот, ластясь к самому уху. — Если он не с тобой — пусть станет ничем. Пусть исчезнет. Пусть умрёт, если понадобится. И тогда золото останется только твоим. Навсегда. Торин выдохнул и медленно закрыл глаза. Провёл ладонью по лицу, стирая холодную испарину, и спросил — уже не зная, к кому обращается, к себе или к тому, кто нашёптывал ему из тьмы: — Если он мне безразличен… если он лишь враг… то почему тогда так больно? Ответа не было. Только глухой, тяжёлый звон монет да чернота, подступающая к краю сознания. Он слышал эхо. Далекое, но разрывающее сердце: «Это не ты, дядя!» — крик Кили. «Он не враг тебе… Он тот, кого ты…» — дрожащий голос Балина, осёкшийся на полуслове. И совсем близко, словно из другой жизни: «Торин… пожалуйста…» Гном со стоном сжал голову руками, впиваясь ногтями в кожу, будто надеялся выцарапать из памяти этот шёпот. Но не мог. Ни голоса, ни взгляда, ни того, как дрогнули губы Трандуила, когда он понял, что больше не может верить. Что его любовь разбилась о золотую стену безумия. — Что я наделал? — прошептал Торин едва слышно, вмиг охрипнув. — Ты сделал то, что должен, — мгновенно отозвался шёпот, обретая знакомые, почти ласковые интонации. — Он — враг. Жадный эльф. Он использовал тебя. Он заслужил унижение. Он будет опасен, если останется в живых. Торин резко встал. Пошёл к трону, но каждый шаг давался как в трясине. Золото чавкало под сапогами. Пока одна мысль не пронзила сознание молнией. Если он придёт с войной. Если захочет мести. Если действительно пожелает его смерти… Сердце стиснуло так, что Торин согнулся пополам, прижав кулак к груди. — Трандуил… — вырвалось у него, и он сам не заметил, что произнёс имя вслух. — Не приходи… не надо… умоляю… Но золото в ответ лишь тихо, утробно рассмеялось, заставляя монеты звенеть. А снаружи, в серых предрассветных сумерках, войско Лихолесья уже затягивало тетивы луков.